Уложил по спирали и улыбнулся

Фаллен удивился бы, как еще не убился, если бы задумался об этом хоть на минуту. Он даже на поворотах почти не сбрасывал скорость, хотя сам не мог бы ответить, куда так торопился. Или уже все, или… Он не знал, что скажет, когда приедет, хотелось только быстрее, успеть, застать, пожалуйста, пожалуйста! Хорошо бы Славка не хватился ни его, ни машины — Фаллен еще после обеда уехал, насчет поставок крахмала договориться, да и просто по Темени погулять. Город он не любил, никому не нравилось смотреть на серые развалины, да и погода была та еще, но не воспользоваться шансом вырваться было бы глупо. С поставщиком немного поболтали о делах, о том, как тяжко работать на поверхности, ни хрена же не растет! — Еще и в Цветном все перемерли, не хватало без угля остаться! — в сердцах сплюнул тот, а Фаллен почувствовал, как пробирает его незнакомой липкой тревогой до самых костей. — В смысле — перемерли? — Голос прозвучал на удивление ровно, но руки задрожали так, что он торопливо спрятал их в карманы новой куртки. — Да там эпидемия какая-то была. Лишь бы эти дебилы не разнесли свою заразу… Но вроде в Темени никто не болеет. — Откуда там эпидемия? Слышно было бы что-то, нет? — Подумаешь, сплетни, Фаллен в эти глупости верить не собирался. Будет мимо Цветного проезжать, может, и заедет глянуть, но вообще вряд ли. — Да хуй знает. Я слышал, там пиздец. Про уголь вообще тишина. Он попрощался торопливо и скомканно, ломанулся к машине, надо было быстрее поехать Славке рассказать, в Цветном у них вообще-то покупателей полно, надо бы разобраться… До Славки он не доехал, круто развернув машину на сто восемьдесят так, что шины взвизгнули по потрескавшемуся асфальту, и вжал педаль газа в пол. Чтобы руки не дрожали так сильно, вцепился в руль изо всех сил, искусал губу до крови и не сбрасывал скорость до самого конца, хотя уже стемнело и фары едва успевали выхватывать повороты из тьмы. Он боялся застать шахтерский поселок тихим и безмолвным, но увидел совсем не то, что ожидал. Зарево пожара было заметно издалека — казалось, что тучи тоже полыхают, подсвеченные снизу оранжевым. Пламя гудело, трещали доски — нищий Цветной был весь из каких-то обломков собран, скрепленных в жилища при помощи изоленты да крепкого словца, и теперь это все разваливалось на части, погибая в страшном пожаре. Фаллен едва не въехал на полном ходу в горящую стену, торопливо сдал назад. Остановился, выскочил из машины и тут же закашлялся, резко вдохнув дым. Узкие улицы были завалены обломками, но он отлично знал здесь каждую подворотню и ловко обходил обвалы, стараясь срезать путь. Странно, но по дороге ему не попалось ни единой живой души. Никто не пытался спастись, убежать, никто не кричал. Не звал на помощь. К лучшему, потому что ему некогда было отвлекаться. В тот момент Фаллен совсем не думал, что может пострадать сам, это такой глупостью казалось, такой мелочью несущественной. Он проскочил рынок, выбираясь прямо на нужную улицу. Здесь огня было меньше, хотя ветер делал свое дело, перекидывая пламя с крыши на крышу так быстро, что не угнаться. Он в последний раз был в Цветном так давно, пацаном еще, но ноги знали, куда нести, с закрытыми глазами дошел бы. Легкие горели, горло раздирал кашель, дышать было почти нечем, а перед глазами все плыло от раскаленного воздуха. Поэтому увиденное сперва показалось каким-то наваждением, не могло же мироздание так бессовестно сталкивать их — за три года ни разу не пересеклись, а в последнее время Фаллен только и видел эту жуткую рожу. Он перешел на шаг и остановился, не дойдя несколько метров до фигуры, вышедшей навстречу будто бы прямо из огня. Запрокинувшей голову вверх, с подожженными бутылками смеси в обеих руках. На фоне ревущего пламени он казался демоном, пришедшим сеять разрушения и смерть. У Фаллена ноги едва не подкосились, но он удержался, сделал судорожный вдох и каким-то чудом собрал в себе силы, чтобы позвать, перекрикивая шум: — Охра! Тот обернулся — маска не меняла своего выражения, нельзя было сказать, удивился ли он, или монстру было плевать, что в поселке был кто-то еще живой, кроме него. — Фаллен, — полузадушенно отозвался Охра. Чем он там дышал вообще? Да не наплевать ли? — Ты что здесь делаешь? Уходи, тут небезопасно. Почему-то хотелось как-то оправдать его, мало ли, почему он здесь, но Охра отвернулся и зашвырнул одну из бутылок в окно ближайшего дома. В темном проеме заплясали языки пламени. Фаллен медленно, но уже более уверенной рукой вытащил из-за пояса пистолет, направил на Охру. — Что ты, блядь, творишь?! — Надо сжечь, — сказал тот, как будто это все объясняло. Подхватил свободной рукой полупустой рюкзак, который Фаллен сперва даже не заметил. — Иди домой, пожалуйста. Я потом все объясню. Слезящиеся от дыма глаза не подводили — Охра сжег Цветной, взял и сжег, опять убил всех, до кого дотянулся, а как пел, что войны не хочет, что убивать устал! Он сам нес с собой войну везде, куда бы ни отправился. Войну и смерть. Фаллен попытался утереть рукавом слезящиеся глаза, пришлось очки сдвинуть, и в этот момент Охра решительно шагнул к нему. Фаллен выстрелил, он не собирался, просто хотел, чтобы это все прекратилось, и нажал на спуск скорее рефлекторно. И, конечно же, промахнулся без очков. — Да какого хрена, Ваня?! — Охра бросил рюкзак, преодолел расстояние между ними, больно вцепился в руку, отвел от себя пистолет, совсем не боясь, что Фаллен выстрелит снова. Но тот и не собирался, рука ослабла, пальцы едва не разжались, но он заставил себя встряхнуться и вспомнить, зачем он здесь. Надо было пристрелить Охру, но что-то не давало просто взять и сделать это. Может, то, что Охра в ответ на выстрел, почти попавший в цель, даже не попытался на это жестко ответить. — Убирай оружие и возвращайся к Карелину, ладно? — Что ты делаешь? — севшим голосом спросил Фаллен, послушно опуская руку и вяло пытаясь уйти от хватки. Всему должно было быть объяснение, да? — Заболели они, Ваня, все заболели! Надо сжечь, пока зараза в Темень не пришла, ты понимаешь? — Заболели? Сжечь? — Фаллен с трудом отнял взгляд от горящего дома, который он до сих пор помнил, сколько раз пробегал мимо него мальчишкой, и людей помнил, которые в нем жили. Посмотрел на Охру, пытаясь поймать его взгляд за темными провалами прорезей маски, но оттуда на него глядела только тьма. Сорвался на крик: – Они живые еще, Охра, ты совсем ебанутый?! Они живые люди, да как ты можешь… Это Федоров тебе сказал сделать? Ну конечно, ты же без его приказа и не рыпнешься, собачка дрессированная, сука, тварь ебаная, убери грабли! Ты не можешь приходить и жечь тут все, это не вам решать, кому жить, а кому нет! Они живые еще! Фаллен вырвался из цепкой хватки, Охра не стал настаивать, в его руке все еще был подожженный коктейль, вряд ли он хотел выронить его им под ноги. — Нет. Нет, Вань, нет тут больше живых. У нас нет лекарства. — Слова тяжелые были, как камни, и били очень больно, когда до Фаллена доходил их смысл. — Ты же видишь, они даже не выходят из домов. Никто не пытается спастись. Лучше уж так, чем медленно умирать. Охра кашлянул, посмотрел на бутылку в своей руке, Фаллен бы решил, что растерянно, хоть и не мог сказать точно. Во всей фигуре Охры сквозила неуверенность и растерянность, но он мотнул головой и швырнул бутылку в соседний дом. Фаллен дернулся было, но оставшиеся от забора старые столбы вспыхнули как свечи. — Ты прав, это Мирон попросил. Он боится за город. У нас нет лекарства, мы не знаем, как их спасти. Нет тут живых. — Пошел ты, — Фаллен попятился, впереди по улице, там, куда ему нужно было, пожар еще не добрался, ветер дул в другую сторону. Повторил одними губами то же самое, развернулся и рванул вперед, к выкрашенной красной краской двери домика с голубыми стенами. Маленьким двориком со стойками для мишеней. — Ваня! — услышал он позади, но не остановился и не обернулся. Воспоминания душной волной накатили, хуже огня, честное слово. — Ваня Фаллен, молодой человек! Что вы себе позволяете? — Ну дядь! — Дядька! — Дверь совсем обшарпанная стала, так и не перекрасили, Фаллен едва с петель ее не сорвал. В доме стоял тяжелый запах, но вонь гари с улицы смешалась с ним, давая дышать и оставляя надежду, что все еще не так плохо. — Дядька! Мария! Теть Маш! Дядь! В горле царапало от криков, и он перешел на почти шепот. На кухне были задернуты шторы и что-то рассыпано по полу. Женщина, худая, с растрепанной длинной косой, будто спала за столом, положив голову на сложенные руки, но даже в темноте было заметно, что мертва она не первый день. — Теть Маш? — сипло позвал Фаллен, сам не зная, на что надеется. Женщина не ответила, даже когда он едва коснулся ладонью ее волос и тут же отдернул руку. — Дядь? Дядь! Бросился в спальню, запнувшись на ходу о собранный в гармошку коврик — Мария никогда такого беспорядка в доме не оставляла, замер беспомощно над разворошенной постелью. Немолодой почерневший уже мужчина пролежал в ней явно дольше Марии на кухне, и Фаллен несколько долгих секунд не решался подойти ближе и поверить. По стенам гуляли отсветы недалекого пожара, в углу комнаты на прежнем месте висел рисунок с разноцветными корявыми человечками. — Ваня! Ему жизненно необходимо было коснуться почерневшего лица. — Не надо, Вань! Ванечка, нельзя! — крепкие руки обхватили за пояс, оттащили от кровати, хотя Фаллен пинался, рвался к ней так, как будто от этого зависела его жизнь. На глаза все время этот рисунок лез и кривая подпись сверху красным карандашом, от которого — он как сейчас помнил — только огрызок оставался. — Отпусти! Отпусти меня! — орал он и все рвался из рук снять рисунок со стены, четыре дурацких человечка. — Нельзя, нельзя тут ничего трогать! Ты спятил совсем?! Тут все заразное! Здесь люди умирают, Ваня!

«Дядичка Иван, Мария Олександровна, ванечка и я, Славка!»

Собственный крик в ушах звенел. Они почти вывалились во дворик, Фаллен упал на колени, вскинул голову, когда услышал злой окрик. «Ваня Фаллен!» — Фаллен, на меня смотри! Охра ему такую пощечину влепил, что зубы клацнули. Он посмотрел в ответ почти обиженно, но послушно замер, будто все силы из тела вытянули в момент, все кости, и пошевелиться стало сложно. — Ну нельзя туда. — Запыхавшийся, злой Охра — то еще зрелище. — Там все мертвы. Везде. — Что… — Фаллен прочистил саднящее горло. Усталость такая навалилась вселенская. — Что с ними случилось? — Я не знаю. Но мы должны… — Нет. — Он помотал головой, и мир перед глазами поплыл и перевернулся. К горлу тошнота подступила как-то запоздало, но сдержался. — Это не Федорова территория, Цветной с шахтами Гриничу принадлежит. Нужно было к нему идти, он бы разобрался. — Я был у него, — жестко перебил Охра. В его голосе таким едким отвращением сквозило, что Фаллен собрал в себе силы поднять глаза и посмотреть на него. Картинка все еще дрожала и покачивалась, но Охра оказался неплохим ориентиром, якорем, который не давал Фаллену провалиться в вязкую истерику. — И? — Нет там никого. Ушли. Бросили своих больных и ушли. Там уже и живых не было. Болезнь не вчера появилась, тела не свежие. Понятия не имею, почему никто не знал. — Охра говорил отрывисто, нервно, по сторонам все время смотрел, то ли ждал кого-то, то ли опасался, что огонь к ним ближе подберется, а Фаллен совсем на ногах не держится. И почему ему не плевать на какого-то Фаллена, не бросил же тут, шею не свернул, объяснял что-то, да только Фаллен не понимал ни хрена. Как это Гринич ушел? А шахты? А люди? Почему не сказал никому, что люди болеют, не закрыл больных отдельно от здоровых, позволил целому поселку вымереть без помощи. — Но как только мы… Мирон сразу… — Охра подтащил ближе свой рюкзак, достал оттуда еще одну бутылку с горючей смесью и поджег от той самой зажигалки, которой Фаллена угощал тогда, в Башне. — Ваня, я не могу тебя просить, но… ты хотя бы не мешай, ладно? Лучше так, чем медленная мучительная смерть. И ждал решения, как будто Ванины слова что-то изменили бы, заставили отступить и приказ нарушить. Фаллен поднялся на ноги, не без труда, но позориться и дальше перед Охрой надоело, он больше не завалится и орать не будет. Дальше уже некуда просто, финиш. Дошел до края, а оказалось, что вернулся обратно, откуда все началось, и все сразу стало бессмысленным. Можно было попробовать Охре мозги вышибить, но вряд ли он успел бы раньше, чем сам получил бы в лоб бутылкой с коктейлем. Можно было на хер его послать, потому что исправлять поздно. Щека горела от пощечины, в сердце горели корявые красные буквы, поселок просто горел, но в эту сторону огонь никак не мог добраться. — Не можешь, — произнес Фаллен, протянул руку, накрывая пальцы Охры, потянул бутылку к себе. — Но пусть это закончится быстрее. Минуты и правда пролетали быстрее секунд. Время будто ускорилось, сжалившись над подточенной психикой, Фаллен и сам не понял, как все произошло. Вроде бы как в замедленной съемке швырнул бутылку в дверной проем, туда, откуда четыре рисованных человечка смотрели с укором, не подарив напоследок своего прощения. Как обернулся к Охре и протянул руку, молчаливо говоря «еще». Как Охра так же без звука подчинился, подарив еще порцию огня, как сам себе поджигал запал. Они бросили в одну сторону, и жаром обдало с ног до головы, искры во все стороны полетели, когда ветхая крыша обвалилась. Вроде бы все было медленно, каждое движение тянулось жвачкой, Охра так мучительно неторопливо поднимал руку вверх, длинно замахивался и отправлял снаряд куда нужно, замирая на несколько мгновений, прежде чем наклониться за следующей порцией или принять огонь из рук Фаллена. И все-таки он не понял, когда все прекратилось. Вымещал злость и отчаянье на хрупких строениях, притворяясь, что не слышит иногда оттуда тихий плач, веря, что ему только кажется, пока не выгорел изнутри сам. Потом эмоций уже не осталось. Очнулся, когда Охра тащил за руку прочь от поселка, в спину бил жар, и холод ночи приятно отрезвлял. Фаллен не помнил, где оставил машину, не знал, на чем приехал Охра, но садиться за руль сейчас ни один из них не собирался. Они поднялись на холм, он помнил, что дальше, за ним, было озеро, но спускаться не стали. Охра первым завалился под деревом, прислонился спиной к стволу, переводя дыхание. Фаллен упал рядом. Поселок был как на ладони, и он не отводил взгляда. Осознание пока не приходило, Фаллен смотрел на огонь и не мог понять, правда ли участвовал в этом. Но был уверен, он не оставил бы Цветной чужаку Охре. — Ты как? — спросил тот, и Фаллен растерянно посмотрел на него. Охра сидел выше по склону, приходилось голову задирать, хотя хотелось положить ее на сложенные руки и уснуть, как Мария. — Я не знаю. — Это не ты их убил. И не я. — Да. — Фаллен подумал о том, что успел Охре наговорить. Естественно, извиняться он не станет, но и правым себя больше не чувствовал. Страшно подумать, что было бы, если бы болезнь пришла в Темень. Страшно, что приходится проблему так решать, а не лекарствами и присмотром, нормальным уходом. Он почти мог дышать, когда Охра вдруг произнес: — Я прочитал, что было написано на рисунке, который ты хотел. Фаллен тупо кивнул. Да. Дом. Знакомый такой, откуда он его помнит? — Это важно для тебя было? Те люди внутри. — Я… Я вырос в Цветном, — вдруг признался Фаллен. Он не собирался душу выворачивать перед Охрой, особенно после того, что тот натворил здесь. Но внутри него было слишком много всего, одному не вынести. Да и смысл скрывать, когда прошлое горело? — Дядька меня вырастил, трехлеткой в канаве подобрал. Стрелять учил, сам бывший снайпер. Он меня всему научил. Потом с Марией сошелся, соседкой из дома напротив. Она мне нравилась, строгая, но классная. Мужики как-то отбили у кавли пацана, я еще сам пиздюком был, притащили в поселок, сказали, вылечат укусы и на Солнечную отправят, но она не позволила, сказала, умный пацан, нельзя его на Солнечную. Так в нашей семье Славка появился. Фаллен частил, задыхался, но Охра не останавливал его, молчал и смотрел, а потом вдруг потянул к себе, неловко приобнимая и заставляя уткнуться носом в плечо. От него пахло дымом и каким-то незаслуженным теплом, Фаллен в этом не нуждался, нет, он же сам виноват, что все так вышло, это его вина, это все из-за него… — Мне жаль, что это произошло с твоими близкими. Если бы мы раньше узнали… — Тебе похуй! — перебил Фаллен зло, пытаясь отстраниться, но Охра прижал сильнее, и так больно стало в душе, как будто за пределами этих объятий Ванечку ждет расплата за сделанное, а здесь, в кольце рук, он в безопасности, ни один упрек его не достанет, никакое чувство вины. — Мне не похуй. — Не пизди, — он дернулся, оттолкнул. — Поутешай меня еще! — Посиди спокойно, Вань. Ты плачешь. — Я не… — горячая влага упала за воротник, и он сообразил только теперь, что щеки совсем мокрые. Задышал глубоко и часто, прижал пальцы к губам, чтобы ни звука не вырвалось. И все равно заговорил, нужно было объяснить, почему жалеть его нельзя: — Мария Славку учила всему, ботанике этой ебаной, химии, когда мы грибы в пещерах нашли, это она про симбиоз придумала. Мы без них никто, Охра. Никто, пустое место. Рассмеялся горько от осознания, что это все правда. Они же со Славкой в подметки своим не годились, глупые дети, так и не выросли, ни хрена ничему не научились. — Это не твоя вина. — Охра хотел еще что-то добавить, но Фаллен вцепился в ворот его толстовки, чуть капюшон не сорвал, Охра руки перехватил, но не сопротивлялся, когда его тряхнули ничуть не бережно. — Мы украли ее записи, его винтовку и съебались. Нам было по семнадцать, мы думали, что круче нас просто нет, что мы все можем. Я себя самым сильным чувствовал, самым охуенным, Славка думал, что самый умный, что вместе мы мир перевернем. Даже не попрощались… Плечи дрогнули, голос тоже позорно сорвался, и Охра приподнялся на коленях, потянул на себя — так и стояли, неловко обнявшись, пока Фаллен орал, как будто докричаться хотел не до Охры, а до семьи своей: — И никогда больше не вернулись! Ни разу! Стыдно было, страшно, подзатыльником больше бы не отделались! Славка до смерти Марию любил и боялся, как в глаза ей смотреть было? Как, Охра?! Мы же ни разу не сказали, я ни разу не сказал ему, кем он для меня был! Он всем для меня был! Я без него ничто! — Он знал, раз рисунок еще там. Они оба знали. — Фаллена так еще никто не обнимал, спокойно и уверенно, почти как в детстве, когда коленки разбивал, или когда Славка пиздюлей навешал за то, что камнем в него попал. Он каждому слову готов был верить, лишь бы не было так стыдно и больно. Он слабым сейчас себя чувствовал и был рад, что есть кто-то сильнее, кто по голове погладит и скажет, что это не Ванечка ублюдок бессердечный, это жизнь такая жестокая. — Ты для них все возможное сделал сегодня. — Славка меня убьет. — От этой мысли рыдания подкатили к горлу, хотя так держался хорошо, почти справлялся. — Славка меня убьет за то, что я сделал, он никогда не поймет. — Мы ему не скажем. Никому не скажем, что это мы сделали, хорошо? — Ты не скажешь? Обещай, что не скажешь! Он меня убьет и будет прав. — Обещаю. Это наш секрет. Не бойся ничего. — Охра одной рукой за пояс обнял, вторую в волосы запустил, погладил, и Фаллен поверил так легко, как будто тысячу лет его знал. Охра еще долго говорил утешающе, обещал, что с ним можно ничего не бояться, что никто не виноват, говорил, пока поселок догорал там, внизу. Колени скользили по траве, колотило, как в ломке, а от Охры пахло приятно, у него все плечо промокло, и не хотелось его поправлять, когда он сбивчивым шепотом Фаллена Ванечкой называл. *** — Было у Марии четыре кошелки. — Что? — Охра непроизвольно фыркнул и промазал, когда ствол винтовки дернулся в сторону. — Ну… кошелки! — Ваня подрезал его мишень, проигнорировав укоризненный взгляд. — Четыре штуки, разноцветные такие: желтая, красная, зеленая и синяя. Ужасные просто кошелки. Они столько места в кладовке занимали, Мария и сама про них забыла, наверное. Однажды мы со Славкой договорились их выбросить так, чтобы она не видела. Он поудобнее перехватил старенькую штурмовую винтовку, которая только на тренировки и годилась, повел прицелом и метким выстрелом снес еще одну банку. — Под покровом ночи утащили на свалку, а утром смотрим, сын соседей наших, Юрка, тащит их и орет на всю улицу: «теть Маш, смотрите, какие я кошелки нашел на помойке! Давайте поделим, две мне и две вам!» А Мария такая спокойно берет выбивалку для ковров и: «Иван! Вячеслав!» Охра рассмеялся, когда Ваня грозным голосом изобразил Марию, и тот сам не выдержал, фыркнул от смеха. Уступил мишень, хотя мог сбить ее первым. — Отшлепала? — Как сучек. Ты бы слышал, как Славка визжит! — Вань! – Охра опустил винтовку, попытался утереть слезы и не размазать свой дурацкий грим. Теперь хоть глаза было видно, платок Ванька любил больше, чем маску. — Вань, у меня тушь потечет! — Сам виноват, — отозвался тот, подсчитал и довольно заявил: — Одиннадцать у тебя, пятнадцать у меня. Охра, ты продул. Когда Славка услышал про Цветной, он не сказал ни слова. Побелел резко, Мишка даже с места вскочил, чтоб его поймать, если в обморок завалиться решит, но обошлось. Слава встал с места и ушел в свою комнату. Ваня решил, что ему нужно время, пересидеть, пережить, а Славка обожрался «капли» до передоза. Вытащили буквально с того света, Ваня неделю почти не спал, вздрагивал на каждый звук. Если бы не Охра, сам бы сломался, присоединился. — Ванечка, ты же найдешь их? — нервным шепотом спрашивал Слава, оставляя своей безумной хваткой синяки на Ванькином запястье. — Ты убьешь их? Вань, убей. Всех убей, кто это сделал. Кто наш дом сжег. Кто убил… — Да, я… Я сделаю, Слав. Я все сделаю. Если бы не было Охры, он бы поступил так же, как Слава, очень хотелось. Но Охра был, молчал, как обещал. И Ваня держался. — Мы лагерем встали в лесу и отправили бойца одного, Леху, на разведку. Его долго не было, потом сигнал послал, чтоб мы шли к нему. Двинулись толпой, я, Мирон, Женька, Порчи… Пришли — нет никого. По следам пошли, вышли на колею, следы по ней уходили. Грязи по колено. Вдруг вдалеке топот шагов, мы приготовились, встали в позицию, оружие направили в ту сторону. Из-за поворота Леха вылетает, красный весь, глаза огромные. И орет: «Стреляй! Стреляй, сука!». А в кого стрелять, неясно. Он метров на пятьдесят от поворота отбежать успел с воплями, и тут за ним выруливает кромагин. — Серьезно? — Ваня рассмеялся, скорее пораженно, чем весело. Закралась мысль, что Охра бездушно пиздит, от кромагина вообще-то довольно сложно уйти живым, особенно от злого и голодного. — Огроменный, килограмм четыреста, когти вот такенные. Несется, как внедорожник, почти догоняет Леху. Ну мы и начали стрелять. — Убили? — Очевидно же, что не убежали, но Ване все равно интересно было. Он любил истории Охры, любил слушать голос, речь с забавным выговором, согласен был даже на придуманные сказки, лишь бы болтал. Нравилось смотреть, как Охра жестикулирует во время рассказа — он всегда знал, куда деть руки, пальцами своими красивыми перебирал, а еще переставал быть таким сдержанным, каким был при всех. Как будто только Ване показывал себя настоящего. За пределами Башни, конечно, — Ваня даже немного завидовал Федорову, который такого Охру всю жизнь знал и всегда в его историях фигурировал как один из главных персонажей, как будто они неразлучны были. — Метров двадцать до нас не добежал. Не знаю, сколько он патронов впитал, по-моему, мы почти не промахивались. Никто не побежал, даже Женька, хотя обосрались здорово. Мне так страшно никогда в жизни не было. Я не шучу, не смейся! Реально стремно. Мы потом на землю сели и закурили. Молча. — А Леха? Успел убежать? — Леху через три года пленник сбежавший задушил. А тогда он упал и смеяться начал, жутко так. Потом и мы заржали. До икоты, никак остановиться не могли. Охра замолчал, сосредоточенно глядя перед собой в пустоту и забыв про удочку в руках. Самодельный поплавок дрогнул и леска натянулась, но он не отреагировал, так и сидел, пока Ваня не кашлянул и смущенно не буркнул: — Мне жаль. Леху, в смысле. — Я знаю, Вань. Спасибо. Блядь, сорвалась! После Цветного и Славки Охра часто приезжать стал. Вроде бы и повод всегда находился, но всеми делами мог бы и не он заниматься, не для убийцы работа товар сопровождать да подсчитывать, сколько электроэнергии будет уходить, если производство расширять станут. Всегда к Ване заходил, хотя бы поздороваться. Ванька и сам, если занят не был, выходил встретить. С Охрой было весело. Хорошо по банкам стрелять, рыбу ловить в озере, даже в пещеру слазить, прикольные грибы показать — не СВНП (которые так и не переименовали, но они над этим работали), но тоже забавно, Охре понравилась экскурсия, по крайней мере он искренне звучал, когда говорил об этом. Ваня старался держать в голове, что нельзя доверяться слишком сильно, некоторые вещи лучше не рассказывать, что Охра тоже многого ему не говорит, но пока все было очень ровно. Охра не настаивал, если понимал, что разговор уходил не в ту сторону, если Ваня замыкался в себе или просто не хотел развивать тему. А таких тем оставалось немного, Ваня пытался себя оправдать, но отговорок становилось все меньше. Его просто размазывало, когда Охра, как обычно, понижая интонацию к концу предложения, добавлял «Ванечка». Привык, что теперь можно, хотя Ваня пару раз огрызнулся для порядка, но чаще позволял, чтобы услышать свое имя, сказанное тихо и хрипло до мурашек. Он ждал Охру не реже трех раз в неделю до конца весны, и тот приходил. Это стало привычным, как будто так было всегда. — Эй, там Охра у ворот. — Федя, хмурый и недовольный оттого, что пришлось посыльным работать, остановился в дверях Славкиной комнаты. Слава и Ваня обернулись к нему, отрываясь от шахматной партии, которую не могли закончить уже черт знает сколько. Они оба не были сильны в шахматах и, судя по Федькиному взгляду, брошенному на доску, проебывались не на шутку. В один голос произнесли: — Пусть катится к хуям. — Пусть заходит. Переглянулись, поухмылявшись друг другу — Слава всегда ворчал, но как-то повлиять на появление Охры все равно не мог, точнее, не пытался. Посыл на хуй на того не действовал, а что-то посерьезнее было уже чревато. — Не, он не задержится, но у него «посылка для Ванечки», отдать хочет лично в руки. — Серьезно? — скривился Славка и удивленно перевел взгляд на поднявшегося с места Ваньку. — И ты возьмешь? — Может, важное что-то, — пожал плечами тот и пошел за Федей. Охра не заглушил двигатель своей машины, стоял, прислонившись к ней, с каким-то подозрительным непрозрачным контейнером в руках. Увидев Ваньку, сразу шагнул навстречу, протягивая свою ношу. — Здравствуй. Я принес кое-что. — И что это? — Ваня принял подарок, попытался подцепить крышку ногтями, но Охра остановил: — Не открывай здесь. Самая забористая дурь в Башне. За ее пределы не выходит, так что не кричи об этом на всю делянку. — Дурь? — Ваня удивленно моргнул. Приятный подарок, конечно, но какой-то неожиданный. — Сумасшедшая наркота, — закивал Охра. — Я весь подсел. — Ты же не употребляешь. — Поверь, это того стоит. — Охра вздохнул и добавил так хрипло и вдохновенно, что Ваню обдало приятным жаром и пришлось заставить себя мыслить в нужном направлении: — Дух вышибает, приму и дышать не могу, с ума схожу. Тебе понравится. — Хорошо, спасибо, — отстраненно кивнул он, глядя вслед Охре, который, не прощаясь, забрался в машину и уехал, как ни в чем не бывало. — И что там? — Славка как знал, что Ваня вернется к нему в комнату, и нетерпеливо уставился на контейнер. Ване, конечно, не жаль было наркоты, но Славке, пожалуй, было достаточно, да и подарок Охры хотелось бы рассмотреть в одиночестве, но и мозги отключать не стоило — употреблять что-то незнакомое, подаренное человеком, доверие к которому не было стопроцентным, было как-то недальновидно. Если бы Охра хотел от него избавиться, можно было это сделать и проще, и все же… Стоило отдать образец Славке в лабораторию, чтобы вообще разобраться, что там такое заставляет чистенького Охру забивать на принципы. — Не знаю, что-то очень крутое, — ответил он, выкладывая контейнер на стол и откидывая крышку. Они склонились над ним, подчинившись любопытству и безумно приятному запаху, и столкнулись лбами. — Это… — неверяще прошептал Слава, и подавился воздухом. — Оладушки, — Ваня растерянно оглядел контейнер, в котором аккуратно были выложены самые красивые и аппетитные в мире золотистые оладьи, а в отдельной секции… — Со сметанкой. — Слава с трудом сглотнул, поднимая несчастный взгляд. — Вань, какого хуя? Это что? Тот завороженно взял один, макнул в сметану, торопливо, пока не надумал себе глупостей, что они отравлены или вроде того, и откусил половину. — М-м-м! Он был прав, это охуенно. — Ваня сел, подвинув стул ближе к столу, а Славка последовал его примеру, запихав в рот сразу два оладушка, и закатил глаза от удовольствия. — Боже, — простонал он. — Охра, выходи за меня! — «Ванечке лично в руки!» — возмутился Ваня со смехом и незнакомым теплом в груди, рассказывать о котором Славке, впрочем, не особо хотелось. — Понимаешь, что это значит? У тебя нет шансов. А Слава вдруг перестал жевать и ухмыляться и посмотрел серьезно, так, что Ваня чуть не подавился. — Да, понимаю, — строго сказал он, буравя его взглядом. — Что? — Вань. — Что «Вань»? Слав, мы типа приятельствуем. Не ревнуй, ладно? — Ваня натянуто улыбнулся. Догадывался, что не о дружбе тот подумал, но какого черта, он не обязан оправдываться за то, чего не было. — Не привязывайся к нему. Хорошо, если он будет тебе оладушки таскать и доверять. Так даже лучше. — Слава сложил брови домиком, уставился в стену, даже жевать забыл, забормотал себе под нос: — Да, так совсем хорошо будет, если подружитесь. — Ты к чему это? — напрягся Ваня. Не нравилось ему, когда Славка таким задумчивым становился, это всегда означало, что у него в голове какая-то недобрая идея зреет. — Рано или поздно Федоров нас списать захочет. Угадай, кого он подошлет. — У нас полный двор его людей, никого он не подошлет, — фыркнул Ваня, внутренне холодея. Иногда он тоже об этом думал. Как долго они будут полезны и смогут свои условия диктовать? И что будет, если Башня решит навязать свои? — Нас один Илья размотает. И не станет Федоров никого списывать, мы ему нужны, он это знает. Газопереработку же он не отнял, а договорился. Дружит он с нами типа. — И все же. Если Охру надо будет убрать, никто, кроме тебя, не сможет. — Славка успокоился, откинулся на спинку стула, сложив руки на груди. Это означало, что спорить с ним сейчас бесполезно, и Ваня не собирался продолжать. — Пусть он лучше тебе доверяет, легче потом будет. Удар в спину, все такое. — Слав, съешь оладушек, — посоветовал Ваня, поднимаясь с места. Аппетит пропал, лучше было заняться каким-нибудь делом. Лучше было не оставаться рядом со Славой, таким уверенным, что если момент настанет, Ваня не будет колебаться. Вообще-то для Фаллена выбора действительно не стояло, вот только он надеялся, что до этого никогда не дойдет. — Я не собираюсь убивать Охру. — Не привязывайся к нему, ладно? — бросил в спину Славка, как будто говоря: «Убьешь, Ванечка, я же тебя знаю».