Моля зверя о любви

Это казалось чем-то действительно верным. Отпустить себя. На самом деле это было не столько верным, сколько справедливым решением, ведь Сяо Синчэнь пусть и не имел веры словам той женщины, но всё же теперь мог грезить о том, что Сюэ Ян не просто хочет его, имеет к нему сильное влечение, которому по причине своих свободных нравов противостоять не может, а… любит его. А раз любит, как вообще можно продолжать переступать через себя и продолжать эту замкнутость? Это было похоже на сладкий бред — быть любимым этим человеком. Даже если всё это могло быть лишь его обманом на пути к заведомой цели, пусть так, но даже такой обман делал Сяо Синчэня счастливым. Не потому, что это обман. А потому, что такой человек, как Сюэ Ян был настолько великолепен, что даже во зло, словно в поддельные духи, привносил бы то составляющее, которое даже лучше оригинала. Совершая плохой поступок, он совершил бы его так, чтобы другие испытали восхищение. Вот каким он был. Ну, или Сяо Синчэнь был великим мазохистом, хоть и с доформальностью, что, если всё-таки помешался, то не на чем-то там, а на действительно великолепном и совершенном. В его глазах Сюэ Ян был тем, к чему стремишься, конечной целью того, что всегда искал, тем самым центром всего, от которого можно отталкиваться самому и всем своим действиям, побуждениям, мечтам. А вот то, как юноша проявлял любовь, как он проявлял роскошь самого себя, неважно, играя, ластясь, дразнясь, ругая… И это всё, вот просто всё настолько пленяло Сяо Синчэня, он был настолько им восхищен, что глубоко внутри себя, там, куда не достали бы даже глаза божьи, шептал себе, что это — судьба. Такой человек и такие чувства к нему… это может быть только судьбой. Они столкнулись так стремительно, слились так жадно и так настойчиво, что не было ни одной мысли, что что-то не так, или что это неправильно, или что-либо еще. Всё было… именно так, вот просто именно так как надо, как нужно, как… необходимо. Да, необходимость. Необходимость любить его, необходимость обожать его, необходимость восхищаться им, злиться на него, ублажать его, даже сталкиваться с ним в суете гнева или раздражения. Все, все эти чувства обретали необходимость, если это был он. А вот без него… в них совершенно не было бы смысла, и Сяо Синчэню было с чем сравнить. Он порой мог подловить себя на мысли, что кто-то красив, что кто-то хорош в общении, что к кому-то даже тянуло. Но вот чтобы так настойчиво, с такой необходимостью, и чтобы этот «кто-то» перечеркивал собой всю прежнюю пустоту, вливая в неё краски и глубину… Сюэ Ян словно был причиной испытывать самые прекрасные и самые ужасные эмоции человеческого разума и сердца, и больше всего — влюбленного. Влюбленное сердце видело в нем солнце, под которым распускаются прекраснейшие цветы, разливаются чистейшие реки, струится нежнейший ветер, округляются сладчайшие фрукты и ягоды. Солнце, которое и есть причина тому, что мир не просто таков, какой он есть, а преподносит себя в самой высшей своей красоте, в абсолюте своих возможностей. И все цветы тянулись к солнцу, все реки стремились к морям, чтобы стать изумрудным зеркалом, ловящим в себя отражение солнечного диска, внушая себе, что сохраняет его в своих объятиях, держит у сердца и что оно — только его. «Ублажать…» Куда чаще, чем об этом можно было бы подумать, Сяо Синчэнь погружался в мысли об их… единстве. Он очень дорожил такими их отношениями, их совместная ночь в итоге стала для него светочем, на который опирались все его чувственные эмоции. Не только внутренняя сущность и облик Сюэ Яна были предметом его обожания, он также не сбрасывал со счета то, что, как и душа, скрыто за покровами — тело. Обнаженное тело. И в этой плоскости было о чем подумать, даже с лихвой. Из-за того, как Сяо Синчэнь себя вел, у Сюэ Яна всё же сложилось впечатление, что заклинателю претит нагота, он не то что стесняется её, а практически панически отвергает, стыдится сам и стыдит её саму. Сюэ Ян думал, что Сяо Синчэнь из тех людей, которые никогда не смогут обнажиться при свете ни сами, ни чтобы видеть обнаженными своих любовников. И терзался, что неужели только напившись, он смог бы забыться настолько, чтобы не придавать этому значения… Но он ошибался и многие ошибочные суждения делал из-за выдержанного поведения этого мужчины, которое во многом внушало ложь. Да потому, что многим стыдно было бы признаться в том, что у Сюэ Яна, к примеру, вызвало бы лишь больший прилив крови к лицу и паху. Сяо Синчэнь буквально грезил о теле Сюэ Яна, о его обнаженном теле и часто тайно представлял его «стыд». Ему хотелось на него смотреть, ему хотелось трогать его, хотелось держать его в объятиях и целовать то с трепетом, то благоговейно, то настойчиво, то ласково, то даже как-то мстительно или дразня. И облизывать тоже хотелось, и посасывать, кусать, буквально дышать на эту кожу и не мочь надышаться ею вволю. Ласкать его, топя его в удовольствии и утопая самому, брать его и одновременно доверяться ему. И прижиматься, влажно прижиматься, жарко прижиматься, скользить, дрожать, сжимать в объятиях. Он так пах, что этот запах хотелось слизать с его кожи, есть его, пить его, целовать, глотать, кусать. Безудержно, бесконтрольно, страстно. Чтобы он понимал, какие чувства он в нем вызывает, чтобы понимал, какие реакции вызывает. Чтобы всё, что с ним делали, говорило ему — этому причина только ты, а значит всё это только твое, из-за тебя и для тебя. И люби меня. О, пожалуйста, люби, мучай, но в итоге сжалься, терзай, но в итоге отдайся. Сяо Синчэнь представлял себе, как это может быть, обниматься, когда они оба обнаженные, целоваться, гладить друг друга, скользить... и робел. Дрожал от возбуждения, но всё равно робел. Представлял их обоих, лежащих на кровати в тихом вечернем полумраке, когда становится прохладней, когда остаются петь лишь некоторые птицы, когда на землю постепенно сползает полог ночи, а потом, словно по щелчку, становится темным темно, и лишь лунный свет струится в окно, когда тучи расходятся перед хозяином ночи. Пот не успевает остывать на коже, дыхание такое горячее, что им можно обжечься. Влажные волосы издают свой слабый маслянисто-горьковатый запах, такой возбуждающий, что в него хочется зарыться лицом. И другие запахи, везде разные, везде разной интенсивности. Например, в местах, где сухого жара больше всего, как, например, под ушком или на шее, ямочке между ключицами или в изгибах локтей. В местах, где этот жар влажный, интимно влажный… «неприлично» влажный. Там просто обжигает, не отпускает, вынуждает чувствовать неутихаемый голод. Чувство жадности сносит голову, а удовольствие дурманит. Во рту скапливается слюна и просто жизненно необходимо что-то поместить в рот, куда-то пристроить губы и… двигаться, двигать ими, слизывая этот влажный жар, чувствуя его вкус и погибая в удовольствии от этой непристойности. И, наверное, тот трепет, который он мог бы лишь воображать, — трепет его бедер, тот самый, который словом не описать, лишь чувствовать, бросаясь за ним в погоню. Трепет бедер, который выдает робость и стыд, трепет бедер, который выдает неконтролируемое удовольствие… И всё же… пусть желания и были сформированы, пусть их можно было сдерживать, но в глубине души их не отрицать, не иметь сил на это, пусть обожание, восхищение, восторг тоже отрицать было невозможно, пусть даже позволять себе утопать в этих чувствах, немножко, но с величайшим удовольствием, которое тайно прижимаешь к сердцу… Да, эти корни были уже такими плотными, такими длинными, они расползлись по грудной клетке, приняв её форму, облачив сердце садами из распустившихся цветов, лепестки которых дрожали от ветров волнения — это он понимал. Потому что влюбился. Потому что сам этого не понял, как влюбился, не уследил начало этих бурно всколыхнувшихся вод, не уследил момент, когда те вырвались и устремились к морям. Вот что его волновало — он не понимал, почему такое произошло. Вот как именно оно происходило — понимал. А вот почему… И ведь дело было далеко не в красоте Сюэ Яна, сердце Сяо Синчэня очаровалось ею, да, но держалось далеко не за неё. За близость, которую он помнил довольно туманно, но даже эти туманы смущали и заставляли робеть — тоже нет. Она его волновала, бесспорно, сам факт того, что он провел с этим человеком ночь… уже сейчас, когда он всё меньше отрицал чувства к нему, сильно тревожил его, чем больше он в такие мысли погружался, тем сильнее реагировал, преисполняясь… постыдным желанием. Но не в этом была причина того, что он искал, в конце концов, даже лишись он возможности быть с ним именно «так», что, будем честны, заслужил, это всё равно не умерило бы его чувств. Он бы всё так же смотрел на него, пряча чувства в своем сердце, он уже был счастлив от того, что может просто смотреть на него, находиться с ним в одном пространстве, говорить с ним. Казалось, ответ мог быть один — Сюэ Ян стал для него центром всего. Но почему так случилось, почему именно он, и почему любовь к нему была именно такой, какой была? И трепетной, и тревожной, и волнительной, и чувственной, и гневливой, и обожающей, дразнящей, досадной, восторженной, пугливой, страстной. Страсть тоже проявляла себя по-разному, она хотела прильнуть к нему и тихо, и бурно, и преклонно, и мстительно, хотела и терзать, и тонуть. Конечно, Сяо Синчэнь был потерян и смущен, ведь всё это… было сумасшедшим столкновением крайностей! Он то злился на него, то страшно грустил, то срывался, а то и вовсе пугливо трепетал. Он совершенно не мог понять, какой он рядом с ним, потому что в зависимости от того, как менялся тон в их общении или настроении, изменения происходили и в эмоциональной плоскости. Вот они дерутся, а мгновениями позже уже страстно целуются, вот Сюэ Ян отвергает его, отбивается, и тут же жадно притягивается к нему. Как упорядочить такую мешанину различных состояний и настроений? А Синчэнь очень хотел упорядочить, потому что хотел иметь под ногами хоть какую-то почву, хоть что-то, на что можно опереться и передохнуть. Но чем дальше всё заходило, тем яснее было понимание, что упорядочить это невозможно, это было как вызов, который либо принимаешь, либо убегаешь. И Синчэнь хорошо понимал, что происходило, и когда он принимал, и когда убегал, и ни один из этих вариантов не имел под собой почвы. Сюэ Ян сам бросался в огонь, а Синчэнь вынужден был признать, что попав под это пламя, и сам перестает хотеть… вынырнуть из него. Уж так, как манило оно его, так не манило ничего. И он пугался такой бесконтрольности, он словно отпускал трос, который удерживал его над неизвестной и пугающе непроглядной бездной. Вот почему он силился понять, почему же он… так сильно его полюбил. Если бы он понял причину, то лучше понимал бы все возможные последствия и предугадывал бы их. А по итогу что получалось: он чувств своих в отношении него контролировать не может, ненавидеть его он не может, придержать свое обожание этим человеком он тоже не может. Он просто наслаждался им, всем, что в нем было, и достоинствами, и недостатками, любил даже его гнев, хотя и не мог помнить, в какой плоскости гнев Сюэ Яна ему нравился, и что он даже сам провоцировал его на такие эмоции, лишь бы упиться ответной реакцией. И это при том, что что подсознательно, что сознательно он нисколько не видел в Сюэ Яне добычу, он хотел играть с ним, он видел в нем равное себе существо. Мышка на укус не ответит, а вот если играют тигрята, то кусают друг друга обоюдно, сталкиваясь в одинаковых условиях. Так было… интересней, это заводило куда больше. В том числе и в отношении погони как от себя, так и в свою сторону. Это… рождало два тона трепета — преследующего и убегающего. Это было два трепещущих волнения, которые хотелось бы испытать. Просто с добычей и просто с хищником так бы не получилось. Нужны равные условия для равной силы. Вот что на самом деле возбуждало Сяо Синчэня, и вот что он преследовал в их первую ночь. Он преследовал не чтобы загнать в угол, а чтобы получить отдачу, он кусал, чтобы быть укушенным, и он пленял, чтобы посредством реакций Сюэ Яна поглубже утопать в испытанном от этого экстазе. Скажем, чем медленней он доводил его до пика, тем несдержанней тот становился, а чем яростней Сюэ Ян себя вел, тем сильнее потом ластился, сразу же зализывая укусы. Друг с другом они могли «меняться ролями», всласть наслаждаясь испытанным в той или иной роли удовольствием. Их силы были равны, но они оба этого еще не понимали, а перевес в ту или иную сторону был бы возможен не в том случае, если бы кто-то их них проявил больше ярости или возмущения, а… в случае добровольного упразднения этих самых сил. Хищник становился добычей лишь тогда, когда добровольно прятал когти — вот истинная причина перевеса этих сил. Ярость на самом деле ничего не решала. Ей либо поддаешься, либо сталкиваешься с ней напрямую. Два хищных котенка игрались вволю, наслаждаясь этим, и страстно хотели еще. Очень хотели... и очень страстно. Когти прямо-таки зудели, зудели белые зубки, трепетали мягкие подушечки лапок, гибко извивался длинный хвостик, и ярко сверкали глаза, одинаково настроенные как на слепое обожание, так и на внимательное наблюдение, неподвижное и сосредоточенное. Однако было еще кое-что, что совершенно ненамеренно упускалось из виду этим когда-то принципиальным блюстителем чистоты тела и духа (тут на самом деле еще очень спорно, как показала практика высвободившихся желаний), а именно… сам процесс сношения. Как бы… ну, с женщинами всё было более-менее понятно, что пещерка Инь создана для корня Ян, и как бы догадаться было несложно, что свой половой орган нужно вставлять и что у женщины для этого было определенное для такого рода отношений место. Но вот… «Куда… — это был первый вопрос, который он задал себе, когда немного успокоился после их совместной ночи. — Куда я вставил его?» Он и правда не знал и не понимал. Потому что речь шла о мужчине, а мужчинами, особенно в «таком» роде, он никогда не интересовался и пожалуй довольно наивно считал, что, если и возможна такого рода связь, то «соприкасаться» можно лишь внешне. По сути, куда там вставлять, это же мужчина! Сначала он не понял… а потом как понял! И понял так, что сначала побледнел, потом покраснел, потом ему стало трудно дышать, а потом он вообще забыл, как это делается, что едва не задохнулся. Ну, в общем, он догадался, вспоминая, как между ног Сюэ Яна текло, текло… доказательство совершенного преступления. И, мягко говоря, это осознание немного поставило заклинателя в… тупик? Ну да, туда, где он и сам оказался — в тупике. Красивом, обаятельном, агрессивном, непреодолимо притягательным тупике… влажном, тесном и мокром, и с довольно острыми ногтями, раз уж на то пошло. Не сказать, что Сяо Синчэнь совсем уж в ужас пришел, когда понял, куда вставлял свой член и как, судя по количеству того, что «утекло», ему это понравилось, но это его… изрядно смутило. Он и не понял как… это вообще возможно. То, что там есть для определенного «корня»… место, он логически понимал, а вот прийти к заключению, что, судя по сломанной кровати (а она действительно была частично сломана), полному бессилию их обоих поутру и страстному желанию Сюэ Яна повторить, то место может приносить удовольствие не только тому, кто вставляет… ну, признать такое было сложно хотя бы по той причине, что он совершенно не представлял, как непредназначенное для соития место, запланированное природой совершенно для другого и другую цель в человеческом теле имеющее, может доставлять… иное удовольствие, кроме облегчения более естественной и близкой нужды. Стадия отрицания прошла, и Сяо Синчэнь впал в шок. Во-первых, потому что мысленно на тот момент всё еще отрицал их близость в принципе, а во-вторых… потому что попытался это представить. Само собой, так близко то место он и в глаза не видел, только понимал, что оно сжатое, узкое, сухое и… ну, это была довольно сильная мышца, по-своему способная сокращаться, а также по знаниям анатомии он знал, что это место богато нервными окончаниями. И да, оно могло растягиваться, но совершенно не было таким податливым и более приспособленным к близости, чем конкретное местечко в женском теле. Нет, нет и нет, это совершенно невозможно! От чего там получать удовольствие? Через какое-то время терзаний Сяо Синчэнь выдохнул. Ладно, хватит, медленно вдыхай и выдыхай. Думать об этом не так страшно, как осознавать, что ты там был, успокойся, дыши и грейся на солнышке. Всё хорошо, ты один, его рядом нет, выдыхай. «Наверное, я чего-то не знаю, — размышлял Синчэнь. — Этому… должно быть именно физическое объяснение». И он был прав. На самом деле о предстательной железе он с медицинской точки зрения знал, правда, знал об этом как о части половой мужской системы, функция которой заключается в выработке секрета, который участвует в разжижении эякулята. А еще о болезнях, которые сопутствуют при нарушении работы этой части тела. Это… тогда еще не лечилось прямым, вот буквально, вмешательством, а настоями, то есть вмешательством перорально, через рот, а не… ректально. Даже можно сказать, еще не было открыто, что эта железа имеет самое прямое отношение к оргазму в однополой любви, мужчины просто не знали, что стимуляция именно самой железы и приводит их в состояние сексуального бешенства, фантастической по ощущениям эйфории. Почему и однополая любовь считалась самой страстной и возбуждающе грязной, ведь если мужчина любит такую близость, то насколько же он… испорченный, пошедший против своего прямого назначения и нырнувший в запретное удовольствие. А вот мужчин, желающих обладать другими мужчинами, стесняли меньше. Ну а как же, ведь они «вставляют»… Времена меняются, а нравы остаются всё такими же убогими. Но да ладно, не в этом суть… да нет же, именно в этом самая суть! Он, который знать не знал, ведать не ведал о «вообще» в его традиционном понятии, попал в то, о чем ведать не то что не хотел, а даже думать не думал о таком! Туда… и Сюэ Ян позволил? И это было так хорошо, что он хочет еще? Но ведь это было такое место… Вот на этой мысли Сяо Синчэнь немножко так остановился и призадумался. Он же его… не видел. Ну, догадывался о внешнем виде, но чтобы видеть, трогать… проникать. Вот вроде бы всё это было, только без его прямого участия. В сознании имеется в виду. И как… оно вообще? «А почему я вообще хочу такое видеть? — вдруг встрепенулся он. — Я что, совсем спятил?!» Ну да, а почему бы и нет? И уже давно. Так, ладно, когда-нибудь упорным отшельничеством это вылечится и… ну вот а всё же! И он уже не смог себя остановить, думал, думал, напрягался, щурился, хмурился, бродил туда-сюда, словно размышлял над смыслом жизни. Но смысл в итоге оказался в другом. Позже, когда он будет точно знать, что находится наедине с собой, и даже собственная совесть его не осудит, он… будет думать об этом, воображать, может, даже слюнку пустит. Но сейчас, как это часто бывало, если он втягивался в мысли о Сюэ Яне, — его затягивало в совершенное, безвременное удовольствие того наслаждения, которому он предавался, а именно нежное течение меда в прелести мыслей о нем, о нем всём, от тела и до самой души. «Будь грубым… — шепот, который прорывался сквозь завесу тьмы, имя которой «забвение поневоле», под гнетом наркотика, — сведи меня с ума. Будь нежным, когда сломаешь меня. Заставь меня почувствовать себя любимым, заставь меня пылать лишь в твоих руках!..» В тот момент, когда Сюэ Ян произнес эти слова, он уже был на пике своих возможностей. Почти недосягаемый обычно экстаз, в который он впал, был подобен глубокому, на грани человеческих возможностей гипнозу, когда было что-то, что полностью сконцентрировало на себе и… ты поддаваться этому хочешь, ты утопиться в этом хочешь, полностью отдать себя. А потом тьма приобретала очертания, и Сяо Синчэнь, захватывая этот момент, словно перебивал на поверхность своего сознания изображение, застывшее навеки в его памяти, схваченное ею: взгляд черных глаз, почти мистический, блестевшие от пота черные брови, краснеющие искусанные губы и… тяжелые пары разгоряченного дыхания, которое хотелось пить, и пить очень сладко. Сюэ Ян обнимал его, дурман в голове становился всё сильнее. Он настолько сильно отдался ему, даже не столько ему, сколько тому, что в этот момент связало их невыносимо прочно и сладко… да, очень сладко, настолько, что даже стало обжигать. Почему Сюэ Ян в своем экстазе вопрошал именно к такому, неужели именно этого он так желал? Он определенно был не в себе, когда говорил это, но говорил очень свободно, почти заговором, а не мольбой. Нет, он не молил. Он приказывал, он не умел умолять. Он скорее проявит силу и начнет давить, чем опустится до мольбы. Потому что к силе прибегают те, кто испытывает страх, кого однажды уже ударили достаточно сильно, чтобы боль эта аукалась всю жизнь. Поэтому в его страстном шепоте было больше указание, что с ним делать, словно подсказка на будущее. Грубость, слом, почувствовать себя любимым… сколько в этом было какого-то личного чувственного надлома, словно попытка облегчить какую-то ношу, вопрошание к свободе, легкости. Правда, Сюэ Ян совсем паинькой не был. Сладеньким — да, а вот паинькой… он же его всего исцарапал, искусал, оставил грубые засосы, и, как следствие, метки, а также… — Мм… — как-то болезненно протянул Синчэнь, пряча лицо в ладонях. — Боже, умоляю… Язык. Он очень страстно и вообще как-то одержимо сосал его язык. Ну, не только язык, но к нему у него явно было какое-то личное дело. Он вертел его, как хотел, сосал и облизывал, проводил дорожки кончиком уже своего языка и безумно любил переплетать их языки, причем не отрывая губы. От этого у Синчэня даже под действием наркотика изрядно кружилась голова, он вообще улетал, когда Сюэ Ян делал это с ним. Да черт, это было даже интимней, чем… оральные ласки. Может, потому, что лица были так близко, что практически дышали одним вдохом и выдохом, или что ресницы так тонко щекотали кожу, так… до мурашек тесно, близко, доверчиво. Когда ресницы щекочут кожу — это же так прекрасно! Особенно такие, как у него. И на расстоянии взмах этих ресниц порождал бурю эмоций, а уж когда этот взмах проходился по коже… ну, было от чего потерять голову. Сюэ Ян не знал, но Сяо Синчэнь был довольно умелым… ну, и «там», как оказалось, тоже. Но прежде всего он был умельцем в вопросах того, что касалось разума. Сюэ Ян не знал, что память той ночи всё сильнее возвращается к Сяо Синчэню, и последний приложил к этому много усилий… хотя по большей части сыграло именно его личное желание. Он снова и снова возвращался в тот день, словно паззл собирал, и всякий раз находя что-то особенное, задерживался на этом и… тонул. Взгляд, который бросил на него Сюэ Ян, когда Синчэнь отпивал из чашки наркотик… очень темный, плотоядный, горячий взгляд, который повторился ночью, но немного измененный под давлением других чувств. Этот взгляд… источал саму ночь в пустыне, источал дев, которые прятали лицо за расшитыми яркими узорами покрывалами, глаза которых были жирно подведены хной или другими красками. Тяжелое покрывало, искусно расшитое, и лишь щель для глаз, взгляд, который обжигал сильнее, чем солнце, чем холод ночных пустынь. А под покрывалом — красота длинных волос, скрываемого лица и одежды, этих порой тяжелых платьев, тоже прекрасно расшитых. И все же именно та щель для глаз, будь то чадра или покрывало, была способна и без того великую мечту сделать желанной до безумия. Ты посмотришь в эти глаза, они поймают твой взгляд… нет, тебя поймают, и ты забудешь обо всем: о жизни, об иных мечтах, о себе и о своих желаниях. Вот она, мечта, вот она, мактуб! Ты положишь жизнь, душу, тело и сердце, лишь бы заполучить её в свои объятия, ради этой мечты, воплощенной в живом теле, ты откажешься от себя и всего, что прежде считал любимым. Ты жаждешь этого плена, ты хочешь робеть под этим взглядом, чтобы он бесконечно затягивал тебя и… смотрел только на тебя. Он должен быть только твоим, твоим… «Твоим… — бессознательно вторил себе Синчэнь, как всегда забывшись. — Только твоим…» Жадность — вещь непредсказуемая. Она такой же дурман, как и дьявольская трясина неукротимой страсти. Что-то неукротимое, что далось в твои объятия, а затем само отняло себя у них. Нет, это жестоко, это сводит с ума! «Ты заставил его ждать, — голос предсказательницы словно грозовые небеса над головой… и так низко, так пугающе, — теперь ждать придется тебе…» Это было страшно. Он уже боялся потерять этот взгляд, он боялся, что Сюэ Ян больше не захочет на него смотреть. И глубоко в своей растревоженной душе он лелеял мечту снова увидеть «тот» взгляд, за который, и он бы не солгал, он сделал бы для него что угодно…

***

Неловко споткнувшись о какой-то то ли камень, то ли попав в углубление, Сяо Синчэнь еще более неловко наклонился вперед, но равновесие удержал. Это был еще один его талант: спотыкаться, но не падать. Но было плохо, что он всё же невнимательно смотрел под ноги, и на горе ему часто говорили, что это создаст ему много проблем. По сути, о Сюэ Яна он тоже споткнулся, изогнулся в ночном «кхм-кхм» с ним, но всё же не упал, так как упорно от него убегал. Ну, как убегал? «Так, цену себе набивал», — сказал бы кто-то со стороны. Древняя восточная мудрость гласит: «Если гора не идет к Магомеду, то Магомед хватает зубами букет цветов и пулей мчится к горе, пока та не послала его в… конец великой стены». Эти её слова особенно сильно врезались в уши нерадивому заклинателю, который, вспоминая свой пустой кошелек, понимал, что там, где нет денег, надо использовать магию, а где нет мозгов — еще больше магии. Ему, собственно, ничего не оставалось делать, кроме как либо найти работу, что казалось какой-то шуткой, либо подключить к плану по возвращению себе хотя бы видимости доброго имени побольше словесных, а еще лучше логических качеств, потому что как так-то Сяо Синчэнь был очень слаб в составлении беседы, и еще слабее он выглядел на фоне такого собеседника, как Сюэ Ян. Нет, до словесной брани пока не дошло, но учитывая, о каком юноше шла речь, нужно было или покрепче взять себя в руки (и те, и «другие»), либо потуже затянуть пояса и попрактиковаться в ловкости, когда в голову будет лететь какая-то посуда или то, что он, возможно бы, подарил. Вот серьезно, даже имея деньги Сяо Синчэнь боялся бы приносить Сюэ Яну что-то хрупкое или чрезмерно твердое. Он нутром чуял, куда это полетит. И нет, точно не в окно, ведь в окно вылетит он сам, спасая жизнь и остатки… чего бы то ни было. На самом деле с предсказательницей они расстались на не очень… мягкой ноте. А всё из-за одного предсказания. Она пусть и гадала, или там какая-то другая причина была, но, похоже, не понимала, что речь идет о союзе двух мужчин, а иначе к чему тогда было вот это: — У вас будет пятеро детей, — задумчиво сказала она, и пока Синчэнь, тоже видимо позабыв, что они оба мужчины, уплыл в страну грез, с легким сарказмом добавила: — Из них трое твои. Воображаемая радужная картинка внезапно треснула и посыпалась, как букет усохших тюльпанов, а лицо Синчэня, до этого мечтательное, вдруг вытянулось, а глаза стали угрожающе больше. Услышанные слова словно обухом прибили его к земле, вынудив потерять связь со столь недолгим космическим полетом во вселенную по большей части нереальных грёз. — А остальные двое?! — чуть ли не взревел он. — Ну, видимо, не твои. — Как это?! — он явно очень сильно потерялся между явью и иллюзией. И кто после этого скажет, что любовь не делает из людей конченых идиотов? Которым это, будем честны, порой даже нравится. Нет, порой приходится. Но порой действительно нравится. Вот Синчэнь явно был из последних. — А чьи? Кто отец?! — Вижу старшего черноволосого мужчину неземной красоты, — она даже закрыла глаза, словно и правда видела его. — Видимо, твой соперник. — Старшего? — не поверил своим ушам Синчэнь. Картинка тут же всплыла в голове. — Черноволосого? — он даже подался вперед, словно наваливался на неё, ментально пытаясь задавить, и был очень растревожен. — Как такое могло произойти?! — Кто успел, тот и съел, — был ему лаконичный ответ. — И когда это я «не успел»? — огрызнулся он. — И самое главное — кто «успел»?! — Вижу тебя в тюрьме. — В тюрьме? — Синчэнь стал выглядеть потерянно, но гнев вновь взял над ним власть. — Значит, пока я был в тюрьме, он, он… — Да ладно тебе, трое ведь все-таки твои, — попыталась утешить его предсказательница. — У тебя преимущество. — Какое преимущество?! — взревел Синчэнь. — С детьми или без, в такие отношения он может вступать только со мной! Она издала издевательский смешок. — Видимо, плохо доказал это, — она постучала себя по голове, — плохо в башку ей это вбил. — Да я ему так докажу! — он зло сжал пальцами ткань одежды на своих бедрах. — Он у меня просыхать от беременностей не будет! А если кто-то и успеет раньше меня, то только в гроб! Отцом всех его детей буду я! Что значит только трое?! Все его дети будут от меня! Он так тяжело дышал, так потешно пыхтел, что будь здесь Сюэ Ян, ему бы любо-дорого было на это посмотреть. Ну, после того, как он покатался бы по земле от смеха, потому что потом, когда волна истерии бы сошла, он бы вдумался в смысл этих «рвущих» на себе рубашку криков и однозначно забылся бы в точно такой же фантазии, возжелав немедленно пойти в укромное место и… начать делать детей. — Погоди… — спустя минуту передышки мозг насытился кислородом и перестал барахлить в прежних уксусных испарениях весьма и весьма высокого сорта. — Какие дети?! Мы оба мужчины! — Что? — и сама удивилась предсказательница. — М… мужчины?! — взгляд её вдруг стал источать презрение. — Ты что, евнух? — Кто? — растерялся Синчэнь, но когда до него дошел смысл сказанного, возмутился настолько, насколько и может возмутиться мужчина, которому прямо заявляют сомнения в отношении его мужественности. — Да как… как вы смеете спрашивать у меня такое в лицо! Еще и допускать такое! — А куда мне спросить? В перделы обозримого будущего или еще куда поглубже, где породнее? Какого тогда я так распиналась перед тобой, когда и так понятно, что в такой борьбе победит тот, у кого длиннее дрын! — Шарлатанка! — в сердцах воскликнул Сичнэнь. Он настолько переволновался и в конце концов разгневался от истощения эмоций, что сейчас чувствовал себя почти оскорбленным тем, как легко в это всё попался. Вот и сорвался на грубость, бедолага. — Пшёл вон отсюда! — и сама разъярилась женщина. — Предсказываешь ему, почти даром работаешь за какой-то пирожок, а он… — Вы обманщица, — с всё еще легкой обидой прошипел Синчэнь, ужасно уязвленный реальностью того, что у них с Сюэ Яном всё же не будет детей, если только… не их совсем. — Вон! — рука женщины выпрямилась, указательный палец указал в сторону улицы, хотя они и так были на улице. — Ух, да как вас только земля носит! И без того мужчин раз-два — и обчёлся, так еще и эти придут, последнее заберут, и ведь даже седалище не надорвут! Будь на то моя воля, я бы каждого такого содомита сбросила бы в песчаную яму к змеям, где «гибких и толстых» хоть отбавляй. — У вас что, мужчину так отняли? — всё еще возмущенно, но уже с долей удивлённости спросил Сяо Синчэнь. — А то лаете так, словно подобным обожглись. От его слов взгляд женщины стал настолько устрашающим, настолько большим, словно одной лишь силой мысли она уже рвала его на куски. — Вон! — И пойду, — в свою очередь проявил оскорбление Синчэнь, спешно поднимаясь. — И уйду так, что никогда не вернусь! — Да кому ты нужен, малахольный, — иронично протянула женщина. — Иди-иди, вымаливай прощение у своей… «жены». Густо покраснев, сильно сжав губы и страдальчески надломив брови, потому что это тоже была явная издевка тому, что Сюэ Ян, будучи мужчиной, никогда не сможет стать его женой, Сяо Синчэнь развернулся, как говорится, на каблуках и с достоинством, которого и так кот наплакал (а точнее жадно слизал) быстро пошагал прочь. — Ай, болван! — вдруг достиг его ушей раздраженный восклик. — Здесь же горох, а это даже не картошка! Губы Сяо Синчэня расплылись в злорадной усмешке. — Но и не предсказанное мясо, — полуобернулся он, сладко улыбнувшись. — Прощайте. — Да куда ты денешься… — себе под нос пробурчала она. — Ты вернешься… по этой слившейся тропе из двух дорог невозможно не вернуться… Слова её прозвучали загадочно, явно понятные лишь ей самой. Однако она всё же была уверена, что у заклинателя будет пирожок с мясом!

***

Что ж, несмотря на все препятствия, слезы, крики и немножко внутренних кислых воплей на тему «из них трое твои», Сяо Синчэнь наконец-то добрался до заветного дома и, войдя в ворота, поднял взгляд на чердак. Окно было закрыто. «Странно, — подумал заклинатель. — Он же обычно оставлял ставни открытыми, чтобы в комнату поднимался напоенный ночной прохладой свежий воздух. Эх, если бы еще дерево близко посадить, чтобы крупная ветка, на которую можно было бы взобраться, примыкала прямо к окну… он был бы очень доволен». На самом деле Сяо Синчэнь часто размышлял, почему Сюэ Ян выбрал для жилья именно такую комнату, почти под самой крышей. Он заметил, что поскольку окно выходило точно на восток, то рассветное солнце, можно сказать, первым здоровалось с юношей, а поскольку тот славился любовью к долгому сну, Сяо Синчэнь не понимал выбор спальни, которую так круто освещали солнечные лучи. Из-за постоянного источника света летом комната перегревалась, и несмотря на это, окна всегда были открыты. На самом деле сама комната из-за этого получалась очень светлой, радостно-светлой. Сяо Синчэнь вспоминал расписанные рисунками птиц и растений стены, вспоминал мебель из дерева и бамбука, немного косой из-за наклона крыши потолок, убранство кровати, сундук и шкатулку. «Уцелело ли в ней хоть что-нибудь?» — подумал он, загрустив. Он знал, что Сюэ Ян в гневе её разбил из-за его поведения, и хотя прекрасно помнил, что сам хотел с ней сделать, испытал грусть, поскольку его расстроила мысль, что что-то, пусть даже самим Сюэ Яном, может быть разрушено. Сюэ Яну нравились такие изящные вещи, они были аккуратно уложены и точно расставлены, и такой порядок свидетельствовал не только о любви к упорядоченности, но и проявленном внимании. Еще какое-то время смотря на закрытое окно и надышавшись вволю, Сяо Синчэнь… сделал еще один глубокий глоток воздуха. «Так, — он вдохнул, выдохнул, и поднял веки, — всё хорошо. Если я не побоялся уйти (убежать) оттуда, то чего мне бояться туда войти? Всё будет… как-нибудь. Ну, надеюсь на это». На самом деле да, здесь работала именно такая схема: войти в дом Сюэ Яна было легко, тебя хорошо (возможно) встретят, может, даже накормят, дадут чай, спать уложат. И всё будет хорошо ровно до того момента, пока ты не заикнешься, что, мол, пора и честь знать. У Сюэ Яна было свое понятие времени и чести, поэтому если вы собираетесь покинуть его дом, когда он этого совсем не хочет, или не дай бог своевольно и дерзко (как один самоубийца в белом), то будьте готовы к тому, что смерть может как погнаться за вами, так и остаться ожидать в этом доме, если вы рискнете вернуться. И Синчэнь ведь рискнул… хотя в его случае это был не благородный риск, а необходимость замолить свои страшные, вот просто кошмарные грехи. Но он собирался войти в дом Сюэ Яна, где, как он думал, его наверняка не было, ведь близилась полночь, а значит, он скорее всего в Доме… Поэтому Сяо Синчэнь не очень спешил надышаться, ведь если бы точно знал, что Сюэ Ян в доме, наверняка надышался бы перед возможной смертью чуть больше времени. На самом деле это больше походило на семейную трагикомедию «возвращение неблудного мужа», который упирается спать со своей весьма богатой на аппетиты в такой области женой, которая, по сути, и не выгоняет его, просто муж сбегает, соображает себе что-то там медленно, а потом возвращается не то подмазаться по-тихому, не то ковать железо, пока горячо. А то, что оно и вовсе не остывало, причем с обоих сторон, как-то упускалось из виду, намеренно и уже как-то на постоянной основе. Он вошел в дом, дверь которого была не заперта, и тихо прошелестел на кухню, попить воды. Взяв кувшин и не найдя ни одного стакана, он обнаружил какой-то осколок в углу стола и еще осколки, брошенные в мешок с мусором. Странно, но его это напрягло. Он собрал осколки и пригляделся к характеру разлома. Судя по всему, глиняный стакан не разбился при падении, а был… то ли слишком грубо поставлен на стол, то ли… раздавлен в самой ладони. Но крови вроде не было, хотя на крае одного осколка и было темноватое пятно. Судя по всему, кто-то отпил из него воды и так сильно поставил на стол, что тот разломился от удара, а осколки одним движением были сметены в сторону мешка. — Странно… — пробормотал Синчэнь, и почему-то отпитый глоток стал ему поперек горла. Горечь, что он ощутил, была сильно похожа на муки совести. — Не к добру… Ему и представить было страшно, что рука, которая держала этот стакан, могла принадлежать «ему». С чего он так разозлился, что его столь сильно разгневало и потревожило? Взяв осколок, Синчэнь с жалостью посмотрел на него, словно это была часть сердца, и невольно прижал его к своей груди. Вот честно, чувства его одолели просто ужасные. Этот разбитый стакан, эти осколки… привнесли в его настроение горечь и печаль, словно боль, о которой кричали эти осколки, чувствовалась им почти физически. И это была не его боль. — Что это? — пошарив в рукаве, куда по какой-то причине хотел спрятать осколок, Сяо Синчэнь вытащил наружу какой-то маленький сверток. — О, еще один пирожок. Постойте… так это сегодняшний! А ей я дал вчерашний! Ну и ну… Однако за пирожком дело не стало, он был не голоден и оставил его на столе себе на завтрак, отправившись, как он думал, поспать наверх. Правда, он то ли забыл, то ли и вовсе не знал, но оставлять что-то съестное на открытом столе без записки или клетки было всё равно, что благородно отдать свою еду нуждающимся, а самое нуждающееся в мире существо это, конечно же, голодный желудок. Любопытные девицы, ощутившие присутствие кого-то в доме, вышли на кухню в какой-то момент ночи и со свечой в руке обнаружили на столе призывно пахнущий пирожок. — Моё! — Обалдела?! — Сейчас отбалдею, когда протисну его внутрь. — Фу, ну и гадость ты сказала. В итоге всё же сумев договориться (что стоило им немного возни и личных оскорблений), девушки разломили пирожок и принялись его с удовольствием есть, потому что пирожок... был с мясом.

***

Еще поднимаясь по лестнице, Сяо Синчэнь подумал о том, что уж как-то слишком в доме тихо и вообще безлюдно. Ну, было уже темно, однако он точно знал, что в это время в доме еще не спали. Он не подумал о том, что обычно в это время и Сюэ Яна не было в доме, а поскольку у него не было возможности отследить, как себя ведут домашние с его присутствием именно в такую пору, он и не понял, что подобная тишина может быть связана только с одним — Сюэ Ян в доме был, вот почему никто не решался шуметь. Выйдя в коридор и проходя мимо дверей, Сяо Синчэнь подошел к лестнице и только ступил на неё ногой, как вдруг замер, но не сделал шаг назад. Люк. Он был закрыт. Это было странно, потому что обычно он всегда был открыт, даже когда Сюэ Ян уходил он не беспокоился о том, чтобы его опустить. И видя его сейчас опущенным, Сяо Синчэнь хоть и подозревая, но всё равно поднялся выше, тронул его, чуть надавил. Да, как он и думал — закрыто. И было это… ну, во всяком случае это был очень сильный сигнал, явно указывающий на что-то, а именно на какую-то новую и кстати довольно серьезную обиду Сюэ Яна. Вроде же… всё как обычно было, когда он успел так нагрешить, и самое главное, как? Они же… не видятся толком, не разговаривают, не… Лицо Сяо Синчэня захватила легкая грусть, придавшая его глазам печального выражения, и спустившись, он какое-то время просто стоял, а после немного растерянно спустился вниз и вышел на улицу. Первым делом он думал о том, куда идти. Нет, напрямик его никто не гнал, но этот закрытый люк… да, это было серьезно, очень серьезно. До сих пор Сюэ Ян так не делал, даже соблаговолил дойти до того, что просто занимал другую комнату, не препятствуя Синчэню спать наверху. Так что же случилось, в чем дело? Сяо Синчэнь понимал, что дела эти, чем бы они ни были, очень плохи. То, что Сюэ Ян не пустил его в комнату, навеивало противоречия и усиливало страхи. Он вообще был слишком тихим, вот от чего в страхе сжималось сердце. Когда он кричал, то худо-бедно еще можно было быть уверенным в истинном состоянии его души, а вот когда молчал… поди разберись, что там булькает в этом затаенном котле его ранимой души. И Синчэнь думал об этом без иронии, считая и характер, и душу Сюэ Яна выразительно хрупкими и обидчивыми, за что мысленно бранил себя, ведь цены этому, как он сам считал, он не имел и был грешником, преступником, что заставлял эту душу страдать из-за него. Оказавшись за дверью дома, он повздыхал какое-то время и молча опустился на длинную лавочку у входа, которая судя по всему этой ночью должна была стать ему кроватью. Он понимал, что где-то сильно про*бался, мягко говоря, и уйти в таких условиях было бы непростительной ошибкой. Нет, нужно дождаться нового дня и понять, что происходит. Неужели обида Сюэ Яна дала новый виток эмоций, и он просто дошел до той стадии, когда вот-вот выгонит его не просто из дома, а окончательно из своего сердца? Возможно, возможно… потому что Синчэнь не знал, в чем был виноват именно сегодня, потому что сегодня люк и был закрыт. Пожалуй, за все прошедшие дни это событие было еще более давящим, даже чем тогда, когда Сюэ Ян пришел пьяным и пахнущим чем угодно, только не… им. В это же время из полностью открытого окна комнаты, которое было открыто в тот момент, когда Синчэнь находился на кухне, свесив левую ногу, а правую держа на подоконнике сидел Сюэ Ян, неторопливо втягивая дымок из своей посеребренной тонкой трубки. На нем был довольно длинный, но тонкий белый халат, причем прикрывающий лишь правую сторону его тела, в то время как левая была раскрыта вся и… сияла своей обнаженной белизной. Он был голым, а халат накинул почти с ленцой, так как в комнате, да еще и ночью, предпочитал быть вообще без одежды, но ночью было немного прохладно, и он снизошел до того, чтобы накинуть на себя этот красивый белый халат. Он был больше спальным, очень тонким, полупрозрачным, с длинными рукавами и подолом, которые тянулись за ним, когда он шел. Но сейчас левая часть халата просто свисала где-то в области между лопаток, а правая прикрывала его наготу. Он курил, хорошо зная, что Синчэнь внизу, как зная и то, что тот недавно пытался войти. Синчэнь потрогал люк очень осторожно, и не услышишь этого, но Сюэ Ян… услышал, почувствовал, ощутил. Его лицо в этот момент оставалось безразличным, сам он был задумчив и полностью погружен в свои мысли. Ночь была тихой, но сверчки уже запели свою песню, наполняя опоенный запахами заката воздух, в который теперь вмешивался дымок, выдыхаемый сквозь бледноватые, немного потресканные губы. Лавка скрипнула. «Лег, значит… — подумал Сюэ Ян, покусывая зубами конец трубки. — Даже не решился использовать другие комнаты. Какой воспитанный господин. Не решился нарушить чей-то покой, ведь не знает же, кто где живет. Хм, мой славный мятежник…» Думая об этом, он понимал и то, что ни одеяла, ни подушки у Сяо Синчэня нет, и продолжая думать об этом, никак не мог унять чувств, которые вынуждали его вступить в конфликт с собственным решением. В итоге измучившись и решив просто плюнуть на всё, он поднял с пола маленькую подушку и даже не глядя молча бросил её вниз. Сяо Синчэнь, услышав этот звук, еще не спал, но глаза были закрыты. Распахнув их и увидев подушку, он наконец-то понял, что Сюэ Ян действительно сейчас дома, что он там, наверху, в своей закрытой от него комнате. И вот наступил момент проблемы. Он мог проигнорировать эту подушку в пользу чувства собственного достоинства и добавить негатива в и без того отрицательную карму их отношений, а мог быть хорошим мальчиком и подлизать сметанки, которую ему молчаливо сунули под нос. И ведь дело было не в подушке и не в удобстве как таковом, а именно в тоне поступка Сюэ Яна. Раз уж он обижен, то ему должно быть всё равно, но он явно переступил через себя и проявил свои чувства, этой подушкой говоря о том, что хорошо понимает его положение и что оно ему… некомфортно. Да, он, который будет лежать на мягкой кровати среди подушек и одеял, не будет чувствовать себя хорошо, зная, что Синчэнь спит на лавке, и бог с ними с причинами — у этих двоих всё равно были отношения, связанные с чем угодно, но только не с покоем и логикой. Поэтому не взять эту подушку было равносильно повернуться спиной к угрызению совести Сюэ Яна, которую он довольно открыто проявил, и это… было бы неправильным. Вот почему Синчэнь, не выйдя за пределы навеса, просто вытянул руку и забрал эту подушку. Сюэ Ян увидел это, и, будем честны, его сердце стало спокойней, а нервы немного разгладились. Он более расслабленно откинул голову, отняв трубку от губ и медленно выдохнув дымок, запах которого теперь почувствовал и Синчэнь. Он и раньше бы его почувствовал, но всегда думая о Сюэ Яне, он практически атрофировал свое небезызвестное чутье и становился слепым, глухим и нечувствительным. А теперь и сам успокоившись, он хорошо ощущал и присутствие Сюэ Яна, и запах этого дымка, и даже то, что Сюэ Ян вообще был неподвижен и даже что именно сидел на подоконнике, а не был внутри комнаты. Покой сделал свое дело, и мысли потекли в другую сторону. Текучее движение руки тоже «утекло» в низы, где порой сильно и обильно текло при определенных «жизненно необходимых» ситуациях, и обхватив ладонью свой член, хоть тот и был расслаблен, Сюэ Ян задвигал пальцами, прощупывая под кожей твердый шарик, в сторону которого и утекли его мысли. Он вспоминал, как в их первую ночь Синчэнь был страшно этому предмету удивлен, он так заинтриговал его, заинтересовал и привязал к себе таким бурным вниманием, что это выглядело бы потешно, если бы сей «характерный» интерес в его глазах и приоткрытых губах не был бы настолько возбуждающим. Сяо Синчэнь не понимал и спрашивал, ведомый острым любопытством. — Какой смысл? — удивился Сюэ Ян. И тут же сладко ухмыльнулся. — Это ты узнаешь, лишь когда оседлаешь меня. Сяо Синчэнь неправильно его понял, но будучи от природы человеком любопытным, решил не ждать у моря погоды, а у неба — ответов, взял да и сел на Сюэ Яна, заставив глаза юноши широко распахнуться. Тот даже сначала не понял, чего Синчэнь хочет, и уж было подумал… но Синчэнь сидел и не двигался, в его глазах читалось удивление тем, что… ничего не происходит, а узнать он, по всей видимости, очень хотел, раз уж забрался на него. Понимая, в каком заклинатель состоянии и как легко в таком положении духа и тела его можно будет склонить в угодную себе сторону, Сюэ Ян сглотнул отчего-то вязкую слюну и даже положил руки на его бедра, но… он ведь не для этого затащил его в кровать и не для этого с ним спит. Он сам хочет оседлать его, сам хочет прокатиться на этих возбуждающих его «качелях» между упругими белеющими бедрами, на которые он пускал слюну. Это было бы уже не то, во всяком случае на тот момент он так думал, потому что желания его касались иного. Зато теперь, когда они уже друг друга знали и вляпались в различные недоразумения и скандалы, во всё, блин, только не обратно друг в друга, буквально, Сюэ Ян думал уже по-другому и понимал, что… с удовольствием «сожрал» бы его, всласть упившись «такими» ощущениями. Он поглаживал через слой кожи свой выпирающий шарик и думал о том, что на самом деле желает взять Сяо Синчэня. Ну, то есть… как бы это было? Они оба достаточно импульсивны и грубы в постели, и Сюэ Ян был уверен, что катать его на себе всю ночь Сяо Синчэнь ему явно бы не дал, к тому же, теперь имея опыт снизу, Сюэ Ян мог с уверенностью сказать, что стимуляция сзади (во всяком случае та, которая у него была с Сяо Синченем) заставляет терять голову очень и очень сильно, вот почему он так нуждался, чтобы во время этого его член как можно сильнее сжимали, а по факту он, раздразненный сзади, страстно хотел начать биться вперед. И, думая об этом, понимал, что неплохо было бы не разрывать эту долбежку. То есть, чтобы имели сзади и одновременно было куда биться спереди. В общих чертах он осознавал, что если они с Синчэнем в такое поиграли бы, то всю ночь менялись бы ролями, когда накаление в одном месте вызывало бы острый зуд в другом. Хотел ли он его взять в их первую ночь? Нет, не хотел, у него были другие желания. Хочет ли он взять его теперь? Да, хочет. Но не с той силой, с которой желает, чтобы Синчэнь взял его. Уж слишком… хорошо они спелись в этих ролях, слишком оно… хорошо было. Это чувство было слишком насыщенным, чтобы от него отказываться, Сюэ Ян желал, чтобы его страстно брали и брал именно Сяо Синчэнь. И он не понимал, что даже через это физическое желание уже проявляет достаточно серьезную привязанность к нему даже не как к партнеру или мужчине, а как… к какому-то выбору, который он уже сделал и который овладел всеми его желаниями. Он нисколько не думал о том, чтобы пойти к кому-то еще, Сяо Синчэнь настолько разозлил его, настолько въелся в него, доводя до бешенства, что уже просто секс Сюэ Яну не был нужен. Он хотел, в первую очередь путем постели, иметь дело именно с ним, через постель показать и выпустить свои обиды, свою тревогу, свою злость. Ему нужно было подойди к этому прежде всего через эмоции, чтобы насытить жаждущее тело, и он желал доводить Синчэня до такого состояния, когда тот бы плакал и умолял. Уж очень Сюэ Яну хотелось воздать ему за все обиды, он хотел сломать Сяо Синчэня, подавить, схватить всю его силу и ослабить её, задушить, изнасиловать в конце концов. Потому что он был зол, и он очень хотел это проявить… в постели, именно в постели, где, не сдерживаясь, делать всё под давлением эмоций и чувств, раскрепоститься, даже бить этого мерзавца, стреножить его и не отпускать до самого утра, пока бы сам не выдохся. Но куда с такими мыслями было уходить, точнее «ходить». Да, вот оно, спит внизу, живое, «активное», Сюэ Ян ведь не один раз в этом убедился. Активное, да… но до чего упрямое, зажатое, раздражающе праведное, черт подери! Смысл держать под боком то, что не хочет втиснуться тебе между ног! Сюэ Ян был в ярости, его еще никогда так не унижали! Он сам, сам соблаговолил ему подставиться, почти сам всю работу сделал, не возникал, готов был продолжить… а тут тебе заявляют, что всё, вот просто всё, конец фильма! А он этот фильм не то что пересмотреть хочет, он его, будем честны, не досмотрел! Шести раз было мало, и «The End» будет только тогда, когда Сюэ Ян об этом скажет! Он, а не эта кинолента с левой резьбой, которая крутится не в его сторону, а от него! «Задушил бы эту луну строптивую! — подумал Сюэ Ян, спускаясь на пол и идя к кровати. — Чертова луна! Почему ты продолжаешь светить в мое окно, почему? Ты у меня сквозь пальцы утекаешь, ты так холодна со мной, упрекаешь. Ну чем, чем я это заслужил? Если бы в ту ночь мне знать, что ты так мила мне станешь, я бы… я бы всё равно не переиграл её! Ты, строптивый мерзавец! Да тебе, видно, чтобы в штаны залезть, брачные узы нужны! А что, похоти мало, или любви? Ты мне нравишься, но, о боги, как же сильно я тебя ненавижу!» Тяжкие думы одолели его, и он, издав низкий горловой звук, упал на кровать, зарываясь телом и лицом в запах, оставшийся на простыни, ведь это была та сторона, на которой спал Синчэнь. Сюэ Ян был научен неоспоримой истине: если ты хочешь завоевать чье-то сердце, надо отдать свое. И он открыто заявлял о своих чувствах, надеясь на такую же открытость в ответ, а иначе не видел смысла ни любить, ни желать. Если не сердцем в этот момент дышать, тогда в чем смысл? Он думал, что, признаясь, изменит чувства Сяо Синчэня к себе, не ведая, что те уже давно переменились и тоже страдают, и тоже в ожидании. Не понимал, как в глазах Синчэня выглядит его желание, не понимал — не все такие, как он, не все так слепо и откровенно могут броситься в неведомый омут лишь по зову непреодолимых чувств. Сюэ Ян был импульсивным и сильным, он жаждал, он был жаден, охоч, ненасытен, чувственен. Он желал, чтобы они схватили друг друга и вместе предались этой воронке чувственного разврата души и тела, хотел потерять себя в этом наслаждении, в этом счастье чувств. И впервые найдя человека, который вызывал в нем такой наплыв чувств, который провоцировал испытывать сильные эмоции и не осознавая этого вызывал жгучее желание к себе и из-за себя, Сюэ Ян столкнулся с тем, что это… не взаимно. Сяо Синчэнь еще не понимал, но до сих пор Сюэ Ян «бил» без когтей. Все те слезы, которые он пролил, те нервы, которые испытал, и та боль, которую получил, были ерундой в сравнении с тем, когда Сюэ Ян «бил» с когтями. То есть, есть разница в ударе с когтями и без когтей. И до сих пор Сяо Синчэнь получал хоть и резкие, но предупредительные удары, то есть без когтей. И если он хотел и дальше жить в мире так, чтобы этот самый мир существовал, его первостепенной, если учитывать обстоятельства этих непростых отношений, задачей было не допустить высвобождение когтей. Потому что это как с мечом: если тот покидает ножны — значит, кто-то умрет или будет близок к этому. По другой причине мечи не обнажались. И лучше было им не давать эту причину, а Сяо Синчэню — не давать лишнего повода показаться этим когтям, потому что если они обнажат себя… кому-то станет очень, очень больно. Во всех смыслах. …Ночью Сюэ Ян внезапно проснулся от того, что какая-то сильная тревога буквально вытолкала его из сна. Чувство «этой» тревоги он знал очень хорошо, ведь это был зов инстинкта, который проигнорировать было невозможно и глупо. Так зверь, отдыхающий в глубокой чаще, поднимает голову от малейшего звука, которого так далеко не должно быть. Но он был. А в случае с человеческой интуицией это было предчувствие, которое «шумит» не снаружи, а внутри. Встав и оглянувшись, Сюэ Ян не увидел ничего, что могло бы нести угрозу, однако сердце его тревожно билось. Он встал, но не обнаружив в комнате воды спустился вниз, потирая глаза, а войдя на кухню чуть не перецепился через девушек, которые заснули, повалившись грудью на стол, а руки их были вцеплены друг в друга. Очевидно, битва за пирожок была довольно суровой. Напоровшись на них, Сюэ Ян тем не менее даже не заматерился, а просто чертыхнулся и налил себе воды. Выпив её, он глубоко вдохнул и медленно выдохнул, но тревога всё никак не отступала. Давило в груди, а чувства были напряжены. Он и сам не понял, как впал в некое состояние полузабвения, и сколько так простоял, не помнил, но в какой-то момент его слух потревожило какое-то бормотание или шорох, он и сам не мог понять. Пойдя на звук, ступая тихо и осторожно, хотя было темно, хоть глаз выколи, Сюэ Ян открыл дверь наружу и вышел, слыша, как именно к выходу усиливается этот звук. Каково же было его удивление, когда он обнаружил, что звук и, похоже, эта странная тревога исходили от… спящего на лавке Сяо Синчэня. Но погодите, это нельзя назвать сном. Сяо Синчэнь трусился и дрожал, лицо его было влажным от пота. Сюэ Ян хоть и таил на него обиду, однако, сильно занервничав, сразу подошел к нему и потрогал лоб. Горячий, а вот пот был прохладным. Что происходит? Простуда? Лихорадка? Но Синчэнь никак не отреагировал, даже когда Сюэ Ян тихо позвал его. Похоже, это был не бред, а какой-то кошмар, который ему снился. И судя по всему, снилось что-то, что очень, очень сильно пугало заклинателя. Сюэ Яну было трудно поверить, что его чувство тревоги среагировало на это и, задумавшись, он невольно убрал руки от Сяо Синчэня, когда вдруг тот дернулся и, схватив его запястья, открыл глаза, впившись в юношу испуганным тревожным взглядом. — Не уходи… — как-то спешно, даже задыхаясь немного сказал он, и испуганный его реакцией Сюэ Ян не мог понять, в сознании тот или нет. — Не… уходи… — Не уйду, — чувствуя дрожь его рук, которые действительно очень сильно дрожали и с такой отчаянной беспомощностью цеплялись, Сюэ Ян посуровел, и голос его звучал с твердым убеждением. — Спи. Я никуда не уйду. Тяжело выдыхая носом, Сяо Синчэнь начал подаваться головой обратно на подушку, веки его затрепетали, и в какой-то момент он уже не открыл их, снова погрузившись в сон. Сам заклинатель не осознавал, что делает, и утром он об этом не вспомнит. А вот Сюэ Ян, для которого происходящее не было ни бредом, ни сном, в молчаливой серьезности смотрел на измученное и влажное лицо Сяо Синчэня. Чувства его переменились, напряжение угадывалось и в его мыслях, и во взгляде. Встав, он переместил свои руки, приподнимая голову мужчины, пока, сев на подушку, не уложил его голову себе на колени, продолжая гладить чуть влажные волосы и легко скользить внешней стороной пальцев по его лицу. Странно, но Сяо Синчэнь так быстро перестал дрожать, так быстро успокоился, оказавшись к Сюэ Яну так близко, что очень скоро тревога в его сне исчезла и, как следствие, лицо его расслабилось, а дрожь успокоилась. Сюэ Ян, склонившись над ним, постоянно нашептывал что-то, из-за чего Сяо Синчэнь в итоге и успокоился. Он шептал, обдавая жаром своего дыхания его ухо, пальцы его сжимались крепче. Склоненный над ним, он немигающим взглядом смотрел в темноту, напряженным и угрожающим, глаза его сверкали во мраке, как обнажённые клинки. «Что бы тебе ни угрожало, я это прогоню, — думал он, обнимая его так, как обнимают только свое, какое считают только своим. — Не бойся. Что бы это ни было, ему сперва придется пройти через меня, а пройти я не дам. Я его изрежу, вцеплюсь в него зубами и буду отрывать куски, но не дам подойти к тебе. Спи спокойно. Я буду стеречь твой сон, пока ночь не сменится рассветом…» Вслух же он продолжал нашептывать, и шепот этот был похож на какой-то заговор, быстрый и неразборчивый, словно опирающийся на постоянное повторение чего-то, чем просто на произнесенные слова. При этом Сюэ Ян не отрывал глаз от тьмы, которая их окружала, потому что знал, что то, чего не видит он, видит их, забравшись Сяо Синчэню в сны. Сам в них он проникнуть не мог, но не зря нашептывал, не зря обнимал, давая почувствовать силу и присутствие своих объятий именно Сяо Синчэню, дабы тот неосознанно цеплялся именно за это и, быть может, понял, что делает это именно Сюэ Ян, призвав его образ, словно прямое присутствие, в своих кошмарах…