Моля зверя о любви

Плеск воды звучал громче, чем всегда. Набирая в ладони холодную, но чистую и свежую воду из ведра, которым начерпал себе влаги из глубокого колодца, Сяо Синчэнь нисколько не изящно умывал лицо, скорее хаотично расплескивая воду по лицу, рукавам и груди, нежели прилично умываясь. Он погружал ладони в воду снова и снова, умывался ледяной водой, тер затылок, пропускал пальцы сквозь волосы в зоне висков и лба. Ему было… душно, в груди теснило, а сердце заходилось в радостном волнении. Он был так взволнован, так счастлив, что радость эта перекрывала все испытанные им мучения, все минутные допущения его противоречивых растерянных помыслов, когда он желал, чтобы Сюэ Ян где-то оступился, тем самым дав ему самому больше оправданий. Нет, к черту всё это, к черту! Быть счастливым от осознания прелести этого человека, его полного тайн сердца, скрытого и одновременно распахнутого сердца, понимать, насколько он великолепен… да, это было лучше, значительно лучше. Это вдыхало в душу столько счастливого волнения, такого радостного, такого трепещущего, что Синчэнь никак не мог сдержать этой радости, она пробивалась через его сводящую скулы улыбку, через сияние в его глазах, румянец на его щеках, выражение лица, которое не иначе как глупым не назовешь. Он был… он словно порхал над землей в фантастической легкости пера или даже самого воздуха, он казался себе таким легким, словно с него упали тяжелые гири, вес которых всё время тянул его вниз. Упираясь спиной в колодец, Синчэнь закрывал лицо ладонями и никак не мог удержать свою счастливую улыбку, его губы обратились против него и не желали подчиняться. Как же… счастлив он был, просто немыслимая роскошь опьяняющей душу радости! И так хорошо, так хорошо, что хотелось, как кот, извиваться на теплом песке, мурлыкать и вытягиваться, баловаться в счастье своей свободы. А глаза, какие же у него были глаза! Радостные, сияющие, счастливые, с переливающимся влажным отсветом, яркие и фанатично влюбленные. И взгляд их выражал эту влюбленность, он смотрел, но не видел внешнего, а видел что-то внутреннее, что, собственно, и отражал, почему и блеск их был таким… словно сияние драгоценного камня. Сяо Синчэнь и сам не отдавал себе отчета в своих эмоциях, потому что они подхватили его и несли, а он это контролировать никак не мог. Он был готов раствориться в этом, утонуть, упасть, расправив руки, так он был счастлив. Он и сам думал: «А почему я так счастлив?» — но облачить это в слова не мог, так как весь был в чувствах, и чувствах настолько сильных, что сам он слабел перед ними и находил в этом величайшее удовольствие. Будь сейчас Сюэ Ян рядом, и он бы отдался им всецело, им и ему, потому что счастливый человек забывает обо всем на свете, попав в свет совсем иной, тот, который не подразумевает ни долгих размышлений, ни тем более страдания. Быть счастливым, купаться в этом счастье и отдавать ему всего себя — вот что это было за состояние. И ведь понятно было, что именно сам Сяо Синчэнь усиливал это состояние, он сам, масштабом и силой своих в этот момент полностью открытых чувств, своего распахнутого сердца, раздутого, как легкие, которые наконец-то сделали полный вдох на весь объем грудной клетки. В ней ветер так свободно гуляет, в ней растут и завиваются цветы, в ней светит солнце и пульсирует влюбленное сердце, пульсирует так, как радостью и счастьем заливаются птицы, весело распевая песни в период весенней любви. «Люблю его, — думал Сяо Синчэнь, — о, как я его люблю, как не заслуживаю я его любить и как хочу любить всегда! Даже отрекись он от меня, но как же я счастлив, что познал такие чувства, что мое сердце так бьется! Я и не знал, что сердце может биться вот так. А только ли мое? Может, это только мое так бьется? Да нет, нет же. Но не у кого спросить, а так хочется об этом рассказать!» Ему и правда хотелось, потому что сердце пело и голос порывался поддержать его в этом, как флейта — пение жаворонка. Заклинателю хотелось говорить об этом, рассказывать с тем же восторгом, с которым ребенок говорит о том, что его впечатлило, говорит эмоционально и горячо даже о самых простых вещах, но в его глазах они настолько фантастические, что он не может удержать чувств. А вот взрослый человек в таком порыве окунается в грезы собственной души, он вдыхает спокойный ветер и рассказывает о штиле над морской поверхностью, он вдыхает бушующий ветер и рассказывает о буре, которая поднимает волны. Сяо Синчэнь же вдыхал очень взволнованный ветер, тот, который пронизан солнечным светом и который несется над морскими водами, взбивая пену на растущих волнах. Что случается, когда ветер и бриз встречаются? И Синчэню хотелось влиться в эту воду, нестись вместе с волнами к скалам, разбиваться о них брызгами молочно-белой пены, которая сладко стекала бы по не менее белому телу, лопаясь на нем крошечными пузырьками. Он видел это тело словно из белейшей пены, лежащее на скалах и греющееся под солнцем. Морские волны омывают его, вливаются между ног, ласково накрывают живот и грудь — словно поцелуй — чтобы потом, отходя, слизать соль своих же поцелуев с этого тела; убывая назад, словно руками огладить, слегка надавив. Волны, которые вливаются между белеющих бедер, лаская всё, что смогут облизать своей соленой влагой… — Ах… — Сяо Синчэнь даже сжал веки, пытаясь отогнать дивное видение. — Нет же, оставь, оставь… «Не оставляй…» Он не мог лгать себе, и шепот, льющийся изнутри, не давал ему так нелепо обманываться. «Да, Синчэнь, прямо между этих белеющих бедер, таких белых, как морская пена, таких же сводящих с ума, как и вид самого тела, нежащегося под солнцем на теплых скалах прогретого камня. Волны, которые несутся проникнуть между них — ведь это ты сам, верно? Стать океаном и окружить собой те скалы, заставить ветер никогда не нагонять туч, дабы солнце сияло постоянно и он выходил бы из глубин под ним погреться. А ты был бы волнами, которых нечего стыдиться, которых пускают между своих ног, пускают залить всего… белой пеной. Пеной ведь, да?» Проявив знакомое упрямство Сяо Синчэнь издал низкий грудной звук, похожий на стенающий вой, но короткий, и измученно уронил голову себе на колени. Вода стекала с его волос, впиталась в его одежду, и если бы мог, он бы опрокинул целое ведро воды на себя и так и остался бы сохнуть под солнышком. Хочет… как же сильно он его хочет, желает его, бредит им. Он был так влюблен, и это так усиливалось, что всего одна капля счастья, но связанная с Сюэ Яном, обращалась в душе Синчэня в целые моря, взволнованные и шумные, стремящиеся к каменным берегам, где ждал «он». Стремиться к нему зажигало в сердце пламенные огоньки, зажигало сами звезды, и они были похожи на тысячи одуванчиков, таких радостно желтых и ярких, как само солнце. Тысячи таких солнышек сияли в небесах его души, а радость, радость, бьющаяся внутри, буквально рвалась из груди, так сильно билось сердце! Обожание Сюэ Яна переходило всё новые и новые границы, и речь была даже не о том, что хоть и угрожал, но не изменил, а… в сущности самого юноши. Каким-то фантастическим образом Сюэ Ян по-новому раскрывался в душе Синчэня, которая лелеяла его, как драгоценный цветок, который вот-вот пышно распустится, являя ту заложенную еще в семечке красоту, которой просто нужно время, чтобы явить себя. Именно так душа Сяо Синчэня и опекала облик и сущность Сюэ Яна, который всё больше раскрывался, вновь являя то, что могло понять только влюбленное в него сердце. Так как же Синчэнь его понимал? Он чувствовал течения больше глубокие, нежели поверхностные, Сюэ Ян раскрывался в нем, как человек хоть и упрямого, но довольно честного характера, верного прежде всего своим принципам. Он мог пойти на измену, но принцип уже собственного понятия любви ему это не позволил. Значит он очень серьезен в отношении Синчэня, настолько, что даже видя осуждение в его глазах и отчаявшись своей ошибкой, решился не на слабость, а на большую силу, которую проявил в принятии этого осуждения и сохранении негласно установленных границ. Действительно, кто, кто признается в чувствах, пойдет гасить пламя страсти к другому, кто так поступит? Сюэ Ян не мог так поступить… не в случае с этим человеком. Слепая страсть самая упрямая, и помня о том, что чувствовал, когда они были вместе или когда терзались друг другом, Сюэ Ян не стал разменивать это чувство, а решился не отступать от него, решился сберечь его нетронутым и неразбавленным. Да, он упрям, он очень, очень упрям! Но вместе с тем до чего же он нежен и раним, он так слаб, когда его сердце полностью открыто. И… как же жаждет это сердце любви, насколько на самом деле оно хочет любить и быть любимым! Да, быть любимым, до безумия, до изнеможения, до помутнения рассудка. Любить так, чтобы забыть всё, любить так, чтобы видеть всё! Ни один из них никогда даже не приближался к именно такому состоянию чувств, но вкусив его, вместе с первым вдохом дыхания друг друга впустив его в себя, уже не могли повернуть время вспять. Они вдохнули огонь из глубин друг друга, и пламя это разлилось несущимися сломя голову водами их крови, вырвалось из горла будоражащими душу криками, излилось из недр трепещущих частей тела, взволновалось хаосом несдержанных и влажных поцелуев искусанных и пылающих словно ликорис губ. Оно охватило, пленило, взяло в заложники то, что само радостно неслось навстречу, само бросилось в объятия и схватило в ответ. Объятия такие сильные, что впору задохнуться, смешанный пот плотно прижатой кожи, источаемый ею жар, биение сердец навстречу друг другу, такое сильное, словно они бились сквозь прутья ребер, дабы слиться в один пульсирующий комок. И еще один комок, такой же пульсирующий, но соединённый, там, внизу, где двое стали единым, где сталкиваясь все равно бились навстречу друг другу в невероятной влаге и жаре. И так скользко, так влажно, так страстно и глубоко. И жарко, просто невыносимо жарко, но жар этот странный, он разгорается в очень глубоком нутре и словно разливается по всему телу. «Жарко… — шептал тогда Сюэ Ян, когда они, будучи лицом к лицу, двигались навстречу друг другу. — Жарко, очень жарко. Я сейчас сгорю, весь оплавлюсь. Выпей меня всего, когда я растаю, слижи меня со своих пальцев и губ, слижи меня…» Он шептал, а сам целовал его губы, втягивал их и сосал, танцуя с языком Синчэня, порой втягивая и его, страстно обсасывая и облизывая, задыхаясь от его движений в своем рту, задыхаясь от жадности и невозможности всецело поглотить эти сводящие его с ума ощущения. «Я буду биться в тебя, сколько захочешь, — более неразборчиво, так как был не в себе и по другой причине, бормотал Синчэнь. — Кончай, кончай не переставая. Я буду биться до тех пор, пока тебе нечем будет излиться, пока ты не потеряешь себя так, чтобы быть всецело моим… во мне… и со мной… единым… одним целым…» Сердце Сюэ Яна заходилось в безумном биении от этих слов, он раскрыл себя всего для этого человека, раскрыл настолько, что сам поразился этому. Он никогда… никогда не испытывал настолько неописуемых ощущений, неописуемых даже себе самому. То, что происходило в ту ночь, происходило за пределами известного мира, потому что произошло столкновения миров совершенно иных, скрытых от солнца и луны, но не от Вселенной. Двое… стали единым, и не только телом — раскрылись две души и слились в такой сияющей воронке, которая перевернула души вверх дном, звездным ветром ворвавшись в пустующие уголки сердца и заполнив их собой, стекая по нему расплавленным сверкающим медом алого цвета, стекая страстью немыслимой для тех, кто знал лишь плотскую любовь. О нет, в ту ночь случилось гораздо большее, время остановилось, миры поглотились друг другом и, забавляясь, сошли с ума, бушевали как бурей, так и нежностью, сражались и ласкались, разогревались и таяли, стекая и слизывая то, что текло. Горячий язык, идущий вверх от живота, огибающий грудь и, изогнувшись, облизавший ключицу, повернув вновь, к шее, которую обожгло еще большим жаром, а взрыв произошел тогда, когда губы стали целовать и посасывать в местечке под ушком, кусая раскаленную мочку и одновременно шепча что-то неразборчивое. Брови Сюэ Яна надломились, глаза его были закрыты, а душой он плавал в бесконечных водах того океана чувств, который поглотил его, утащил на самое дно и объял собой так, что стал всецело владеть им. Та ночь не имела себе равных, и равных иметь никогда не будет. Никто… никто не проникнет в его душу так, как Сяо Синчэнь, и никто так не сведет с ума заклинателя, как Сюэ Ян. Два мира, две стороны луны, и каждая объята пламенем, трепещущая снаружи и внутри. Когда Сюэ Ян трепетал, это было видно; когда Сяо Синчэнь трепетал, это могло только ощущаться. Он прятал дрожь своей души, почему и ощутить её мог только тот, кого он к себе подпустит. А вот Сюэ Ян дрожал внешне, и видя этот трепет, Сяо Синчэнь не мог противостоять и впускал его в себя, сдаваясь на милость тому страстному трепету, который обещал наслаждение, много наслаждения. Он обещал… всё. И ради этого «всего» ты отречешься от всех вспышек, которые ранее считал для себя «всем»… А что же чувствовал Сюэ Ян, чем для него была и стала та ночь, что он, такой достаточно ранимый гордец, можно сказать впервые в жизни терпел чьи-то капризы, а не заставлял терпеть свои? Та ночь… подобных ей он не знал. Это был… жар, шелка которого скользили по телу влагой, это был огонь, который он пил из чаши требовательного поцелуя, это был трепет, который поднимался в спящем вулкане его глубокой чувственности. Чтобы охватить и понять весь спектр эмоций Сюэ Яна, нужно было понимать, каким он был, и что он, мужчина, прежде не знал ни одного мужчину… именно принимая его. Любил других — да, но сам не отдавался, хотя с возрастом всё больше и больше подобные мысли овладевали им, и он совсем не понимал почему. Порой его, словно хищника скрытого во тьме своих владений, можно было обнаружить трепещущим и обнаженным, буквально полыхающим от жара, который некому было унять. «Мужчину… — влажно шептали его губы. — Мужчину, мужчину, какого угодно… но мужчину…» Состояние, в которое он буквально проваливался в достаточно редкие минуты подобного забвения, можно было сравнить с лихорадкой, которой нужно было или переболеть, или… вылечить самостоятельно. Возлежа на подушках, скользя по ним движениями своего тела, он, обнаженный и полыхающий умолял о том, на что сам не решался — отдаться мужчине. В его понимании это было похоже на зов, кто-то звал его, а он отвечал, и чем больше лет проходило, тем невыносимей было это претерпевать. Он, такой чувственный и пылкий, изнемогал от этого невыносимого жара, он продолжал любить, но никак не мог этим насытиться, и всё чаще уводили его ноги от того, чтобы привести себя к тем, кем можно просто овладеть. Мысленно Сюэ Ян почти сходил с ума, он жаждал чего-то совершенно нового для себя, жаждал, потому что в этом был его внутренний зов. Он… чувствовал это наводнение внутри себя, чувствовал, как этот яд всё выше и выше подбирается к вершине глубокой чаши его души и плоти и вот-вот изольется в бесконтрольное течение, которое подхватит его, уже безвольного, и унесет в последствия того, что будет ждать его после принятого решения. Но он решил ждать. Он не мог в достаточной мере описать для себя эти ощущения, но он решил ждать. Ждать чего-то такого, что сказало бы ему, поведало, прошептало. Он смотрел на людей, пытливо всматриваясь в те тайные закрома, что скрывали их глаза, но понимал, что совершенно ничего не чувствует. Они были для него как блеклые тени, практически призраки, идущие рядом и одновременно проходящие через него. Не имея возможности излить свои чувственные терзания, он влился в культуру шибари, которая немного превозмогала его потребности и частично удовлетворяла то эмоциональное давление, которым давило на него собственное тело. Обездвиженным и беспомощным он чувствовал себя еще более возбужденным и… желание, дабы им овладели, росло еще больше. Это дало ему понять, что желание нисколько не угасло, оно растет, оно требует, и уже совсем скоро начнет ему приказывать. Он… не может, он больше не выдерживает, этот глубинный зов преобладает над ним всё больше, Сюэ Яну всё сильнее хотелось слиться в этом загадочном для него экстазе с мужчиной, но как тот, кто дает собой овладеть. Он в какой-то мере даже побаивался этого, внутренне ощущая, что именно в этом скрывается что-то такое, что и не дает ему покоя. Он не мог пойти и сделать это с тем, кто просто не был бы ему противен или кого бы он считал милым, или забавным, или просто красивым. Потому что в этом не было за что зацепиться, это всё были бы сразу же перевернутые страницы, а он этого не хотел. Слишком уж… сильной была эта потребность, чтобы вот так её решать. Он… ждал, он очень долго ждал. Но у всякого ожидания есть свой предел, и можно сказать, что в тот момент, когда он практически достиг той самой границы, которую уже устало был готов пересечь, он вдруг увидел то, что мгновенно потревожило его чувства. Этот мужчина… не был чем-то запоминающемся, чем-то таким, что не дало бы о себе забыть. Он был… неловким и наивным, до смешного робким и неуклюжим. Даже его одежда белого цвета как ничто иное указывала на то, что, как снаружи его легко было бы запятнать, то так же легко ударить чем-то и внутрь, причинив ему боль. Белый цвет запятнает что угодно, как и душу честного, доброго, наивного человека. Потому что они редко когда умели защищаться, эти наивные глупцы, блаженные глупцы, а именно так этот человек и выглядел. Беспомощным, наивным… жутко наивным. Сюэ Ян облизал улыбающиеся губы. «Ну так, на один раз бы сошло», — подумал он, на деле же совершенно иначе расставив для себя приоритеты. В этом человеке он прежде всего увидел невинность, никем не тронутую невинность. И это его сильно взбудоражило, даже слишком. Он пришел к мысли, что прежде никогда не думал в таком ключе, сделать это с тем, для кого подобное тоже было бы впервые. А он был уверен, что этот человек совершенно безгрешен плотью, потому что… — Ах, до чего же светлое лицо, — не без улыбки сказал он, склонив голову и упираясь щекой в костяшки пальцев. — Он похож на молодую лань, чьи ноги подкашиваются от малейшего дуновения ветра… или на молодого оленя, который осторожно несет свои чувствительные в весеннюю пору рожки, дабы нечаянно не задеть ими веточки и листья. Несмотря на глупую неуклюжесть и постоянные извинения, от этого человека веяло благородностью и определенным воспитанием, может, даже манерами. Что-то в нем было такое, что указывало на время, проведенное внутри отдаленного от социума клана, потому что этому человеку явно не слиться с толпой, и он явно в ней новичок. Даже его осанка, походка, движения — всё указывало на принадлежность строгому воспитанию, которое вылепило из него то, чем он реагирует на окружающий его мир. Благородный господин? Нет, что ему делать на рынке. Сбежавший царский сынок? Тоже нет. При нем был меч, он его даже не прятал. До чего же глупо. Этот человек был настолько приметным, что это казалось злорадно смешным, а не по-доброму потешным. Он словно упал с неба, этот неуклюжий молодой мужчина, стал на подкашивающиеся ноги, потеряв крылья. Вот и вся неловкость, в то время как всё совершенство проявило бы себя в полете. И вот Сюэ Яну стало интересно, а в чем же этот молодой господин был бы совершенен? Неужели в письме или стихосложении, музыке или чтении? А может… Присматриваясь к нему более пристально Сюэ Ян расслабил лицо, поскольку его уже не смешила неуклюжесть этого человека. Он стал смотреть на него иначе, практически прожигая взглядом, если не сказать, что… пожирая. Чем больше смотрел, тем сильнее в нем что-то полыхало, выливаясь через чувство жадности и превосходства. Он увидел слишком очевидную невинность, он увидел блаженного дурака, у которого можно отнять всё, что душе угодно. Его легко будет ограбить, легко будет обмануть… завести в ловушку. Достаточно быть милым и улыбаться, взять его за руку и повести за собой. Этот человек не сможет сопротивляться, он… послушно пойдет следом. А значит завести его можно будет куда угодно… Кадык Сюэ Яна дернулся, он сглотнул немного вязкую слюну. Что бы он ни думал, а страсти внутри него самого начали кипеть немалые. Он вдруг сам стал беспомощным, безвольно очаровавшись своей нарастающей фантазией, он закипел и задрожал мелкой дрожью. Был бы это полумрак, глаза бы его сверкнули как темные бриллианты, и дрожь бы застигла врасплох того, кто это бы увидел. Теперь лицо Сюэ Яна уже не было расслабленным, оно напряглось, взгляд стал темным, опасно сосредоточенным. Он… перестал понимать, и глубокое внутреннее возбуждение всё больше одолевало его. Он вдруг ощутил как голод мучавший его столько времени стал практически невыносимым, а так бывает только тогда, когда еда прямо перед глазами. Просто протяни руку и возьми… «Просто протяни руку и возьми… — вторил он своим мыслям, смотря на этого человека. — Оно само пришло. Как же не взять?..» Сделав первый шаг хищник уже не остановится. Пока он выжидает, еще есть возможность того, что он откажется от охоты. Но когда он после долгого наблюдения сделал шаг, остановить его азартный пыл и хищное голодное вожделение практически невозможно. Сюэ Ян спрыгнул с окна на крышу, славировал на пыльную улицу и пошел, делая твердые уверенные шаги. Он почти чувствовал запах этого человека, этой дивной молочной реки, извивающейся прямо перед его глазами. Как манили его те легкие волны, поднимающиеся над её гладью, так трепетали рукава того человека и его белый подол. Он стал для Сюэ Яна настолько желанен, что юноша даже перестал пытаться укладывать это в своей голове. Довольно. Хватит думать. Уже давненько не было ничего, что его бы так растревожило… Вблизи этот человек показался ему более красивым, чем издали, юноша четче рассмотрел черты его лица и увидел ту самую осторожность во взгляде, которая не угадывалась в движении тела. Да, это была сильная отличительная черта, намекающая на определенный вид деятельности, и в контрасте с его не лишенным красоты лицом эта осторожность в глазах выглядела… ну, она слегка сбивала первое впечатление, заставляя сомневаться в собственной правоте. Он… не выглядел напуганным, как и растерянным, но и не был напряжен. Он был… именно осторожен, он тоже смотрел, незаметно пронизывая этим своим осторожным взглядом. И почему-то Сюэ Ян почувствовал себя… дураком, словно это его самого обманули, точнее, что он сам обманулся. Однако это чувство быстро сошло на нет, когда он понял, что этот человек позволяет себя, столь осторожного, завести в сети. Его и правда легко было поймать на крючок доброты и хорошего притворства. В его глазах Сюэ Ян видел тепло, когда он улыбался ему, этому незнакомцу. Он сразу понял, что тому очень понравилась его улыбка, и на автомате улыбнулся этой мысли, причем улыбнулся искренне, широко и слегка прищурив взгляд. Незнакомец оторопел немного, его сухие губы приоткрылись. Он… словно был застигнут врасплох, но тут же ответно раскрылся, мягко и тепло улыбнувшись. А вот Сюэ Ян был растерян. Уже давненько он не ощущал за собой желания кому-то так искренне улыбаться, во всяком случае довольно долго не было вещей, которые вызвали бы в нем наплыв чувств. И ведь не первый раз по чьим-то глазам видит, что его улыбка нравится, так почему же это его так… растревожило? Этому человеку он захотел улыбнуться сам, словно наслаждаясь его искренней реакцией. Да, она была абсолютно искренней, без тени притворства. «Дурачок, — Сюэ Ян уже мысленно потирал руки, всё сильнее забавляясь этой постепенно углубляющейся игрой. — Ты не избежишь того, чтобы не стать моим…» Постепенно, постепенно окутывая собой, опутывая словами, мимикой и улыбкой, звуками голоса и взглядом, полным приглушенного сияния, Сюэ Ян всё ближе и ближе подходил к этому человеку, видя, что тот всё равно осторожничает. Он ему явно нравится, но осторожность не покидает этого человека. Просто удивительно, что он оставался настороже во время мимических и физических уловок, но попался на обыкновенное «ой, что это там?» «Попался, — тон мыслей Сюэ Яна стал более темным, когда он подкинул немного наркотика в его чашу. — Теперь ты мой…» Где-то в глубокой чаще ночного леса без единого звука грома вдруг начал идти дождь. Капли зашуршали по листве, словно белый шум накладываясь на мысли. Когда идет дождь, тьма леса не настолько глубокая, но из-за звуков дождя невозможно различить иные звуки, и всё, что остается, — это лишь замереть, выжидая, когда дождь закончится. Можно сказать, именно таким дождем для Сяо Синчэня стал тот наркотик. Он не лишил его разума, не овладел его волей так, чтобы усыпить сознание. Он просто приглушил то, что заклинатель использовал для самоконтроля, обнажив то, что было спрятано и приглушено. И вот он, тон одежд которого мгновенно переменился, из белого став черным, стоит посреди полного шума дождя леса. Его тело излучает много жаркого тепла, оно почти парует, отходя от его плеч и волос тонкими дымчатыми завитками. Волосы мокрые, с них капает вода, сами капли падая с неба находят сопротивление в его теле, в итоге теряясь в нем. Не имея возможности пройти эту преграду, он стоит, не мигая, в то время как глаза наливаются такой же темнотой. Он слился с лесом и шумом дождя, и он не боится пошевелиться, а… ждет. Он пытается уловить в этом шуме приближение, которое не слышит, но чувствует. И вдруг жар охватывает его так сильно, что он вскидывает голову, опуская веки, и жадно вдыхает. Кожа на шее натягивается, отчетливо виден кадык. Дождь бьет по его лицу, стекая по коже, по раскрытым губам, по слегка нахмуренным бровям, по влажным длинным ресницам. И лицо… в этот момент выражает блаженство, но по надлому бровей видно, что он мысленно пытается его проследить, начав погоню… Этот жар поднялся в тот момент, когда Сюэ Ян сжал его внизу, покрывая лицо мужчины неспешными касаниями своих горячих губ. Эти поцелуи «стекали» по нему, касаясь то губ, то ресниц, то носа, то переносицы. Звук дождя усилился, и ни одной мысли не пробиться через эту «белую» стену. Остались только глубинные и полные инстинктов ощущения, которые чувствовали лишь глубокую темноту леса, насыщенный запах листвы и… дождь, много дождя. Чем сильнее горит тело, тем громче этот дождь. Ничто не способно пробиться сквозь эту стену, оно даже не пытается. Сяо Синчэнь чувствует, как чьи-то руки обнимают его из-за спины и смыкаются на талии. Он поворачивает голову, не открывая глаз, ощущая еще одно тепло, такое же жаркое, как ощущает и тьму тех же тонов, в которых находится сам. Одежда этого человека так же черна, она плотная, слишком обильно ткань поглощает влагу. Он чувствует, как горячие губы целуют его мокрые щеки, можно сказать двигаются так, что собирают на них влагу. Движение губ становится всё настойчивей, оно ускоряется, по ту сторону не желают ждать, но спешат так, словно боятся… что дождь неожиданно прекратится. Однако сам Сяо Синчэнь боится этого еще больше. Выражение его лица подвижное и меняется, но с каждым разом всё сильнее хмурятся брови, тело приходит в движение и словно бы извиваться хочет, не может удержать эти трепещущие импульсы. Мужчина выдыхает и резко разворачивается. Тот немного отступает, скорее случайно, чем намеренно. Влажные пальцы хватают ворот и с силой, соразмерной лишь с величайшим нетерпением, разрывают его, обнажая настолько белую кожу, что в этой темноте она кажется фантастическим свечением луны, оно подобна яшме лунной поверхности, какой мы видим её с Земли. В нетерпении и возрастающем желании он прижимается к этим выпуклостям ключиц, хватает этот белый свет в объятия и теряется, теряется окончательно, поглощаясь тем, что жадно обхватывает его… Сюэ Ян не думал, что он такой. Не… думал. И именно он, а не он под действием наркотика, потому что юноша знал, как тот действует. Да, несомненно, наркотик возбуждает, но… делает человека довольно покорным, в каком-то смысле эротично-вялым, податливым, послушным. Просто отнимает силы, чтобы сопротивляться, да и подбивает к полному нежеланию оказывать это сопротивление. Мышцы очень расслабляются, туман окутывает голову, становится слишком легко и слишком хорошо от этого, усиливается чувствительность. Ты не можешь помешать прикосновениям, сил не хватает, однако эта расслабленность делает ощущения слишком, слишком яркими. Если бы у Сюэ Яна был человек, которому он мог бы рассказать о том, что произошло той ночью… но проблема даже не в наличии такого человека, а в чувствах самого юноши. Он думал… он полагал… он — потерял себя. Потерял где-то между первым или вторым полностью неудержимым стоном, потерял в россыпи ощущений, которые набросились на него этим человеком. Это был… не наркотик, не он. Это был… тот, кто представился как Сяо Синчэнь, тот, кто носил белые одежды, кто робел в толпе, но столкнувшись с глазами Сюэ Яна не опустил свои. Что это был за взгляд, что был за момент, тот самый, когда их взгляды столкнулись? Два осторожных зверя, и оба прячут. Сюэ Ян прятал желание, а вот Сяо Синчэнь… прятал океан, в котором юноша захлебнулся. Овладеть… Он думал, что просто потворствует прихоти, практически намеренно отталкивая мысль о совершенно ином, том, в чем не было лжи. Просто увидел и захотел? Нет, было что-то еще, что-то… что он объяснить не мог. Томительные годы ожидания — и в одночасье сметены? Нет, невозможно. «Я просто хочу с ним поиграть, просто… хочу… этого». А чего же? Его так соблазнила невинность? Мысль, что он заберет у «нетронутого» то, к чему прежде никто не прикасался, возьмет… таким же нетронутым собой. Этого ли ему на самом деле не хватало? Сюэ Ян не считал себя невинным, уж слишком чувственным для этого понятия он был, однако… «тот самый» вопрос касался далеко не невинности, а чего-то… более возвышенного, важного. Мгновениями он бывало ощущал себя девственницей, которая кропотливо выбирает своего первого мужчину, и понимал, до чего же это смешно. А потом лицо его менялось, потому что… другая мысль слишком глубоко наполняла его. «Мой возлюбленный мужчина…» Эта мысль была ядом, от которого он не мог избавиться, и именно из-за неё он и ждал так долго, никак не удовлетворяясь теми, между которыми еще можно было выбирать. Пожалуй, он и вовсе бы предпочел отказаться от этого вида любви, оставив при себе то, что было, но… что-то никак не давало ему покоя. Бывало, когда жар подступал к самому лицу, а голова горела от обилия желаний, он, лаская себя, погружался в ощущения так глубоко, что даже забывался на короткие мгновения, а когда жар отступал, чувствовал такое неудовлетворение, от которого предательские слезы подступали к глазам. «Чего же я жду? — зло думал он. — Чего я, проклятие, жду!» В небольшой вазочке у кровати стояли ромашки, которые никогда ему не нравились. Он очертил глазами островатые лепестки, отметив их цвет. Белые… а внутри словно маленькое солнце. Ему нравилось солнце, он любил цвет золота, такой яркий и радостный, и вместе с тем по-особому величественный. Золотой среди белого… Было расфокусированный взгляд напряженно сверкнул, Сюэ Ян вскинул руку, прикоснувшись ею к груди Сяо Синчэня, по обе стороны которой был виден разведенный ворот нижнего халата, еще не сброшенного с плеч. Ему… показалось, на мгновение всего, что эти завлеченные неудержимой похотью глаза сверкнули золотым отсветом. И он вспомнил цветы, такие неприметные и простые ромашки. Они в этой комнате тоже были, стояли у окна, только бумажные, а рядом — несколько таких же бумажных подсолнухов. Желтые лепестки, а внутри — черное солнце. Почему-то сочетание этих цветов вызвало у Сюэ Яна сильное волнение, его сердце зашлось от какого-то чувства, которое он не мог объяснить. «Такой неприметный и простой… — думал он смотря на Сяо Синчэня, — а внутри сияет солнце. И я… с горящим черным солнцем, вокруг которого зреет ореол золотого сияния… прямо как подсолнух…» Он очень любил подсолнухи, это были самые любимые его цветы. Он вообще любил золотой цвет, хоть ни в одежде, ни в косметике его не использовал. Просто… любовался. Вот и сейчас, должно быть спутав явь с химерой, посетившей его разум, он увидел в темных глазах золото, которое сверкнуло, словно попало под свет его солнца. Удивительно, но… как же горели эти глаза, как они… пылали. Наркотик… нет. Нет! Никогда в жизни Сюэ Ян не ощущал себя так в чьих-то руках, как в руках этого человека. Тот… видел только его, для него существовал только он, настолько, что казалось, что он — его мир. И это… сводило Сюэ Яна с ума. Всё в движениях и действиях этого человека концентрировалось на Сюэ Яне, причем с невероятно большой долей жадности и собственничества, словно… всё иное было пустотой, весь мир был лишь немой оболочкой чего-то совершенно бессмысленного, настолько, что это заставило замолчать, парализовало и усыпило то, что попросту не нашло себе места. И вот… всё это проснулось. Сяо Синчэнь обнимал его с долей грубой силы, целовал сильно и требовательно и смотрел так, что не оставалось сомнений: Сюэ Ян — весь его мир. И он набросился на этот мир именно так, как бросаются в объятия своей любви от долгой разлуки. И именно это свело Сюэ Яна с ума. Он настолько ощущал себя особенным, настолько верил в эти действительно убедительные порывы, доказывающие, что «есть только ты и никого кроме тебя, и я всё отдаю только тебе, потому что это — ты…» — Мой! — возбужденно выкрикнул он, когда уже потерял себя достаточно для того, чтобы перестать сопротивляться. — Мой! Его самого накрыло слишком сильно, он… никогда не думал, что отдав себя мужчине будет чувствовать это так. Он уже и сам не помнил, что хотел, что планировал всё свести к игре, потому что нетронутый человек перед ним возбудил в нем жадность, свойственную лишь чувственным собственникам. Но вот пламя охватило его всего, это влажное, душное, жаркое пламя, которое плавило ему кровь, смешивая в ней сахар и пряности, острота которых обжигала язык, но ты упрямо к ней возвращался. И Сюэ Ян возвращался, хоть этот язык плавил его, а поцелуи сводили с ума. Он отдался процессу всецело настолько, что попросту не контролировал свое тело. Оно… само, его направлял этот человек, и к этому человеку тянуло, притягивало, буквально привязывало. — Трогай… — в забвении шептал Сюэ Ян. — Трогай меня, трогай меня… Он всего себя впервые так остро ощущал, все ощущения буквально взбесились и бросились ему в голову, парализуя мысль и зажав разум в тиски. И Сяо Синчэнь тоже сжимал его, обхватив руками, и так плотно прижавшись, когда кончал, снова делая это в него, что Сюэ Ян, откинув голову, закричал, и вырвавшийся звук покинул горло в очень своеобразном рыке, почти рёве. Его поза была слишком зажатой, бедра плотно сомкнуты, руки обездвижены, талия в кольце крепких мужских рук. Какой это был раз? Он сбился считать, потому что одинаково достигал пика как кончая, так и находясь в процессе. И вот снова. Снова эти звериные ласки, этот влажный язык, который буквально слизывал с него этот насыщенный запах страсти. Быть настолько любимым — этого Сюэ Ян не знал. И понимал, что именно так и хотел узнать. Быть плененным настолько, чтобы не желать освобождения, и быть желанным до такой степени, чтобы нисколько не сомневаться, что весь его мир — это ты. Так оно и было. Он в этом не сомневался. В этом человеке действовал не наркотик, хоть он его и усыпил в каком-то роде. Но что бы из него ни вырвалось, оно набросилось именно на юношу, и вовсе не потому, что тот просто был рядом. Сюэ Ян чувствовал — нет. Он… это всегда ощущается, ты или не ты в мыслях человека, с которым един. И Сяо Синчэнь так смотрел… он был похож на странника в пустыне, который миновал десятки миражей, разоблачая их иллюзорность, и вот наконец достиг оазиса, сойдя с ума от радости настолько, что перестал контролировать чувства. Понимая, что для него таким оазисом оказался он, Сюэ Ян и сам сошел с ума, потому что не мог не влиться всеми своими ощущениями в эти ласки, в эту дрожь, в эту… страсть. Именно его желали, именно ему отдавали чувственную дрожь тела и безумие этих влажных шлепков плоть о плоть. Чего еще желать? Чего еще желать? — Мой… — тихо прошептал Сяо Синчэнь, нежно причмокивая его губы, ласково, как ластящийся котенок. — Мой… Сюэ Ян обнимал его и терялся в тепле его тела и звуках его голоса. Сяо Синчэнь бормотал что-то слишком неразборчиво, его глаза оттеняли очень насыщенным глубоким блеском. Они были похожи на темный жемчуг в молочно-белой морской ракушке. Сюэ Ян целовал его веки, очень стараясь не сорваться и не лизнуть кончиком языка эти глаза, предпочитая кусать за скулы или подбородок, буквально отыгрываясь за это страстное желание. А Сяо Синчэня это, кажется, лишь возбуждало сильнее, он подставлялся под эти укусы, его бедра рефлекторно двигались, словно срываясь в эти характерные движения, причем был один раз, когда он проскользнул в щель между сомкнутыми бедрами и двигался… трахая юношу так. А тот сжал бедра что есть силы и снова потерял себя, так это было хорошо. За всю ночь они как только друг другом не наслаждались, но если исходить из того, что хоть как-то сумело более выделиться в веренице их порой слишком бесконтрольных движений и действий, то это несколько поз, которые их особо возбуждали. Сюэ Яну очень понравилось седлать Сяо Синчэня, и если поначалу это было проявлением доминирования, то потом это свелось к очень страстной игре и не менее страстным повадкам. Сюэ Яну нравилось быть сверху, ведь так он мог буквально хвастаться своим телом и своими изгибами, а еще это давало ему непередаваемое чувство превосходства, ведь вроде как брали его, но вел-то именно он. Сяо Синчэню тоже нравилась эта поза, ведь именно в ней он мог трогать юношу вволю и доставать своими ласками везде, где бы только ни захотел. Он мог любоваться им, настолько открытым, как прелестный бутон с влажными набухшими пестиками и переливающейся пыльцой сверкающего на поверхности его кожи пота. Но вот самому Синчэню больше всего приглянулась поза сзади, и это была поза уже его доминирования и единственная причина, по которой Сюэ Ян не возражал (хоть и пытался отбиваться, но и то ради того, чтобы его покрепче скрутили), была в том, что это было… слишком хорошо. Сяо Синчэнь даже порыкивал, кусал его за загривок, плотно прижимался к телу или, когда распрямлялся, хватал его за бедра и насаживал на себя, или мял ягодицы, чередуя грубость с нежностью. Из-за того, насколько раскрепощенно и настойчиво мужчина занимался с ним любовью, у Сюэ Яна возникало тем не менее слишком возбуждающее его впечатление, что Сяо Синчэнь утолял им жажду, причем очень долгую. Он жаждуще обхватывал руками кувшин и приникал к нему губами, делая большие судорожные глотки, чтобы как можно быстрее и как можно больше втянуть в себя спасительной влаги, его губы были прижаты к краю посуды буквально в трепете любви, и ничего в этот момент не имело для него большего значения, и ни к чему он так не жаждал, как к этому кувшину с водой. Сюэ Ян чувствовал себя этим кувшином, на содержание которого Сяо Синчэнь так жадно набрасывался и пил, пил не переставая, такая жажда его измучила. Но это было странное вожделение. Как уже говорилось ранее, Сюэ Ян бы почувствовал, если бы человек, занимающийся с ним любовью, не имел бы его на уме, потому что это… всегда очевидно для людей, которые непременно собой хотят занимать мысли другого человека, особенно когда они вместе. Сяо Синчэнь… смотрел на него. Только на него. И это настолько остро ощущалось, в этом настолько не было сомнений, что Сюэ Яну показалось, будто бы не было никакой первой встречи, не было ни ловушки, ни вина. Они уже давно друг друга знают и вот, уйдя в комнату, слились в экстазе, переплетясь телами, и это было так естественно, до того само собой разумеющееся, что просто не укладывалось в голове. Они просто набросились друг на друга, не ведая ни единого препятствия, в том числе и стыда как такового, и особенно Сяо Синчэнь, нетронутый, но бедра которого двигались размашисто и резко, бились о влажные бедра Сюэ Яна, который находил в этих хлопках плоть о плоть какое-то просто изысканное удовольствие, почти изысканное лакомство, которое поглощал и которое поглощало его. У пьяного или одурманенного человека сработал бы физический инстинкт, он бы не вкладывал в любовь столько фантазии, сколько в неё вкладывал Сяо Синчэнь. Он обнимал его, терзал, доводил до пика и внезапно прерывался, чтобы позлить юношу, он играл с ним, позволяя играть с собой, он целовал его «преклонно», обожая, стремясь урвать из этих поцелуев пищу для охватившего его огня, как можно больше того, на что можно накинуться этим пламенем, и гореть, гореть ярко, гореть пылко, никакого удержу не зная… И в этом ощущалось одно сплошное обожание, причем конкретной персоной, а не жадность к самому процессу или его ощущениям, потому что Сюэ Ян чувствовал, что он рвется поиметь эти ощущения именно от их игры, от их близости. Сюэ Ян ощущал себя слишком необходимым и обожаемым, и это повергало его в громкий восторг. Он отпустил себя, он дал волю голосу и переполняющему его удовольствию, он стонал, кричал и смеялся, он был настолько свободен, что почти порхал над землей, недоступный её притяжению. И его ветер, его «волны» несли его своими крепкими руками, своими требующими объятиями, своим запахом и кожей, влагой, твердостью и потом, своими поцелуями, не знающими стыда. Ах, где он только его не целовал! Едва Синчэнь обнаруживал чувствительное место, то буквально нападал на него, и словно за то, что так жестко овладевал, принимался целовать его, облизывать, интимно покусывать. А вот когда брал, то кусал грубо и требовательно, словно бы напоминая, чтобы о нем не забывали. Жадный, жадный он был, настойчивый, бросающийся в погоню. Овладевая Сюэ Яном, он, сам того не понимая, действовал по принципу преследования, перетекающего в бурную погоню, и в данном случае он гнался за пределом чувств Сюэ Яна, он стремился выйти за все возможные границы и довести юношу до той черты, при которой тот потерял бы себя, потому что… это и был финал погони — добыча поймана, ей уже не сбежать. До этого, преследуя её, он принимался гнать её то в одно безвыходное положение, то в другое, путем своего движения направляя её в тупик. Их было несколько, хотя обычно он не любил давать ей надежду. Но с Сюэ Яном возжелал посмотреть, как тот будет вести себя, если дать ему иллюзорную надежду возможного выхода, что означало, что он доводил Сюэ Яна до пика, но притормаживал, «ослабевал», внушая юноше мнимый контроль над собой. Признаться честно, Сюэ Яну его ловушки были до лампочки, он сам расставлял ноги и сам забивался даже в иллюзорные тупики, лишь бы его быстрее повязали. Потому что он хотел попасться, погоня его нисколько не изморила, и даже после неё он желал продолжения. А вот Синчэню хотелось, чтобы он сопротивлялся, злился, проявлял остроту. Ему нравилась его агрессия, нравилось «сражаться» с ним. Это было… слишком хорошо, чтобы от этого уйти. Вот почему он не дал ему кончить, когда ублажал его ртом — он ждал, что Сюэ Ян сорвется. И тот сорвался, впал в буйство. Глаза Сяо Синчэня сверкнули, он грубо повалил его на кровать, что та аж затрещала от этого броска, и, получая тумаки, применил силу, сдерживая его руки, одновременно начав ублажать его. С какой же жадностью он буквально пожирал глазами перемены на его лице, когда грубо, от чего и было так хорошо, дрочил его крупный возбужденный член, когда видел, как Сюэ Ян буквально падает в пропасть этих ощущений, одновременно поднимаясь на вершину преобладающей над ним эйфории. Всегда, всегда хотелось вот так с ним сражаться, потому что в постели Сюэ Ян тоже удержу не знал, не уставал, как бы долго это ни продолжалось, потому что прежде всего за удовольствием гналась его голова, а не член, что уже было хорошо, ведь для него это никогда не было просто физиологией. Он вкладывал в соитие эмоции и чувства, он не видел смысла делать это без того, чтобы не гореть и не желать. А еще он был громким. Дерзким, пылким и громким. Он действительно не умел сдерживать себя, когда дело касалось ощущений, и если иные молчали, стыдясь, то он не сдерживался, особенно если знал, что ему отвечают. Но это был первый раз, когда он настолько рвал горло, а грудная клетка его буквально дрожала от внутренней вибрации. Потный, разгоряченный, заласканный и затраханный, он уже ничего не видел и не слышал, безрассудно двигая бедрами, прижатый к груди своего любовника. Тот сидел на кровати и сильно обнимал его, они крепко обнялись, встречая последнюю вспышку их безумной ночи, которая заставила обоих испустить последний глухой рёв, а тела прижаться еще крепче, замерев. Пожалуй именно в это объятие, хоть за ночь их было немало, они оба вложили ту страстную потребность буквально вдавить себя друг в друга, до того сильны были эти преобладающие над ними импульсы, которые просто свели мужчин с ума. Это невозможно было описать словами, это даже осмыслить было непросто. Потому что нет таких слов, которые описали бы страсть, заставившую человека забыть о всех годах своей жизни и о том, каким человеком был он сам. Ты просто… забываешь всё, ты словно умираешь и избавляешься от всего, что притягивало к земле, а оказавшись в полете, растворяешься в экстазе, который не требует ни мыслей, ни рассуждений. Он просто есть, а ты есть в нем. Всё, именно так можно было это описать. Редкий случай, но Сюэ Ян таки лишился чувств, когда кончил в последний раз. Он тяжело дышал, глаза его были закрыты, но вот он обмяк, плавно стекая на постель, голова его коснулась подушки, и больше он не издал ни звука, провалившись в глубокий, очень глубокий сон, почти беспробудный. Еще бы, он так плотно «поработал», что разум попросту отключил этого дурака, который на полном серьезе не прочь был себя в могилу загнать, только бы не прекращать это действительно сытое удовольствие. Он и правда был сыт той самой сытостью, которая убаюкивает на долгие часы, даря телу и мыслям блаженство и пустоту, благодаря которой сон необычайно крепок. Он уснул, а потому не видел как над ним склонилось лицо, горящие глаза которого внимательно и тихо на него смотрели, не видел тела, нависшего над ним, не видел рук по обе стороны от своей головы. Сяо Синчэнь весьма недолго смотрел на него, а почему не знал. Просто смотрел, тая в глазах… удивление тому, что видит. Его чувства в этот момент можно было описать как «непонимание» того факта, что «это», то есть Сюэ Ян, находится вне пределов его… тела? Души? В целом чувствственной сферы. Он был в недоумении, что это находится вне пределов того, что было границами, то есть его тела. А еще в них сверкнуло наслаждение. Он уже тогда восхищался им и обожал его, находя в этом чувстве восхищения восхищение еще большее. Красивый, пылкий и страстный юноша с агрессивными и одновременно страшно милыми повадками, ластящийся и угрожающий, порой даже одновременно… ну не чудо ли? Сяо Синчэня посетило ощущение, словно бы он знает о какой-то слабости этого человека, что привело его к выводу, что тот всегда будет его. Но что он вкладывал в это «его»? Казалось, он нацелился на что-то очень масштабное, и понимал ли в тот момент, что, если ты удостоился такой… чести и привилегии, чтобы Сюэ Ян был только твоим, то будь готов принять последствия этого обладания, потому что обладать живым пламенем, горящим в столь бурно разрывающейся от криков груди… Кто способен огонь схватить? Он непременно обожжет, чтобы увидеть, отпустишь или сожмешь крепче. И он будет обжигать, чтобы удостовериться, что никогда не отпустишь. Такой он, этот огонь, эта вспыльчивая переменчивая стихия. Исходя из того, становился понятным такой пылкий интерес Сюэ Яна к Сяо Синчэню, и что ради желаний, которые юношу никак не отпускали, он во многом прогибался под строптивого заклинателя, потому что страстно желал повторения той ночи. Безусловно, он действительно мог еще раз «направить» этого человека, но поскольку Сюэ Ян верил, что та ночь была не итогом наркотика и что то, что произошло между ними, было вызвано чем-то совершенно необъяснимым и во многом непонятным, то он хотел вновь достичь близости с ним, но по обоюдному желанию. И он видел, что у заклинателя такое желание есть, но до чего же он сопротивляется! Сюэ Ян во что бы то ни стало не хотел снова его поить, он хотел взаимности, хотел снова испытать то, что поглотило их обоих. Хотел, потому что тоже жаждал объяснить себе то, что случилось, к чему-то это привязать. Любовь? Почему бы и нет. Однако… даже ему, такому пылкому и откровенному, еще не доводилось сталкиваться с тем, что произошло тогда. Это… было очень, очень сильно, очень страстно, пленяюще. «…утопая в криках дразнившей меня страсти, топившей тело и разум в омуте кипящего вина…» Как-то пытаясь описать свои чувства, он прибегал к словам, выводя их на бумаге. Почерк у него был ровным, но очень острым, взмахи кисти всегда были достаточно резкими, любое его письмо острило в изгибах. Ну и в словах. Он снова и снова погружался в свою память, снова пропускал через эмоции и чувства произошедшее, выискивая в нем «то самое», пытаясь самому себе описать это так, чтобы оно не казалось иллюзиями или выдумкой. Он чувствовал себя потерянным, но противоречия не захлестывали его. Потому что всякий раз, когда Синчэнь начинал изворачиваться или лгать, он вспоминал другого Сяо Синчэня, того же самого в принципе, но в другой отрезок времени. Вот он, желающий его, владеющий им, целующий его. И этому Синчэню Сюэ Ян верил. Наркотик… просто лишил его способности лгать и убегать, а взамен проявилось что-то другое, вырвавшее поводок. И с той страстью, с которой оно бросилось в объятия прекрасного юноши, становились понятны две вещи. Первое: юноша понравился Сяо Синчэню сразу. Второе: исходя из последствий, было очевидно, что, к какому бы конфликту эти двое себя не привели, то, что той ночью столкнулось, разойтись окончательно не позволит. Изживет на чувственном поле, сведет с ума, заставит страдать. До тех пор, пока двое снова не станут единым.

***

Сяо Синчэню показалось, что на какой-то момент он уснул, потому что когда поднял голову, небо уже было алым. Наверное, он не спал, а просто провалился в себя и не понял этого, его утянули собственные мысли, которые отодвинули понятие времени, и оно для него просто замерло, пока он… размышлял. А размышлять было о чем, и впервые он делал это если и не с полным покоем, то беспокойство его было вызвано очень положительными волнениями буквально наново воссиявшей души. Счастливый человек не ищет повода, чтобы улыбнуться, он просто улыбается как в толпе, так и наедине с собой. Поэтому неудивительно, что губы Синчэня вновь тронула мягкая теплая улыбка, словно впитавшая в себя яркие лучи солнечного света. Он встал, слегка отряхнул руками низ своей одежды и, негромко выдохнув, как это обычно бывает после пробуждения, часто-часто заморгал, стряхивая с век сонную усталость. На самом деле он не спал, просто слишком глубоко ушел в себя, и поскольку состояние дремы не улетучилось, мысли о ровной мягкой поверхности и одеяле стали одолевать всё сильнее. Он повернулся, зашагав в известную сторону, по пути слегка щурясь, словно что-то вновь вызывало в нем беспокойство мыслей. — Эй, юноша. Сяо Синчэнь сначала не понял, что обращаются именно к нему, потому что обращение «юноша» редко адресовалось в его сторону. Он был высоким, статным, хорошо одетым, и обращение «молодой господин» куда чаще применялось в его адрес, нежели это неказистое «юноша», обычно применяющееся к мальчикам, чей возраст был понятен. Поэтому Синчэнь и удивился, а когда его позвали во второй раз, понял, что действительно обращаются именно к нему. — Да? — оглянувшись, он увидел, что рядом с навесом, прижавшись к стене дома, сидит старшего возраста женщина в черных одеждах и с покрытой головой. Её ноги были скрещены, а рядом лежал небольшой расписной коврик, на котором были разложены разные веточки, исписанные клочки бумаги и резные кости. Кости, кстати, были очень, очень красивыми, с цветной резьбой и весьма аккуратные. Сяо Синчэнь посмотрел на нехитрую снедь, потом снова на женщину и наконец обернулся всем телом. — Не желаешь ли погадать на судьбу? — сказала она, подняв к нему взгляд. Сяо Синчэнь увидел, что женщина действительно была в годах, но вот голос сохранился и звучал на удивление лучше, чем, казалось, должен был. Он не скрипел и не хрипел, а был четким, со свойственной именно прожитым годам глубиной, или уж скорее трансформацией, которую могут подарить только уже отжитые годы жизни. — Мне? — спросил он. — Да, — кивнула она. — От тебя исходит много энергии, юноша. Ты странный, так что я решила тебя позвать, раз судьба провела тебя мимо меня. Сяо Синчэнь мягко улыбнулся. Вроде комплимент, но в то же время словно и обидели. — У меня нет денег, — честно ответил он. — А что есть? Заклинатель порылся в рукаве. — Пирожок… с картошкой, — с паузой проговорил он, отводя взгляд. Не столько осознание, сколько представление своей скромной бедности любого бы заставило немного смущаться. — Он с мясом. — Как?! — тут же встрепенулся Синчэнь. — Просил же с картошкой! — А он с мясом, — настаивала она, слегка нахмурившись. — Ты явно обладаешь удачей, раз заплатил свои нехитрые гроши за мясо, а не овощ. Хотя… — тут её взгляд скептически прошелся по его фигуре, — мясо-то ты любишь, верно? Одними овощами душа сыта не будет, как сердце — одиночеством. Так гадать будем? Взгляд Сяо Синчэня стал чуть больше, но он промолчал. Вытащив свой лотерейный пирожок с мясом, он сел на предложенный коврик и положил пищу перед женщиной. — Ладно, — согласился он, — легко досталось, легко и растратилось. Всё равно я есть не хотел. — А сейчас хочешь. Он даже сам не понял, это был вопрос или утверждение, однако с улыбкой кивнул. — Да, — улыбнулся он, — и очень сильно. — Печаль ушла, и голод вернулся, — хмыкнула она. — Теперь много еды тебе нужно, чтобы отъесться, плотоядный. — Простите? — Кости возьми, — махнув пальцем в сторону резных костей, сказала она, — подержи в ладони, пока не согреются, и бросай на коврик. И не думай ни о чем и ни о ком, кости сами возьмут у тебя то, что надобно обнажить. — Прямо зеркало, а не кости, — улыбнулся он и, подержав шесть резных костей в своей светлой ладони, бросил их на коврик. Женщина обратила взгляд на достаточно отчетливые костяшки его пальцев, которые натянулись от сжатого кулака, но ничего не сказала. Когда кости коснулись коврика, они рассыпались довольно красивой волнообразной линией, похожей на завиток речных или морских волн, из-за чего взгляд женщины прикипел к ним еще больше. Она склонилась, оценивая выпавший рисунок своим цепким взором, провела ладонью поверх образовавшейся волны, начав что-то неразборчиво шептать. Сяо Синчэнь спокойно наблюдал за ней, думая только о том, не лучше бы было все-таки съесть этот пирожок, потому что дома (ну да, он всё еще так называл свое местожительство) был только хлеб, и то под вопросом, не съели ли его уже, он ведь не прятал. Его там даже теплый чай не ждал, не говоря уже о теплой постели. — Что вы видите? — выйдя из своего мысленного транса, он попытался развеять другой транс, хотя и понимал, что это невежливо, но вот любопытство, подкрепленное голодом и потерей утоления этого самого голода, вынуждали его спешить. Он понимал, что это наверняка обычное шарлатанство, коих в своих странствиях повидал немало, поэтому ждал когда ему в очередной раз нагадают хорошую жену, верных друзей и счастливое будущее без каких-либо забот. Однако женщина напрочь проигнорировала его вопрос, так и оставшись склоненной над костями. Голос её звучал крайне возбужденно, она словно поймала что-то и пыталась это то ли в чем-то убедить, то ли разговорить. Смотря на неё такую, Сяо Синчэнь начал тихонько оглядываться, потому что женщина впадала в самый настоящий транс. Она стала немного трястись, мольба и заветы в её голосе становились всё несдержанней, сомкнутые в умоляющем жесте ладони дрожали над костями, а глаза выпучились так, словно смотрели на то, что повергало её в сильные эмоции. Со стороны казалось, словно она вторглась во что-то, что было опасно и агрессивно, почему и голос её так умолял, что даже дрожали губы. Но вот она вдруг замерла, причем так неожиданно, что Синчэнь подумал, что ей стало плохо. Она сомкнула веки, спешно вдохнув глоток воздуха, и замерла, словно по телу её разливалась какая-то сила. Брови её пришли в движение, они надламывались, постоянно хмурясь, но вот выражение лица стало менее тревожным. Когда же она открыла глаза и обратила их на Синчэня, взгляд её был покоен, но выражал глубину, с которой она уже совсем по-другому смотрела на заклинателя. Теперь в её взгляде читалась тихая осторожность, опасения и… заинтересованность. — Ты… влюблен, — это было первым, что она сказала, вдоволь насмотревшись на него. Взгляд Синчэня стал чуть больше. — Сильно влюблен. Влюблён так, что это для тебя тайна, влюблен тем, что скрыто в тебе и чего ты боишься. Но любовь твоя исходит оттуда, и это она первая отреагировала, поставив тебя в тупик. Твои собственные мысли хоть и откровенны, но из-за эмоциональной слабости также слабы, ты не в силах описать то, что чувствуешь, так что наверняка и не пытаешься, утопая в обожании, желании и постоянной тревоге. От её слов взгляд Синчэня тоже переменился, став на тон тяжелее, навостренней… настороженней. — Твоя любовь взаимна, — спустя какое-то мгновение продолжила она, и Сяо Синчэнь так посмотрел на неё, что женщине стало не по себе. Он не хотел пугать её, просто… всё его существо стало дрожать. — Тот человек… непрост, очень непрост, слишком крутой характер и неизменно горячий нрав. Он своенравный, тяжелый и вместе с тем хрупкий, как стекло, чувствительный, как невинное дитя. Очень неприятное зло довелось ему увидеть, оно травмировало того невинного ребенка, которым он мог бы оставаться чуть подольше. Непокорный, независимый, упрямый, коварный обольститель с внешностью такой, что сами боги способны потерять голову. В улыбке таится шелк, а за ней — кинжал. Сердце у него большое, но израненное, а сущность всегда в огне, жаждущем перекинуться на кого-то еще. Это… потребность. В любви. Он умеет любить и хочет, чтобы любили его. Но любовь такого человека не для простодушного сердца, ведь это гордец, полон лукавства и откровения одновременно, это страсть, преисполненная меда и крови, это чувства, полные жадности и верности. Непростой, непростой он человек… с такими опасно иметь дело. Они не отпускают и не забывают. Потому что любят, чтобы любить, даже если их отвергают. А отвергать нельзя. Мстительные это натуры, любовь в ненависть обращающие, лишь бы до последнего не вырывать из сердца этот ядовитый шип, а последним, как это обычно бывает, становится… смерть. Сяо Синчэнь молчал, неподвижно слушая её, а молчал вовсе не из-за потерянных слов, а потому, что попросту проглотил язык. Слыша столь знакомые и, самое главное, подлинные вещи, он затрепетал, как всякий, в ком читают истину, которой не место в людском языке. И им вдруг овладел страх. Он… боялся слушать дальше, ведь были вещи, о которых он сам не знал. А она, похоже, уже увидела их. — Тяжелый союз… много препятствий, — продолжала она, задумавшись. — Слишком… резкие вы оба, хотя корень общий настолько, что в нем и радость, и несчастье. Такие пары счастливы столь же редко, как и выпавший в погожий день дождь. — Корень чего? — тихо спросил Синчэнь. Лицо её вновь стало задумчивым. — Любви, — сказала она, — способности любить. Желания любить. Жажды любить. Редкость… — она вдруг посмотрела на него столь изучающе, что лицо её от преобладающего над чувством страха любопытства стало даже немного моложе, потому что глаза у этой женщины заблестели, как у юной девушки. — Есть стихии, которые до поры до времени пребывают в состоянии покоя. Но когда они двигаются или сталкиваются… небо озаряется молниями, колыхаются бездны морей. Вспышки от их столкновения то слепят, то уничтожают, но в то же время до чего же это красиво — истинная роскошь. Глаза её шевельнулись из одной стороны в другую, словно вновь ей удалось поймать какие-то мысли, способные к человеческому изречению. — Я вижу… что две очень сильные стихии столкнулись. Это… именно столкновение, не встреча. Почему и «взрыв» был невероятно силен. Молнии и гром… над бушующими солеными водами, взметнувшимися волнами до самих небес, целуя их, а молнии вторгались в воды снова и снова, усиливая бушующий шторм. Они, эти стихии, невероятно похожи, но всё же отличаются. Одна словно море, а вторая — река, которая стремительно впадает в это море, никак не способная остановиться. Дело в том, что и сама она этого не может или не хочет, но и море не дает ей и шанса это остановить. Оно зовет её, эту реку, зовет вернуться, как бы… Единственный способ это остановить — запечатать русло, начало реки, её, так скажем, семейные ценности, откуда она берет свое начало. Тогда тот ручей, что впадает в море, высохнет, а сама река останется при семейных ценностях. Но в таком случае берегись! Море это сильно, это священная стихия, и она способна повелевать движением своих течений. Не смотри на меня так, словно потерялся в моих изречениях. Для себя и исходя от себя… ты всё понимаешь. Заклинатель негромко сглотнул. Он бы солгал, если бы сказал, что услышанные слова ни с чем в его мыслях не переплетаются. — Что это значит? — спросил он, но по тону было понятно, что спрашивает он не о значении услышанного, а о… его воплощении. Женщина сузила взгляд. — Море вольется в то русло, по которому в него вливалась река, и само поднимется к её началу, — ответила она, внимательно на него посмотрев. — Как думаешь, что станется, если море выйдет из берегов и устремится вверх? Катастрофа, мягко говоря. Море слишком объемно, а слившись с ним, река перестанет быть рекой, растворившись в более преобладающей водной стихии. — Вы поэтому так напугались? — спустя какое-то время спросил Синчэнь. — Вас… вид стихий смутил? — У этих стихий, — тихо сказала она, — весьма… древняя история. Я бы сказала, что полотно ваших судеб… нет, того, что внутри, уходит корнями в пространство и время и плетет себя очень, очень давно. У тебя это выражается гораздо больше, чем у него. Тебя… ожидали в этом мире, юноша. Что ты знаешь о своей матери, о своем отце? — Ничего. Я сирота. — Это ложь, — немного давяще сказала она. Синчэнь нахмурился. — Те, кто привел тебя в мир, живы. И они о тебе знают. — Это… — теперь его голос стал немного шипеть, — ложь. Меня нашли в том возрасте, в котором я уже осознавал мир, и я хорошо понимал, кто я. У меня… не было ни родителей, ни родственников. Так что вы ошибаетесь. — Тебе бы это упростило жизнь, — задумчиво сказала она и стрельнула на него взглядом, — в обозримом будущем. Возможно, так и есть, но я четко вижу… однако пусть. С учетом всего, я бы предпочла ошибаться, время покажет. Её слова настолько всколыхнули Синчэня, что от волнения он перешел в оцепенение, а от оцепенения — к злости. Он редко злился, но если его что-то волновало, а он чувствовал себя потерянным, было естественно пытаться отогнать это чувство гневом. — Я вижу предательство, — продолжала она, — которое произошло и продолжает происходить. И от него не отказываются… имеет место какая-то надежда на дне этого темного сундука. Слепая, бессмысленная надежда. Когда ларчик вскроется, она, как в старой легенде, единственной останется на дне этого сундука. А вот все остальные беды успеют его покинуть, этот ларец судьбы. Быстрый взгляд Синчэня вновь сошелся с её глазами. — И смерть, — голос её стал ниже, — черную метку, как отплату за это предательство. Это… месть. Но в ней есть и милосердие. Сама по себе смерть милостивой быть не может… а вот тот, кто её несет, вполне. — Тогда скажи, — взгляд Синчэня был неподвижен, он смотрел на кости. Но вот его глаза вновь поднялись. — Я… прав? Женщина едва заметно склонила голову, так же не мигая смотря на него. — Ты спрашиваешь… неправильно, — наконец-то изрекла она. — А правильно этот вопрос звучал бы так: «Хочу ли я быть прав или нет?» Юноша, ты уже переплел свою судьбу с тем, что и проклятие, и благословение, и тихие воды, и ужасные бури. Но в этом сочетании ты находишь величайший покой, словно так и должно быть, словно так и нужно. Но есть судьба в этом гроте темного винограда, маховик которой всё сильнее раскручивается. То, что ты должен, и то, что ты хочешь… это два разных деяния, это два разных состояния. То, что ты хочешь, перечеркивает то, что ты должен, и наоборот. Так спроси себя, почему это море не может быть покойно, ведь оно так ластится, омывая нежнейшим бризом. Что приводит его в состояние бури? Что тебя заставляет отвергать ласку? Ты знаешь… вот и весь твой страх. Ты вынуждаешь море выйти из берегов и безжалостно поглощать тебя. Как думаешь, — вдруг спросила она, — а сколько силы и воли нужно, чтобы пойти уже против своего течения, для которого неестественно по крутому склону подниматься вверх? Да вот только сердце-то не превозмочь. Это не такое сердце. Оно не знает лукавства. Язык — да, но сердце это… чаша песчаных берегов, внутри которой волнуется изумруд морей, обласканный теплом солнца. Сам ведь понимаешь, что если чашу эту перевернуть, на что излившееся устремит свой гнев, куда погонится? Женщина негромко вдохнула. — Зачем тонуть в ней, когда можно… — она тихо улыбнулась, — прижать к губам и пить эту бесконечность. Это тоже растворяет друг в друге. Целуй, целуй эту чашу, благоговейно прикасаясь к ней губами. Она уже в твоих руках. А ты… ты постоянно наклоняешь её, и может настать момент, когда она перевернется. Пока ты преклоняешься перед ней в поцелуе, она утоляет твою жажду. Но если ты перевернешь её… она же тебя и утопит. Запомни это как следует, когда будешь метаться между решениями. Видимо решив, что на этом всё, поскольку он не задавал вопросов, женщина потянулась к костям, явно желая их забрать, когда вдруг несильно, но настойчиво ладонь Синчэня быстро легла на её пальцы, не дав женщине забрать кости. Она подняла свой взгляд, но тот всё равно ничего не сказал, продолжая молчать. — Ты таишь секреты, — то ли с упреком, то ли с легкой насмешкой сказала она. — Много секретов. Они уже душат тебя, ты задыхаешься. Ты уже понимаешь, что, заходя всё дальше, однажды дойдешь до развилки. Два пути объединить невозможно, а вот двоих людей — да. Но что это будут за люди? Постарайся выдохнуть, пока можешь… пока тебя не стали душить настоящие руки, и ложь, в которой ты обвиняешь других, не разоблачат в тебе самом. Одно неверное решение тянет за собой цепь нового выбора. А ты выбирать не хочешь. А придется. Примешь решение — и выбирать больше не придется. Не примешь — и со временем выбирать будет не из чего. Дать совет? Лжец всегда очень громко обвиняет во лжи других. Праведный же человек не станет чего-то утверждать, пока не сойдутся все грани. Держись «пути», юноша, в нем твоя самая сильная опора. Потому что не только буря точит небесные опоры. Когда приходит время платить, гром ударяет в самую вершину башни, и она рушится. А тот, кто внутри, оказывается под её руинами. Синчэнь напряженно сжал губы. — Что тебя так испугало? — тихо, даже сказать, шепотом спросил он, словно ситуация между ними была не столько напряженной, сколько… опасной. Женщина отвела глаза. — Что. Ты. Видела. Она продолжала молчать. — Ты эту смерть мне предсказываешь? — он наклонился чуть ближе, чувствуя, как от неё исходит совсем не тельный или, исходя из её вида, не запах застоянной ткани, а легкая отдушина амбры, сладко-солоноватый запах, подхвативший горьковатый тон ореховой кожуры. — Что ты увидела перед тем, как начала говорить? Я видел, тебя это испугало. Его ладонь лишь самую малость давила на её руку, не причиняя боли, а скорее ненавязчиво предупреждая любое её движение. Волнение Синчэня в этот момент было столь красочным, что, пожалуй, раскрывало его с совсем другой стороны. Он стал серьезней, он был напряжен и взволнован. Женщина недовольно поджала губы и снова скрестила с ним взгляд. — «Зверя», — отчетливо сказала она, посуровев лицом, — которого ты боишься. И тень, в присутствии которой даже страшно дышать. Веки Синчэня расширились, он отвел взгляд в сторону и убрал руку. Женщина собрала свои кости и держа их в ладонях поднесла к лицу, втягивая их запах с легкой отдушиной краски. Выражение лица Сяо Синчэня было сложным. С одной стороны оно выглядело задумчивым, а с другой… обеспокоенным и удрученным. — Ты счастливчик, юноша, — вдруг сказала она, — но при всем твоем уме мозгов всё равно не хватает понять это. У каждого мужчины есть свой страх и свой трепет, которого он либо опасается, либо боится, либо которым управляет. Но очень редко получается решить эту проблему самому. Но порой бывает в жизни появляются те, кто обладает смелостью и решительностью во имя любимых. Нельзя убежать от собственной тени, покуда солнце и луна сияют в небе. Зачем же превращать свою жизнь в прохладную ночь, когда и под солнцем можно не бояться. — О чем вы? — слегка упавшим голосом, поскольку не выходил из раздумий, спросил Синчэнь. — Есть тот, кто не боится того, чего боишься ты. И он дал это понять. Чего же ты колеблешься? Вдруг Сяо Синчэнь саркастично улыбнулся. — Если он овладеет моим страхом, — сказал он, — я окончательно буду посажен на цепь. — Неужели? — уклончиво продолжила она. — А если не тобой, то чем ему нужно овладеть, чтобы ты был его? То, чего ты боишься так давно… не представляет для него опасности. Этого боишься только ты. Эх, юноша… он не боится, и ты не бойся. С ним ты обо всем забываешь, верно? — Забудусь окончательно — и потеряю себя. Взгляд женщины стал источать иронию. — Вы только посмотрите какое умное лицо делает этот дурак, — хмыкнула она. Синчэнь, вынырнув из своих дум, посмотрел на неё с легким укором, в котором читалась обида. Он был вообще довольно мягким и чувствительным человеком, его легко было задеть, но он мало когда отвечал, стараясь не раздувать этот злой огонь возможного столкновения. — Неужели и правда думаешь, что воля твоя так слаба? А ведь это просто внушение. Так… легче, когда подлинной картины никто не видит. Синчэнь снова нахохлился, замкнувшись в себе. — Не думаю, что тебе самому бы хотелось потеряться настолько, чтобы лишить себя возможности обожать глазами, чувствами и сердцем, — сказала она. — Так что ты просто обманываешь себя. Ты можешь… но уходишь от этого, хочешь, но не даешь себе волю. А всего-то нужно любить. Тебе никогда не приходило в голову, что люди не могут читать чужих мыслей и судят по поступкам и действиям. Теперь спроси себя, что же делаешь ты, и увидь, какое унижение испытывает тот, кто из-за твоих действий ранит свою гордость и страдает только потому, что тебе легче быть трусом и… подлецом. Синчэнь мгновенно вскинул на неё осуждающий взгляд. — Я вру? — скорее с упреком спросила она. — Ты ведь… не уходишь, ждешь, когда тебя погонят, чтобы совесть была чиста. Не загоняй себя в эти ловушки, их и так много. Люби, потому что тебя тоже любят. Разве тот, на кого ты так смотришь, не достоин того, чтобы быть любимым? Эта любовь… твоя «мактуб», ты и сам это чувствуешь, ты и сам это именно так и запечатлел в себе. Ты настолько любишь этого человека, что погибаешь, тебе страшно от силы этих чувств, ты теряешься, хочешь уйти, а уйти уже не получается. Не страдай понапрасну. Твоя любовь взаимна. Но ты заставил её ждать. Теперь ждать придется тебе.