Моля зверя о любви

Настоящего… не существовало. Его вообще никогда не было. Ни сегодня, ни завтра, ни вчера. И проходили не дни, а лишь сменялись мысли, тоскующие и скучающие мысли, которым словно пустой чаше нечем было наполниться… и солнцу не в чем было отразиться, не было… отражения. И вдруг Сюэ Ян понял, чего ему так сильно всегда не хватало — зеркала. Он осознавал себя, но не мог насладиться собой. Как бы красив ни был, как ни был бы умел, а увидеть себя таким, каким был, не мог. Ему нужно было… зеркало, но простого отражения было недостаточно. Нужны были… глаза, которые видели бы его, уши, которые слышали бы и… кое-что еще, что бы осязало его так, как он того хотел. А как он хотел, чего он желал? Он понимал, что желание есть, а вот понять его, облачить в знакомую понятливую форму… не мог. Ему нужно было что-то, что видело бы в нем большее, чем он понимал сам, потому что и ему не все было в себе понятно. Но он знал, что, если его «почувствуют», то и он тоже почувствует… того, кто ощутил. Потому что невозможно было прикоснуться к нему так, чтобы он этого не понял. Потому что Сюэ Ян был человеком, который ждал этого касания… Капли воды… падали, и их было много. Они падали, отрываясь, но… снизу, а не сверху. Они отрывались от воды и падали вверх, шумно сталкиваясь с другой гладью, той, которая была вверху. И он это чувствовал. Лежа на водной постели ощущал, как капли, отрываясь от воды, скользят по его лицу, а открыв глаза увидел то же, что можно увидеть в ливень на берегу озера: поверхность воды была беспокойной, постоянно пересекалась волнами, которые не успокаивались. И он не мог увидеть своего отражения, даже не мог понять хочет ли этого. Он просто лежал, и лишь шум падающих капель был вокруг. Он лежал не обнаженным, но раскрытым, каким-то изможденным и измученным. Это был тот самый зал, те же колонны, только сейчас их не было видно за плотным занавесом темноты, который окружил его в кольцо. Всё исчезло, кроме него, оставив после себя лишь иллюзию того, что было. Он остался один и хорошо это понимал. Как и то, что до этого момента один здесь не был… Это нельзя было назвать ни явью, ни тем более сном. Место встречи, где сталкивается что-то, что не может лгать. Но как такое произошло? Когда Сюэ Ян обнаружил дрожащего от кошмаров Синчэня, он прибегнул к способу, к которому лучше было бы не прибегать, если имеешь дело с волей сильного человека. Но поскольку это был Синчэнь, а это был Сюэ Ян, то чувства преодолели зов разума — и Сюэ Ян стал шептать ему то, что вмешалось в его кошмары. Это не был он, но его присутствие всё же там было, сотканное разумом уже самого Синчэня, но энергетически влитое именно Сюэ Яном. Однако он всегда недооценивал этого человека, и хотя знал, уже понимал, что за ниточки дергать его не сможет, невольно давал ему свои, надеясь хоть так поймать в ловушку. Когда Сяо Синчэнь возбудился, будучи на той фазе сна, когда он еще воображал присутствие Сюэ Яна, настоящий Сюэ Ян, увидев реакцию его тела, был… немного удивлен. Конечно, он не мог знать, что там происходило, но совершенно точно был уверен, что он там был, и что, похоже, Сяо Синчэнь воображает его так, как не смел воображать в реальности. Сюэ Яна это потешило, и хотя сомнения, так присущие его натуре, немного омрачили эту радость, он всё же был уверен, что такой реакции мысли лишь в нем причина. Понимая, что он не проснется, Сюэ Ян, к его чести всё же помедлив, но скользнул рукой под складки его одеяния, сразу почувствовав, как сильно обожгло ему руку. Плоть Сяо Синчэня была очень горячей и очень влажной, и начав ласкать её Сюэ Ян услышал стон, о котором уже давно грезил. В это же время во сне он уже овладевал им, и стимуляция снаружи лишь усиливала его безумие там, побуждая к действиям грубого и резкого характера. У Сюэ Яна случилось какое-то наваждение, он усилил трение, усилил сжатие, ощущая уже собственное возбуждение, ощущая то, как сильно вдруг в нем самом вспыхнуло желание. «Хочу тебя, — слегка вспотев, думал он, — тебя, такого неблагодарного трусливого ублюдка. Я хочу снова увидеть тот взгляд, я хочу снова ощутить ту жажду. Я слабею к тому, как именно ты хочешь меня… даже если считаешь это неправильным». Желание переросло в жажду, а жажда переросла в состояние ума, который бросал все силы на достижение одной навязчивой цели. Возможно… стащить его с этой лавки на пол, раздеть его по мере возможного и просто овладеть им, что он этого даже не поймет… И Сюэ Яну этого очень хотелось. Он был так измучен, он был так рассержен, что сильные волнения кипели в нем, постоянно повышая давление эмоций. Ему уже надоело взывать к его желанию, которое было таким очевидным, надоело видеть, как он с собой борется. И опасная грань, которая была всё ближе, нашептывала ему: овладей. Возненавидь его, просто ненавидь и делай то, что хочешь. Сделай ему больно, заставь его бояться и просто используй то, где будет проявлена слабость. Этот шепот уже имел над ним контроль, но до действий всё же не допускался. Вот почему сейчас он просто ласкал его, а не, стащив его на пол, прыгал бы на нем. Он всё же хотел, чтобы Синчэнь был в сознании, и если до такого дойдет, то пусть видит и слышит то, что происходит. Желание причинить ему ту же боль, которую причинил он, бурлило в Сюэ Яне, но пока не выплескивалось наружу. — Сейчас ты в моей власти, — темно прошептал Сюэ Ян, склонившись к нему и ускорив движение. — Что ты на это скажешь? Он уже был близок к тому, чтобы коснуться его губ и прошептать что-то еще, когда Синчэнь вдруг… открыл глаза. — Скажу… — смотря на ошарашенного Сюэ Яна, говорил он, — что и ты в моей. Он не мог проснуться, и тем более первым, что он бы сказал, явно было бы не это. Такое сказал бы тот человек, который не сбегал от себя и от своих чувств, который был заинтересован в том, за кем гнался. И Сюэ Ян вдруг понял, что, пусть эти глаза открыты, но они… совершенно не видят его, вообще ничего не видят. Он смотрел в них и осознавал, что Сяо Синчэнь не видит его, но каким-то образом услышал и даже ответил. Он… ответил. И ответ этот поставил Сюэ Яна в тупик. — Это еще нужно очень постараться, чтобы меня в своей власти иметь, — он положил свою ладонь ему на глаза и стал покусывать ушко. — Тебе так долго не продержаться, потому что я не уступлю. Можешь обрушить на меня небо, но меня тебе не сломить. Это ты будешь в моей власти, а даже если рискнешь сломить, то и тогда будешь. Станешь плясать под мою дудку, мою тень голыми руками хватать. И проиграешь, я сделаю так, что проиграешь. Я не стану тебя любить, потому что ты меня унижаешь. Я буду ненавидеть тебя, чтобы не быть в твоей власти… Он говорил, почти воркуя, а не угрожая, он стал целовать его губы, доводя его до пика. Одежды нельзя было испачкать, и он просунул внутрь вторую ладонь почти в тот момент, когда Синчэнь излился горячим и вязким, подставив под него свою ладонь. Губы Сюэ Яна были над губами Синчэня и ловили его прерывистое дыхание, которое обжигало сладким теплом. Глаза Сюэ Яна были закрыты, мысленно он плавал в своих личных переживаниях этого момента, ощущая что-то странное со своим состоянием. Он был… словно пьяным немного, шатаясь не в реальности, а будто бы во сне. Это состояние усиливалось, и он встал, аккуратно выйдя из-под Синчэня, хотя по идее должен был вести себя иначе, учитывая, что произошло. Но он словно бредил, его затягивало куда-то и подобно зомби он поднялся к себе, рухнув на кровать. В паху всё болело, терпкими змейками поднимаясь выше, и всё еще держа в ладони то, что в неё выплеснулось, он раздвинул ноги, почувствовав, как ткань скользнула по бедрам и обхватил этой ладонью свой член, сразу же вдохнув сквозь зубы, потому что его обожгло каким-то острым холодом, который мгновенно сменился на жгучий жар. Такой перепад температур и обычного человека заставило бы покачнуться, что уже говорить о Сюэ Яне, который по какой-то причине впал в какое-то экстатическое состояние, начав ублажать себя, совершенно ничего не видя перед собой. Он стонал, и голос его лишь усиливался, а ладонь сжималась, делая ему больно. Но он ублажал себя, стоны его перешли на утробные хрипы; согнув ноги в коленях он шире раздвинул бедра, его собственная влага, смешанная с другой, начала течь вниз, в ложбинку между ягодиц, и, перевернувшись, он скользнул той же рукой вниз, проникая в себя. Было так неудобно, так тяжело, но так сильно хотелось, что дыхание срывалось не от возбуждения, а жаждущего напряжения и гнева. Закатив глаза, Сюэ Ян вернул руку на свой член и, упав на бок, закончил всё в несколько особо сильных движений. Мокрый, действительно сильно вспотевший он вдруг обмяк, и ясное сознание больше не имело власти над ним. Его словно что-то схватило и вытянуло из тела, но более заметно, чем тогда, когда ты спокойно погружаешься в сон и присутствует ощущение, что ты куда-то мягко проваливаешься. А потом, когда он снова открыл глаза, он увидел то, что забудет и что очень долго будет собирать по тем осколкам, которые от него будут спрятаны… потому что не он один был там, где был, и владело над ним то, что самостоятельно он, быть может, вывел бы под контроль. Но он был не один, в его силы вмешались, чем и нарушили этот баланс «между». И вопрос «кто теперь в чьей власти?» переиграл себя еще раз, когда не было шанса солгать, не было шанса утаить. Это была бесконечная любовная схватка, где выигрыш и проигрыш не имели значения, потому что едва перевесит один, как второй тут же бросается, чтобы перевесить уже самому. Они менялись ролями как цветами фишек в игре вэйци, вот почему не имело значения, кто на чьей стороне, и кто выигрывает, а кто проигрывает. Потому что это не имело значения, проигрыш или выигрыш. Значение имела сама игра, сделанные ходы и то, как игроки меняли ход игры. По сути этот бой постоянно обновлял себя, чтобы просто быть, потому что никто из них на самом деле не преследовал поставить во всем этом точку, не такая была цель этой игры. Просто… раз уж им досталась именно такая доска и именно такая игра, то проще было лишь подвести всё к финишу, но не пересекать черту, а попросту… смахивать фигуры с доски и снова начинать новую игру. Ну и в перерыве страстно занимаясь на её поверхности любовью, можно сказать «имея» и это поле бое и самозабвенно трахая друг друга, возбудившись своей эмоциональной игрой… Пока его разум был охвачен живыми иллюзиями чужих сил, которым его собственные хоть и противостояли, но всё больше лишь проигрывали, Сюэ Ян, тело которого было объято бирюзой лунного света, тяжело дышал, его горячая, пышущая жаром кожа блестела от пота. Он извивался на своей кровати, мучился в плену желаний, в ловушку которых попал и в которой… пропал. Его мокрое горячее тело белело в лунном свете, лицо выглядело измученно и жаждуще, брови хмурились от чувственной пытки его плоти, огонь, который не было чем погасить. Его халат скомкался ему до поясницы, и хотя руки всё еще были протиснуты в рукава, но можно сказать халат этот был больше похож на темную подстилку под ним, в то время как ноги, согнутые в коленях, были обнажены и белели в лунном свете, его аппетитные бедра поблескивали от стекающей по ним влаги, а грудная клетка высоко вздымалась. Порой он откидывал голову, натягивая шею, и вид этот… потому что он стонал, когда делал это, поясница выгибалась, влажные пальцы скорее касались плоти, чем ублажали её, но так и не дотягивались к другой части его тела, которая тоже изнывала от желания, судорожно сокращаясь, ища то, что можно было бы обхватить и втянуть. Он так страдал, так чувственно надламывался его голос, так невероятно сексуально его тело извивалось на простынях, что любой, увидевший бы эту живую картину чувственного страдания, потерял голову и поспешил бы немедленно ублажить эту страждущую плоть. Всем своим видом она буквально умоляла помочь ей, умоляла взять её, овладеть ею, приласкать или даже… взять грубой силой, что угодно, но лишь бы кожа к коже, а плоть к плоти. Никто бы не устоял каким бы ни был, потому что это был не просто мужчина — это была воплощенная красота, которая сводит с ума именно тем, что она так красива. Броситься к этому жаждущему телу, вылизать его всего и везде, пробуя на вкус эту влагу и жар, распаляясь страстными стонами… любой бы сошел с ума, здесь устоять просто невозможно. Это был самый непобедимый первородный зов, чувственный зов тела, созданного не только для самосознания, но еще и для наслаждения, дабы упиваться друг другом. Пара к паре, и пол не имеет значения. Не тогда, когда он так стонал, и не тогда, когда он извивался обнаженным, утопая в свете луны, в котором белело его тело. Голова Сюэ Яна горела и ему становилось очень плохо; пока на той стороне сознания он сходил с ума от удовольствия, в этой стороне он сходил с ума от желания и не имел сил его превозмочь. Его тело было живым зовом, оно так звало, как распущенные ночью цветы зовут луну поярче осветить их раскрытые бутоны, влиться сильнее в сердцевину, оплести своими сияющими нитями, как вервие плоть… и сжать. Когда сопротивляющегося юношу, распаленного гневом и желанием, вдруг схватывают в сильные крепкие объятия, прижимающие его руки к телу и не дающие больше чувствовать свою власть, юноша замирает, смотря в глаза своей любви, бросая им вызов своим пылким горячим взглядом. Такое уже было… ведь так Сюэ Ян смотрел на обнимающего, точнее удерживающего его в этих объятиях Сяо Синчэня. Тогда тоже была ночь, они подрались и были очень возбуждены. Они еще не понимали, но схватка возбуждала их, это была очень горячая прелюдия, распаляющая эмоции и кровь. Они… сражались, и им это очень нравилось. Как любовники они были и нежными, но и весьма грубыми, Сюэ Ян был стихией, которую нужно было обуздать, которая хотела, чтобы её обуздали. И Синчэнь сорвался тогда, проявил силу, проявил грубость, что Сюэ Яну… очень понравилось, хотя он этого и не понял в пылу схватки. В нем вдруг проснулся инстинкт, очень первородный, очень древний. Он был как кровь, текущая в его жилах и таящая в себе знание рода, обладание силой, которая проявляется в особые моменты жизни. И этот же зов сказал ему — сражайся. Если он не выстоит, тогда чего он стоит? А потом, когда Синчэнь всё же выстоял, этот же зов сказал ему — сдайся. Если он не падет рабом твоего желания, если не овладеет тобой, чтобы наказать и ублажить вас обоих, то тогда чего стоит его страсть… и чего стоит твоя, если ты не сведешь его с ума. И Сюэ Ян потерял голову. Попавшись, как добыча, пожирал, тем не менее, он, его проигрыш был приманкой, чтобы заставить подойти к себе ближе. И он схватил, когда уже сам был схвачен, и сошел с ума от желания, глубокие инстинкты овладели им, обнажив его всего как одну сплошную чувственность… прямо как сейчас, когда его тело было обнажено, зовущее, и зов этот проснулся, потому что он был пробужден. Там, внизу, дрожа и трясясь был тот, кто звал, но этого не понимал. Так близко и так далеко… в разлуке наяву и слившиеся в грезах, поглощенные местом встречи, которое их погубило в желании отречь всё… кроме этого слияния, этого безумия и этой дикой, лишающей рассудка похоти, неутомимой и ненасытной там, где даже не существует времени. За лунным светом всегда была тьма, как и вокруг луны всегда было темное ночное небо. Медленное движение, похожее на дуновение ночного ветра в темно-зеленой листве — и по белеющим бедрам потянулись их тени, этих трепещущих ветвей, так часто напоминающие двигающиеся пальцы. Сюэ Ян ощутил это касание, оба его бедра покрылись скользящим движением, поднимающимся вверх. Тьма, которую он не видел, вышла из земной тьмы и приникла к нему в жаждущем порыве его успокоить, удовлетворить. И сомкнулась между его бедрами, рассыпав свои тени вокруг них как длинные пасма волос, чувственно покрывшие дрожащую кожу. Сюэ Ян очень сильно застонал, когда его плоть оказалась в ловушке жара, настойчивого и приникшего к нему с какой-то благоговейной покорностью, и тени черных рук расползлись по его животу, лаская, поглаживая, скользя. К шее приникло такое же тепло, и тьма окружила его с обоих сторон, всё время трогая, всё время поглаживая, снимая стекающие капли пота как рассыпанный на коже жемчуг горячей влаги. Они стекали, скапливаясь под ним, его постель уже была мокрая, а волосы блестели от этой влаги, его красивые, черные, блестящие волосы, длинные и прямые, плотные, что могли бы даже задушить… Когда влага эта обхватила его грудь и ужалила её странной пекучей болью, Сюэ Ян закричал, но в сознание не пришел. Он кончил, пока сосали его грудь и член, кончил от этой боли, которая вонзилась вокруг соска и… вокруг члена, куснула его так тонко, но настойчиво, что смешанное с болью наслаждение получилось очень острым, почти непереносимым, и он выстрелил так сильно, что от того и завопил — это было больно, но удовольствие словно мед сгладило всё, как сладкая патока, пройдясь по ране, закрывая её и смягчая своей возбуждающей вязкостью. В полузабытьи он открыл глаза, чувствуя, как из него высасывают его силы, обнаженные чувственным удовольствием, которое он испытал. И тело его обмякло, потяжелело, стало покорным и податливым. И ни одной мышцей не пошевелить, ни одному нерву не возбудиться. Тьма накрыла его, жадно прильнув своим черным телом, пока он, опьяненный до беспамятства, лежал и всё в нем трепетало под жаром его кожи, объятой лунным светом, в котором он лежал обнаженным, всё еще зовущим, всё еще ждущим. Его мышцы потяжелели, его плоть опала, но её еще не оставили в покое. А там, по ту сторону сознания, к нему прильнули двое, ублажая его жаждущую похоть, его неподвижное, изможденное чувственной игрой тело. То, что делали с ним эти губы и этот язык, обещало и пленяло, поклонялось и завоевывало. Всё, что оставалось — это лежать, ведь буря уже заканчивается, волны стихают, белая пена стекает со скал, куда с силой ударялись эти ураганные волны. И пена стекает, изгиб изумрудных волн мягким завитком ласкает его, лежащего среди скал, принявшего эту бурю, схватившись с ней в схватке и раскрыв свое сердце как чашу, которую наполнила эта буря, пульсирующая в нем живой, так яростно заявившей о себе любовью. «Я — твой…» «Ты… мой!»

***

Когда яркий свет нового дня разбудил Синчэня, у него было чувство, что всю ночь он пил, потом трезвел, потом снова пил, а потом по нему проехались чем-то тяжелым, особенно ниже пояса. Так что, когда солнечный свет упал ему на лицо, выводя из мира грёз, который к тому моменту превратился в китайскую цензуру, то есть в черный квадрат на весь экран его сознания, Сяо Синчэнь сощурился, болезненно надломив брови, а потом еле-еле разлепил тяжелые веки. Во рту было сладко, даже очень, и это было странно. Но не страннее той тяжелой дубины, которая упала ему на живот под собственным весом. «Опять? — даже его мысль хрипела, как голос в прокуренном горле. — Боги, да когда это уже закончится…» Но так как Синчэнь был воспитан в благородстве и не был агрессивным, то постепенно он свыкался жить с этой «маленькой» проблемой в своих штанах, которая, как и солнце, тоже поднималась поутру, пока он еще спал. Но вот сегодня стояк был особенно тяжелым и болезненным. — О-ох… — голова болела так, словно он и правда всю ночь был в стельку пьяным. — Мм… Несчастный взгляд выдавал его страдания с головой. Острое чувство, что над ним жестко издевались всю ночь, делало его взгляд еще печальней, как у попрошаек на улице, за один несчастный пирожок готовые выплакать ведро слез. Ему тоже захотелось такого ведра, только с водой, ледяной водой, в которую он бы окунул свою кипящую словно в котле голову. Почему-то болела шея, губы были набухшими… и этот сладкий привкус во рту, словно он ел какие-то фрукты с особенно сладкой плотью, хурма там, или груша. Теплая, влажная, скользкая груша… которая сама двигалась у него во рту. Мотнув головой, Сяо Синчэнь смахнул со своего многострадального экрана эту дурманящую разум пелену, а потом бросил такой же многострадальный взгляд вниз. Так, и что с этим делать? На медитацию времени нет. — Что мне снилось сегодня ночью? — взгляд нахмуренный, губы поджаты. — У меня какой-то странный осадок на душе… и ниже. Он ничего не помнил… почти. Помнил обрывки и вспышки своего кошмара, потом вспомнил, что точно видел Сюэ Яна, а потом… потом темнота, как темные воды, ухватишь — но нечего поднять, всё вытекает сквозь пальцы. Вдруг его сознание словно цепляется за тончайшую паучью нить, гонимую внутри его разума, резкая вспышка мысли — и словно лучом отбившись от поверхности мысли о «вытекает сквозь пальцы» Сяо Синчэнь и правда увидел пальцы… и что-то на них. И в них. — Нет, — он снова помотал головой и наконец-то склонил её, многострадальную, на свою руки, — это просто гормоны. И нервы. Сейчас окуну голову… и еще кое-что в холодную воду, и напряжение как рукой снимет. Лучше бы, конечно, самой рукой, да, но и так сгодится. Только подумал, чтобы встать и пойти на речку, как вдруг зацепился взглядом за следы на тропе. «Ушел… — тут же подумал он, понимая, что следы свежие. — Ушел!.. Прошел мимо меня и хладнокровно ушел…» Ну не сказать, чтобы совсем уж мимо, но да, действительно ушел, а куда было непонятно, учитывая весьма раннее время. — Да что такое?.. — Сяо Синчэнь потрогал ноющую челюсть. — Рот так болит, словно я всю ночь его не закрывал… ай! Он встал, было хотел распрямить спину и плечи, но и тут не вышло — мышцы критично сильно налились молочной кислотой и отказывались сильно напрягаться. Сяо Синчэнь потрогал ноющую поясницу и, как говорится, с позором для своих молодых лет медленно потопал к воротам, горбясь и держась за поясницу. — Как я в холодную воду-то войду? — тревожно размышлял он, держа свой путь… куда бы он там ни шел. — Придется пойти в баню. Но баня стоит денег, а у меня их нет… — Эй, красивый господин, — вдруг прозвучало за его спиной, — погодите, не уходите. Это была одна из девушек. Сонная, растрепанная, явно легшая спать лишь несколько часов назад, так как как осоловелые глазки подозрительно блестят. — Вот, — она постаралась изобразить улыбку. В руках её было несколько золотых монет. — Это что? — удивился Сичэнь. — Милостыня? — Для милостыни слишком много, — усмехнулась девица, — это Сюэ Ян велел вам передать. Сяо Синчэнь одновременно расслабился и напрягся. Это уже было обычное его состояние, резко блокировать то, что так же резко возникало. Порыв там какой, например, или… или что-то более интересное. — Ты уверена, что это предназначается для меня? — Уверена, он четко сказал. — Но какова причина такой щедрости? — Ну, думаю, ваше незавидное состояние нахлебника уже веская причина. Сяо Синчэнь негусто покраснел. — О, не переживайте, он тоже нахлебник, да еще и у собственного родственника. Берите-берите, это очень щедро. — Не сомневаюсь, — буркнул Синчэнь, для которого вес этих монет был тяжел и неприятен. Но он их взял, потому что внутреннее чутье подсказывало, что так будет разумней. И безопасней. — Хм, странно. Почему у меня ощущение, будто мне не дают, а словно бы платят за что-то… Золотая монета сама по себе была ценностью немалой, а тут еще и несколько… Помимо кланов он видел только одно место, где могли так щедро расплачиваться с одним человеком — бордель. И учитывая, за что была оплата, мысль эта Сяо Синчэню совершенно не улыбалась, он воспринял её так же, как воспринимал и самого Сюэ Яна — затаившись в башне своего отчаянного брыкания, и боясь, и надеясь, что его оттуда выкурят. Так что бедному Сюэ Яну не оставалось ничего другого, кроме как осаждать её на долгосрочной основе, хотя Синчэнь даже не подозревал, что времена эти канули в лету, а игроки поменялись цветами фишек. Страсть к этому человеку его обжигала, и он это понимал. И он знал, что у него будут проблемы, уже есть. Никто из них окончательно друг друга оттолкнуть не может, оставляя небольшое пространство для того, чтобы кто-то сделал шаг навстречу, даже если это он сам. Но игры эти уже качались на лезвие ножа, теперь любой шаг мог стать последней гранью, опасной гранью. Они были в ссоре, и Сюэ Ян был очень на него обижен, а Сяо Синчэнь чувствовал ужасный груз вины. Да, Сюэ Ян сам дал ему эту отравленную пищу, но ведь Синчэнь её всё же принял. И не надо говорить, что всецело виноват Сюэ Ян. Только дурак ведется на то, что вешает ему на уши другой дурак, только похитрее. Сяо Синчэнь поверил, потому что захотел поверить, он даже ждал этого и этим хотел прикрыть свои личные неудачи и робость. Предай его Сюэ Ян на самом деле, и Сяо Синчэнь вцепился бы в это как в вечный путь отступления, такую себе страховку, которой бы перевязал себе яйца, лишь бы сдержать порыв, а оправдывался бы поведением Сюэ Яна. Разве же это справедливо? Сяо Синчэнь корил себя за то, что имел мысль прикрыться неверным поступком Сюэ Яна, лишь бы скрыть свои личные слабости. Да, он очень себя корил, ему было ужасно стыдно. Это было проявлением низкой слабости, на которую он от отчаяния решился, но противостоять которой всё же смог и до того, как узнал правду. Но и правда, обрадовав его, обнажила ему зеркало, в котором он увидел свое собственное пристыженное лицо. «Что же я могу для него сделать? — думал Сяо Синчэнь, откисая в бочке как две тугих помидорки с молодым баклажанчиком слегка повыше. — У меня ничего нет, и я беден до такой степени, что впервые чувствую за это стыд. А он такой, такой… он слишком «такой», чтобы это игнорировать!» Прежде бедность не становилась для него вопросом, потому что он жил тем образом жизни, который не нуждался в деньгах. Он сидел себе спокойно на своей горе, где было всё, что насыщало его дух покоем, безмятежностью и… красотой. Если его душа волновалась, у него были грозовые бури, своими лиловыми завитками возбуждающие его взор, если ему было грустно, у него был холод, снег и пещеры с горячими источниками, если ему было «невтерпеж» в марте или в марте посреди той же зимы или лета, у него были реки и озера — холодные, само собой. Что же касалось поиска прекрасного, то с лихвой это ему давала природа или визуальное искусство, однако даже он понимал, что этого… мало. Природа это, конечно, хорошо, но всё же эта абстракция больше для поверхностного восприятия, этот зыбкий изменчивый образ не мог как следует насытить Сяо Синчэня. А потом случилась встреча с Сюэ Яном, которая дала ему, этому несчастному заклинателю, понять, что есть в этом мире вещи, совершенству которых нет предела. Раньше он думал, что это только природа, потому что природа была совершенна. Однако вершиной её творения, безусловно, был именно человек, в него она вложила не только свое воображение, но и нечто большее. Человек был и средоточием красоты, и её воплощением. А уж что касалось Сюэ Яна… то здесь было видно старание (причем очень фанатичное) одной конкретной стихии, он был чем-то горячим, как солнце, и чем-то мягким, как вода. Сяо Синчэнь продолжал думать об этом и когда покинул баню, чувствуя себя так, словно снял с себя набитую грузом кожу. Сюэ Ян был не просто красивым внешне, он также был прекрасен и своими внутренними качествами, так сказать внешностью своего характера. Он был упрям и страстен, к тому же очень вспыльчивым, до восхищенного безумия темпераментным. Его амбиции приводили его к желаемому, а вот любовь делала его неуправляемым. Он не то что удержу не знал, он мог попросту потерять контроль, причем как в согласии, так и в отказе предмета своего влечения. Правда до сих пор никто так жестко его не отталкивал, ни у кого просто не находилось для этого ни сил, ни причин, ни тем более разрешения. И Сяо Синчэнь бы тоже их не нашел, если бы… действительно его не любил. Потому что он его любил, а не просто желал, а потому и уйти никак не мог, не мог оторвать ни его от себя, ни себя от него. Сюэ Ян смотрел на него со смесью страсти и желания, а Сяо Синчэнь избегал читать это явное желание в его глазах. Отводил свои, делая вид, что не понимает. Но Сюэ Ян видел — всё он понимает, почему и мнется так неловко, но, черт его дери, до чего упрямо! И поначалу принимал это его упрямство за проявление характера, так как думал, что Сяо Сичнэнь просто набивает себе цену. Но Сяо Синчэнь сильно оступился в своих действиях, что дало Сюэ Яну повод усомниться в своих чарах… и в самом заклинателе, точнее в его чувствах к нему. Характер характером, но так как отталкивать он всё продолжал, Сюэ Ян начал чувствовать себя… униженным, причем уже своим поведением. Сяо Синчэнь ранил его гордость, и это Сюэ Яна отрезвило. Он не какая-то там тряпка, он не будет умолять! И вот между мужчинами встала вина и гнев, которые как-то нужно было перебороть… Вдруг Сяо Синчэнь резко остановился и немедленно сделал несколько шагов назад. На одной из рыночных лавок он увидел вазы, одна из которых была окрашена в прекрасный голубой цвет, цвет неба, а поверх были нарисованы довольно пышные подсолнухи, такие ярко-золотые, что грех было назвать их просто желтыми. «Подсолнухи, — Сяо Синчэня словно обухом по голове ударило. — Точно, подсолнухи!» Он уже о них слышал, причем от той самой девушки, которая открыла ему глаза. Видимо, увидев в его глазах столько стыда, девушка прониклась к его горю, потому что «случайно» проболтала ему один очень серьезный секрет. — Он любит подсолнухи, — шепнула она было застывшему от шока заклинателю. — Что? — Подсолнухи, — терпеливо повторила она. — Потому что они желтые и долго не вянут. Это его любимый цвет. Он не любит желтые цветы, которые пахнут, поэтому… подсолнухи. Подсолнухи… это звучало многообещающе, особенно учитывая, что был еще не сезон. Нет, может на поле где-то и выросли эти огромные, порой выше метра цветы, но речь же шла не о них, а о более нежном варианте. Понимая, что в эту пору такого чуда он нигде не найдет, Сяо Синчэнь, даже не пытаясь вспомнить, если ли в доме вазы, купил одну цвета светлого жадеита, еще и довольно интересную, не гладкую, а ребристую, трясущейся рукой отдав за неё свои монеты, которые были вшиты в подкладку (ну потому что в этом городе вообще ни в чем нельзя было быть уверенным, его постоянно грабили, причем зарясь не только на его материальное имущество, физическое и духовное он всё равно уже «пропил», потому-то и оставалось, что, либо в одежду деньги вшивать, либо в землю закапывать!) Эх, если бы он только знал «за что» Сюэ Ян дал ему эти деньги… Но Сяо Синчэнь ведь не мог знать, что с ним делают ночью на лавке у дома, где ему, грустному и брыкастому нахлебнику, дают кров и пищу. И за что, тогда, спрашивается, ему заплатили? Да просто за то, что он лежал себе тихонько и был максимально… назовем это «послушным поневоле». Чистый инстинкт уводил Сяо Синчэня от размышлений причины получения этих денег. Он, конечно, сразу понял, что ничем хорошим тут не пахнет, но и сильно плохим тоже не воняло, так что можно позволить себе закрыть на это глаза. Он потом, когда вдруг разбогатеет, подумает об этом, когда, как большой и самостоятельный мальчик сможет хотя бы снять себе отдельную комнату. Не факт, что его за это не убьют либо до того, как он ступит за порог, либо уже после того, как въедет в свои апартаменты, но Синчэнь дал себе слово, что такую крепость он таки себе отыщет. А что же Сюэ Ян? О, он позволил себе подмазать на свой хлебушек этой сладенькой пакостью. Что-то внутри него прямо царапалось от счастья, когда ему вдруг взбрело в голову отдать Сяо Синчэню эти деньги, честно заработанные, между прочим. Ну и что, что Синчэнь не понимал, что лежа бревнышком так хорошо работает, ну прямо так хорошо, что Сюэ Ян ему даже золотых не пожалел. И какая разница, что он даже не знал, что пока спит, то «работает». Ты себе лежи, не напрягайся, я сам всё сделаю. И ты всё равно ни о чем не догадаешься, даже когда утром будешь сгибаться в три погибели. Спи покрепче, чтобы крепче был и… кхм, сон. Возвращаясь домой (да, домой) с радостной улыбкой, Сяо Синчэнь предвкушал, что, возможно, эта скромная отрада для глаз привнесет в настроение Сюэ Яна тот свет, который Сяо Синчэнь по неосторожной глупости омрачил, а придя стал возиться на кухне, меряя стол глазами и выискивая более выгодный ракурс. Он опасался идти прямо в комнату Сюэ Яна, поскольку ему ненавязчиво дали понять, что его там больше не ждут. И да, несмотря на все выпады какой-то там гордости и морали, это его расстроило. Собственно, пока не утратишь что-то, цены ему не поймешь. Поэтому самое видное место, куда взгляд Сюэ Яна хотя бы ненароком, но точно упадет, был кухонный стол. К слову, что касалось подсолнухов, то с ними пришлось повозиться. Сяо Синчэнь ведь был не волшебником, он был заклинателем, поэтому такие фокусы были не его специальностью, но! Всего полтора часа за каким-то домом, где он тужился и выискивал в медитации способ обращения к энергии земли, еще двадцать минут освоения, немножко позора, когда вместо желтых цветов он наколдовал желтые грибы, кривые к тому же, и вуаля — пышные, сочные в своем желто-золотом сиянии, на плотном и крепком зеленом стебле подсолнухи были бережно прижаты к его груди. На самом деле он всё же где-то подхалтурил, потому что его цветы чем-то пахли, такой странный летучий запах, вроде сладкий, похожий на сахар, но в то же время и непонятный. Так пахнет сахарный сироп, когда его греют, очень тонкий запах, вроде и ощущаемый, но в то же время и неуловимый, как нить бабьего лета. Так что подсолнухи пахли, и Синчэню не нужно было знать, что, создавая что-то, используя энергию животворящей земли, в это неизменно вкладывались и собственные чувства, вот почему подсолнухи пахли — запах выражал чувства, а все чувства Сяо Синчэня были устремлены на Сюэ Яна. Поэтому и сладеньким пахло, и поэтому запах был прозрачным и нежным. Потому что Сяо Синчэнь робел перед Сюэ Яном, старался походить на прозрачность, как вода. Он… был ненавязчивым, но всё же давал себя ощутить, потому что подсознательно хотел, чтобы его ощущали, чтобы о его тайнах тихонько, да знавали. Опустив цветы в вазу, Сяо Синчэнь улыбался и сердце его пылало как молодая звезда. Как же он напоминал того самого бедного любовника, который приходит к предмету своей любви с собранными в поле цветами, завернутыми в собственные стихи… Но ему было так хорошо, он всю душу в это вложил, а сейчас любовался своим творением. Между подсолнухами, ненавязчиво выделяясь, находились и нежно-голубые незабудки, которые он собрал по дороге домой. Он увидел эти цветы, так похожие на маленькие кусочки неба среди травы, что не удержался и сорвал немножко, понимая, что эти малютки не испортят композицию его букета. Незабудки… даже название символичное. «Не забывай меня, пожалуйста… я очень виноват», — казалось, говорил Синчэнь через них и, возможно, если только Сюэ Ян знал их значение, он так бы это и понял. Букет получился очень красивым, ненавязчивым по размеру, но пышным из-за густых лепестков. Еще и эти прелестные голубые цветочки, робко вплетенные и так же робко выглядывающие. Просто очаровательно, аж сердце волнением заходится. Синчэнь оставил вазу с букетом на столе, а сам ушел, потому что Сюэ Яна не было дома, а сам он посчитал, что, не поговорив с ним, лучше не будет здесь маячить. Им нужно было решить, что делать дальше, и Синчэнь подумал, что, наверное, лучше прежде него Сюэ Ян увидит этот букет. Он, который любил всё красивое, не мог остаться к нему равнодушным. Да, это были не украшения, не косметика, не духи, не ткани… да-да, потому что Синчэнь был беден, но зато был умел и усерден. И робок. Букет, который отражал волнения его чувств, был достойным даром, особенно для того, кто мог бы верно считать эти самые чувства, вложенные в эти живые, созданные для него одного цветы. С такими мыслями он и ушел, решив побродить там, где его, собственно, уже поджидали, ибо наука предсказания славилась действием, а не точностью. — Вот тебе на, — Сяо Синчэнь аж остановился, глупо вытаращив глаза, — и не сказать, что не ждала, да вот только нисколько видеть и не хотелось… Обернувшись, Сяо Синчэнь вздрогнул и чуть не схватился за сердце. Он же специально пошел другой дорогой по вообще другой части города, так нет — всё равно на неё напоролся! — Так это вы? — «мягко» сказал он. — Не ожидал… — Мне, честно говоря, тоже видеть тебя весьма неохотно. — Да я же… — Так, — она махнула рукой, — пшёл вон отсюда, китаец неверующий, мне хватило и прошлого раза. — Мне, собственно говоря, тоже, — Сяо Синчэнь и себе немного выставил рога, которые, благодаря благородству Сюэ Яна, еще не сбивали все косяки и будущие зимние сосульки, то есть не были показательно длинными, а так, пока незаметно пробивались, как молочные зубы, в этом случае рога. — После ваших слов о тюрьме и детях я перестал верить всяким шарлатанам. — Брысь отсюда! — резко крикнула она. — А то я тебе устрою «надкушенную» любовь, что твой суженый будет тебя хотеть не потому, что ты весь из себя пенишься как морская волна, а просто потому, что под руку подвернулся. — Не надо! — слишком очевидно и совершенно импульсивно запаниковал Синчэнь, резко покрывшись холодным потом. — Извините, извините, я… очень виноват, не надо на нас… на меня такое насылать. Женщина, мягко говоря, была в легком шоке. Она-то хотела лишь припугнуть, сдался ей этот ряженый-переряженый, еще силы трать, порчу на него наводи! Выглядит как кусок бескровного мяса, скучный и неинтересный, лично на её вкус. В свое время эта женщина была весьма пылкой оторвой, её любовникам ох как нужно было попотеть, чтобы оставить её довольной. Поэтому она предпочитала мужчин в теле, весьма здоровых и сильных, а еще загорелых и желательно ведущих домашнее хозяйство. Ну а смотря на вот это вот… не пойми что и с мечом сбоку, худое, бледное, вот-вот в голодный обморок свалится, мямлящий что-то и, судя по всему, с нижайшим либидо, неактивный и сомневающийся — ну какой это мужчина, как от такого детей иметь? Они же будут вялыми и слабыми. Пф, дети, вот же смешно. Да как бы такой не умер на тебе, пока будет дергаться то ли в экстазе, то ли в предсмертных конвульсиях. Да и вообще: не евнух ли этот смазливый дружок? — Я… — так как она молчала и продолжала смотреть своими темными глазами, Синчэнь разнервничался еще больше, — я был неправ, честно, я очень сожалею. Просто то, что вы сказали… там была правда, но вместе с тем… — Неприятная для тебя правда, да? — вдруг усмехнулась она. — Просто неприятное, — нахмурился Синчэнь. — Я… не желаю такого слышать, и без разницы, правда это или нет. — Хозяин — барин, — философски заметила она, но взгляд её вдруг стал острее, — до поры до времени… Она усмехнулась, и тень её ресниц, брошенных на щеки, подчеркнули полуприкрытые глаза, в которых плескался недюжинный опыт, знания… и грусть. Да, в её глаза уже давно въелся этот несмываемый налет грусти, придавленный чувством какого-то скрытого, но существующего одиночества. Это была тень закрытых донельзя тайн, которые несла в своем сердце эта женщина. — А вы гадаете только на костях? — неожиданно даже для самого себя спросил Сяо Синчэнь. — Есть еще карты, — с весьма заметной неохотой протянула она, — гиенья косточка, павлиньи хвосты. — Хвосты? — Пятна на хвостах так похожи на глаза, — спокойно сказала она, — которые дают возможность увидеть события и людей через призму времени. Их используют в практике, когда тело одержимо духом вопрошающего. Для этого нужно найти павлина мужского пола и убить его, с крови сделать настой на особых травах, а перья заговорить. Если всё сделать правильно, вопрошающий погружается в транс, и перед его глазами нужно держать эти хвосты, чтобы через какой-то из «глаз» он смог увидеть то, чего желает. — А что-то без крови у вас есть? — лицо Синчэня в этот момент показалось ей таким глупым и наивным, что даже неудобно было рассмеяться. — Ну вот, например, карты. Как много они могут показать? — Рассказать, — поправила она, — потому что показывают фокусники, а я гадаю. Синчэнь замялся, и это было хорошо видно. Непохоже, чтобы он опустился до того, чтобы выпрашивать, но он разжился деньгами и был готов заплатить… потому что он был в настолько непредсказуемом положении, что хоть такая соломинка уже была для него возможностью за что-то ухватиться. — Сдача будет? — он вытащил золотой. — И учтите, если разговор снова утечет в сторону детей и измен, я встану и уйду. — На кладбище, — не отнимая взгляд от золотого, низкого сказала она. — Что? — Не оплатив мой труд, уйти ты можешь только на кладбище, где я сама накрою твой гроб крышкой. — Первый раз слышу, чтобы кто-то вот так вот взял и пошел искать себе там яму. — Не передергивай, а то на кол посажу. — И мне что, задрожать от страха? — Самое главное, чтобы не от возбуждения. — Вы… — Сяо Синчэнь не находил слов. — Нахалка! — Зато все мои рукава при мне. Сяо Синчэнь сжал губы, не находя ни сил, ни вдохновения снова ввязываться в ругань. Он ожидал, что над ним так и продолжат издеваться, однако взгляд женщины, в которым вдруг начала плескаться страсть, не мог не привлечь его любопытство. Видно было, как блеск золота её заворожил и как сильно она уже его хочет. — Выбери самую сложную тему, — она всё еще заговаривала взглядом золотую монету, — и заплати полную сумму. Я расскажу тебе всё так подробно, как только захочешь, и сами боги мне не помешают выскрести из закромов твоей похотливой душонки нелицеприглядные детали твоей одержимой страсти. Синчэнь вылупил на неё свои округлившиеся глаза и ни один звук не смог покинуть его горла. — Вот видишь, — усмехнулась она, — я тебя не обману, потому что и нет смысла. Как и в тот раз, а сегодня от тебя веет этим даже сильнее, ты настолько очевидно влюблен, что одержимость твоя растет с каждым днем… сексуальная одержимость. — Стойте… — Сяо Синчэнь выдохнул это так, словно уже очень долго бежал от хотелок Сюэ Яна заняться с ним сексом, что аж так запыхался. — Волнения от тебя прут как из рога изобилия, — бесстыдно продолжала она, — такое чувство, что у тебя даже душа течет этими соками, всё в тебе напряжено и заострено… и это даже странно, знаешь ли. Вот выглядишь ты нормально, но внутри тебя такие движения, — она пару раз быстро моргнула, очевидно тоже поняв «характер» этих движений, — словно вне тела ты умудряешься делать больше, чем самим телом. Ну, то есть, говоря откровенно, от тебя веет безумными желаниями плоти, которые, хотя и не понимаю как, но имеют воплощение в каких-то других формах восприятия… сильные воплощения. Даже она отвела взгляд, очевидно ощутив энергию той оргии, которая была устроена буквально этой ночью. От Синчэня так и перло жаром сплетенных тел, с него всего, имеется в виду энергетическое тело, аура, стекало похотью, страстью, весьма агрессивной и импульсивной страстью, желаниями и одержимым влечением к глубокому и долгому слиянию. И это при том, что человек-то выглядел вполне себе ничего, его не переклинивало, он себя контролировал… а внутри происходила настоящая оргия! Вот как это понимать? — Ладно, — она всё еще держала взгляд отведенным, — подумай о вопросе, который хочешь задать, и вытащи карту, на которую укажет твой внутренний поиск. Темно-зеленую колоду, которую она тасовала, женщина положила на коврик и сделала движение рукой, благодаря чему карты в колоде приняли положение полукруга и было видно, что их очень много, весьма. Синчэнь смотрел на этот притягательный темный оттенок зеленого и мысли его путались. Он не знал, о чем хочет спросить, а даже если и знал, то вопрос этот умножался в его голове и перескакивал на другие противоречия. Он думал и думал, вопросы накладывались один за другим. В итоге, когда его рука потянулась к картам, он так и не выбрал, за что зацепиться и решил, что пусть карты сами ухватятся за то, что кричит громче всего. Его пальцы легли на карту, поддели её и, не переворачивая, протянули женщине.