Уложил по спирали и улыбнулся

К тому времени, как они добрались до Башни, успело стемнеть. Ваня со сдержанным удивлением понял, что промотались весь день, но ему казалось, что время пролетело незаметно. Вообще слезать с мотоцикла ему откровенно не хотелось, он бы с удовольствием проехал еще километров сто, считая самой своей большой проблемой руки Охры, обнимающие сзади. Но все хорошее быстро заканчивалось, им пришлось поменяться местами, чуть не доезжая до ворот, и Охра снова притормозил, какое-то время объясняясь жестами со своими людьми. Заминка была скорее дружеской — караульный улыбался и, вероятно, спрашивал о чем-то, Охра отвечал нехотя, но не так отрывисто, как в прошлый раз. Ваня засмотрелся на плавные движения и даже вздрогнул, когда караульный вдруг сказал вслух: — Рад, что хотя бы вы сегодня бодрячком. — Я всегда бодрячком, — невесело усмехнулся Охра и резко тронулся с места. Ваня не мог сказать, торопился тот куда-нибудь или просто не хотел продолжать разговор, но был рад наконец-то вернуть внимание Охры себе. Они оставили мотоцикл на той же стоянке, что и внедорожник в прошлый раз, сейчас здесь было гораздо больше техники, но стоянка не освещалась, и позалипать на машины все равно не удалось. Тем более Охра, вернув на голову бейсболку, тут же потянул Ваню за рукав. — Сумку можешь здесь бросить. Идем, пока не очень похолодало. — Ты боишься замерзнуть? — Я боюсь, что ты замерзнешь там в одной футболке. — Охра обернулся и пошел спиной вперед. Ваню бесило то, что он не может разглядеть выражение глаз, и как будто в шутку он попытался стащить с него бейсболку, но Охра очень ловко увернулся, рассмеялся злорадно. — Руки! — Какая трогательная забота. Поделишься своей толстовкой, как гостеприимный хозяин. — Я не гостеприимный хозяин, — шутливо возразил Охра, и Ваня нахмурился с притворной тревогой: — Ты заманил меня сюда, чтобы сожрать? — А мне нравится, как ты, зная это, продолжаешь покорно идти в мое злодейское логово. — Потому что даже в твоем злодейском логове я сам тебя сожру. — И это мне тоже нравится. Ваня нахмурился уже всерьез, недовольный собой — теперь вместо обычного легкого общения с Охрой ему всюду мерещился какой-то неловкий флирт, и это раздражало, потому что продолжать в том же духе ему было непривычно, некомфортно и, хоть приятно щекотало нервы, все же портило все удовольствие. Но поделать с собой ничего не мог. Охра пошел рядом, расслабленный и явно не загоняющийся такой ерундой, Ваня ему даже завидовал. Хорошо быть никем не увлеченным. У лифта в этот раз стоял парень, совсем молодой, но явно серьезно относящийся к своей работе. — Наверх? — строго спросил он, нажимая кнопку вызова и с подозрением поглядывая на Ваню. — Вбок. — Ваня подозревал, что здесь эта шутка уже не кажется такой свежей, как там, где лифты остались лишь нерабочим пережитком прошлого, но они ляпнули это с Охрой в один голос и, тупо заржав, ввалились в подъехавшую кабину, оставив парня удивленно моргать в ответ. Охра нажал на кнопку с цифрой «88», и Ваня тут же растерял все веселье. Так высоко ему еще никогда забираться не приходилось. Он и представить себе не мог такой высоты. — Мы ведь не к Федорову в гости едем, да? – напряженно спросил Ваня, с тревогой оглядывая серебристые стенки лифта, будто выход искал. Конечно, ради Охры он бы потерпел компанию большого босса недолго, но все-таки хотелось верить, что его не для этого позвали. — Я думаю, Мирон уже в пижамке и не принимает сегодня гостей, — отозвался Охра. Ваня изо всех сил попытался это не представлять, но воображение было уже не остановить. Он ржал, пока слезы не выступили на глазах, и от того, что Охра не смеялся вместе с ним, становилось почему-то еще смешнее. Когда двери лифта распахнулись, выпуская их в такой же темный широкий коридор, как и в прошлый раз, разве что более обшарпанный, пришлось успокаиваться, чтобы не споткнуться обо что-нибудь в темноте, а вот Охра ориентировался прекрасно, взял Ваню за запястье и уверенно повел за собой мимо закрытых дверей. Нужную Ваня узнал и в темноте — все той же светящейся белой краской на ней была нарисована знакомая усмешка, такой вот указатель и стоп-знак для посторонних. Территория монстров. Комната за ней вряд ли была жилой, в ней не было мебели, только темные очертания какого-то барахла по углам, но мусора под ногами не оказалось, а не завешенные шторами окна были с целыми стеклами, чем не каждое окно на верхних этажах могло похвастаться. — Так что от меня требуется? — спросил Ваня, откровенно не понимая, что они здесь делают, но Охра целенаправленно двинулся в сторону балкона. — Стоять рядом и быть в восторге, — на ходу он пожал плечами очень привычным движением. Без его пальцев на запястье сразу стало холодно, даже идти наружу резко расхотелось. Дверь распахнулась плавно, отсюда на балкон выходили точно чаще, чем из кабинета Федорова, где Ваня был в прошлый раз. — Ну или притворяться, что тебе нравится. — В восторге от чего? От города внизу? С такой высоты же ничего не… Охуеть. Ветер подхватил, растрепал волосы, тут же пробрался под тонкую футболку, но Ваня не обратил на него внимания, совсем забыв и о прохладе, и о том, сколько метров сейчас под ним. Над головой не было ни единого привычного облака, оно было черным — совсем, до рези в глазах, во все стороны бесконечным, куда ни посмотри, до самого горизонта, и все словно забрызгано мелкими каплями звезд. Яркие, будто подмигивающие, и почти незаметные глазу россыпи — Ване показалось, что они все разом начали падать, смазываясь в мерцающие неоновые полосы, и он задохнулся от неожиданности, но это просто снова заслезились глаза от того, что забыл моргать. — Мы сейчас над тучами, — негромко, будто стараясь не разрушить атмосферу, пояснил Охра. — Ты испугался? — Нет, — не без усилия выдавил Ваня, прижимаясь спиной к гладкой белой стене. Небо, которое он впервые видел таким чистым, оказалось гораздо больше, чем виделось снизу. Гораздо ближе и тяжелее, давило на плечи, на грудь, не давая дышать. Ване подумалось, что это очень по-идиотски: когда-то люди летели мимо этих звезд, чтобы оказаться здесь, а теперь их потомки живут внизу и не видят, что там у них над головами. — Я как будто под «каплей», только… — прошептал он, потому что казалось, если говорить громко, голос упадет прямо в космос, как камень в воду, и звезды разойдутся, словно круги на воде. — Только это по-настоящему, — Охра мягко усмехнулся, — в первый раз всегда страшно. — Я читал про созвездия, но ни одного найти не могу. Как здесь можно найти какой-то рисунок? Это же просто точки. — Немного фантазии. Вон та яркая звезда всегда встает на востоке. Она входит в состав созвездия Наги. Вот такая ломаная, и она на его вершине. — Охра обрисовал пальцем фигуру, резкими, почти злыми движениями запястья, обернулся к Ване и смущенно добавил: — Но это практически единственное, что я знаю о созвездиях. Он сделал несколько шагов в сторону углубления в стене, просто небольшой декоративной ниши, оправдывающей наличие монолитной стены между панорамными окнами, и Ваня двинулся за ним, как привязанный. Конечно, он бы не признался в том, что оставаться одному даже в пределах метра ему жутковато. Оторваться от пола и улететь в космос, конечно, было нельзя, но и отделаться от ощущения, что небо прямо сейчас жрет его изнутри, Ваня не мог. Вот он, настоящий монстр, с миллиардами глаз-звездочек и кривым оскалом созвездия Наги. Но Охра его любимое дитя, и рядом с ним Ване было нечего бояться. Кажется, он и правда что-то галлюциногенное сожрал по дороге. На полу в нише валялся матрас, что-то вроде пледа и несколько подушек — в темноте Ване было не разглядеть. Вряд ли здесь кто-то спал, но чтобы полежать, раскуривая косячок и залипая на звезды, — почему нет? — Падай, — Охра первым опустился на матрас и сдвинул подушки в сторону, освобождая Ване место. — Тут парочки ебутся? — с подозрением спросил тот, прежде чем сесть рядом и взять предложенный плед, в который тут же замотался. – Нет, конечно, это только мой островок одиночества, — притворно обиделся Охра, и Ваня трагическим тоном «догадался»: — Ты тут дрочишь. — Когда не так ветрено. Наверное, Охра сюда не многих приводил, в конце концов, в Башне не проходной двор, а у остальных ее обитателей тут, наверное, в каждой нише свой матрас для одиноких мыслей. Хотелось думать, что Ваня первый, с кем Охра делится своим кусочком неба, огромным от края до края. Но оказалось, что место вовсе не было секретным. Балконная дверь открылась почти бесшумно, и Ваня вздрогнул от неожиданности, когда слева от него возникла темная фигура. — Босс? — раздался девчоночий голос. Щелкнул выключатель, и над головами загорелся один-единственный софит, Охра даже освещение здесь предусмотрел. Ваня заморгал с непривычки, но линзы быстро перестроились на новое освещение. Худая черноволосая девчонка лет четырнадцати ежилась от ветра, сжимая в руках знакомые уже контейнеры из серого пластика, составленные один на другой. — Мама сказала, если ты придешь не один, принести вам пожрать. Она совсем не смотрела на невероятное небо, наверное, к такому зрелищу была привычна, зато беззастенчиво таращилась на Ваню и ужасно смутилась, когда он весело ей подмигнул. — Спасибо. — Охра забрал контейнеры, ничуть не удивленный. Добавил чуть мягче: — Передай маме, что я ее обожаю. — Она в курсе, — хмыкнула девочка и развернулась, чтобы уйти, но вдруг замерла, обернулась, бросила на Охру виноватый взгляд и выдала на одном дыхании: — Когда Иван Игоревич вернется? — Соскучиться не успеешь, — отозвался тот, и девочка сморщила нос: — По урокам этики? Никогда. — Иди-иди, время уже недетское. — Не говори как он, — девочка махнула рукой, — ночи, босс. — Босс? — Ваня демонстративно сделал вид, будто пытается скрыть смех за кашлем, когда за девчонкой закрылась дверь. — А здесь без палева ничего сделать нельзя, да? — Анечка всей Башне с удовольствием рассказывает о своей влюбленности в Ивана Игоревича, — мрачно буркнул Охра. — Странно, что к тебе не прицепилась. Это максимально неловко абсолютно для всех, включая восхитительную женщину, которая делает вот это. Он провел рукой над контейнерами, и Ваня тут же полез в них проверять, нет ли там оладушков, которые покорили его сердце еще в прошлый раз. Конечно же, они там были, как и обжаренные кусочки мяса в сладком соусе из крахмала, и какой-то овощной салат. Что и говорить, жрали в Башне по-королевски. — Вообще-то я про то, что все видели, как ты приперся не один и куда именно мы пошли, — насмешливо пробубнил Ваня с набитым ртом. — В душе не ебу, кто такой Иван Игоревич. — Так я предупредил Наталью, чтобы была наготове, знал, что ты голодный будешь. Конечно же, ей донесли, еще когда мы были точкой на горизонте. — Ты такой милый, Анечке стоит присмотреться к тебе, а не к бездушному и холодному… как его там. Ты не собираешься?.. — Ваня кивнул на наставленные между ними контейнеры и тут же раздраженно закатил глаза. — А, ну да, сперва нужно сесть спинами друг к другу. — Можно, но я не голодный. — Ты весь день не ел. — Всего день, — отмахнулся Охра. — Кому-то и раз в день пожрать считается за праздник. Наслаждайся. Ваня на это отвечать не стал, сосредоточенно жуя салат. Есть одному было скучно, как и курить одному и… С Охрой было классно делать даже что-то простое и обыденное, и он сознательно лишал Ваню радости от простейших вещей. Вдвоем жрать салат под звездами — вот кто еще таким может похвастаться? В этом сумасшедшем разваливающимся мире кто еще может сказать, что ел оладьи над облаками? — Как думаешь, там кто-нибудь есть? — вдруг произнес Охра серьезно. Он смотрел вверх, запрокинув голову, а Ваня засмотрелся на него. — Бросили они нас или просто все умерли? — Ну, кто-то наверняка есть. — Он кашлянул, укрыл ноги соскользнувшим с колен пледом и потянулся через Охру выключить свет, который мешал рассматривать звезды. — И что, если они придут? Это наш дом, а не их. Навяжут нам чужие правила, законы, пришлют своих лидеров, которых мы не знаем и которые станут нам указывать, как теперь жить. Срать они хотели на то, как мы выживали все это время, о чем думали, чего боялись и чем гордились. Нам придумают другие обязанности и мораль, решат, что нас нужно спасать. Что мы будем делать, если нас спасут? Он замолчал, чтобы сделать вдох, но так и не продолжил мысль. Наверное, Охра понял почему, он же не был дураком. По сути, этим и занимались Федоров и его люди, когда вернулись из Викари. Навязывали свое, неторопливо и незаметно, но они пришли, засели тут в Башне, отняли самое важное производство: ТЭЦ, текстиль, оружие, овощные поля, детей оттуда прогнали, набрали взрослых, которые добровольно пришли. В общем, Ваня тоже считал, что детям на грядках делать нечего, и вообще, люди должны достойную оплату получать за такую работу, а не Кому-то и раз в день пожрать считается за праздник чашку мутной похлебки. Но Федоров не только хорошее с собой принес, не стоило обманываться. Он навязывал «спасение», как будто лучше знал, что нужно этим людям, но не считал жертвы. Кто полезен, тот и будет счастлив, остальных сжечь и забыть. Охра тактично эту тему обошел, не стал ни спорить, ни злиться, ни мнение свое навязывать, но и Ваню не поддержал. — Ну, я мог бы фермерством заняться. — Ваня мог поклясться, что в голосе Охры не прозвучало ни капли энтузиазма. Наверное, на самом деле его и так все устраивало. Он и так уже делал то, что любит. — А ты… детей учить. — Чему? — удивился Ваня. Конечно, он многому мог бы их научить, но в нормальном цивилизованном мире стрелять из винтовки или мастерить лук из подручных материалов детям вряд ли понадобится. — Ну… — Охре, видимо, пришло в голову то же самое, он на мгновение задумался и неуверенно предположил: — Гранулировать таблеточную массу? — Вот именно. — Ваня хохотнул и серьезным голосом продекламировал: — «А сегодня, дети, я расскажу вам, как после употребления волшебной таблетки не стать жертвой гигантского овощеподобного монстра, которого вырастил наш приглашенный агроном Охра». — Я бы послушал эту лекцию. — Тот перевел веселый взгляд на Ваню и вдруг сменил тему так резко, что тот сперва вообще не понял, о чем он: — Спасибо, что побыл со мной. Обычно в этот день мы стараемся держаться друг от друга подальше. Мирон у себя запирается, Женя вообще уезжает куда-то. Голос Охры звучал, как всегда, ровно, даже слишком. Ваня бы сказал, излишне ровно. Кажется, он уже умел различать, когда Охра обеспокоен, взволнован или зол. Это было… здорово. — И что это за день? — Годовщина. День, когда мы ушли с Солнечной. Кому-то и раз в день пожрать считается за праздник — Что там произошло? — вырвалось у Вани. Он понимал, что Охра сам расскажет, если захочет, и спрашивать о таком не стоит, если его голос становится холоднее ветра над Башней, но ему так необходимо стало узнавать что-то важное о нем. Помнить вместе с Охрой особенные моменты: плохие, такие как плен с пытками в самом начале войны, или хорошие, как день рождения Женечки с нырянием в темное озеро среди ночи за ножом. Знать, что Наталья его балует, Порчи называет по-викарийски «братишкой», и почти каждый караульный на воротах рад перекинуться парой слов. И что при всем этом Охра настолько одинок, что вываливает так много личного на чужого человека, который случайно ему понравился. Ответственность, которая упала на них всех вместе с властью, никого не делала счастливее. Он тяжело вздохнул, как если бы собирался сейчас сигануть с Башни вниз в облака, но тут же покачал головой, будто опомнился, отшатнулся от края, сообразил, что под ним бешеные метры до земли. — Давай я тебе расскажу, когда ты спросишь в следующий раз? — предложил он бодро, но Ваня различил и жалобную просьбу, и надежду, что его услышат. Эти полутона оттенков голоса Охры нельзя было перепутать между собой, он иногда весь как на ладони был. И это еще его бездушным монстром считали! Ваня от «нормальных» людей порой столько теплоты не получал, сколько от этой случайной дружбы, которой стало вдруг так отчаянно мало. — Хорошо, — легко согласился он, в обход своего бешено колотящегося сердца, и строго предупредил: — Но не надейся, что я забуду. Охра долго смотрел на него, а потом с явным неудовольствием признался: — Я обещал Карелину вернуть тебя не позже полуночи, иначе он подожжет Башню. Ваня разочарованно откинулся на подложенную под спину подушку. Он немного мерз, но в целом ему было хорошо, сытно и компания отличная. Еще лучше было бы покурить и забраться к Охре на колени, но даже предложи тот Ване на них усесться, вряд ли это подразумевало бы жаркие ласки на таком ветру, поэтому он тяжело вздохнул и начал подниматься на ноги. — Представляешь, Федорову придется эвакуироваться, а он в пижамке. Поехали лучше, Славка слов на ветер не бросает. — Постой хоть со мной, раз сам не будешь, — раздраженно бросил Ваня, когда они приехали, и он слез с мотоцикла, доставая сигареты. Даже ему было очевидно, что прощаться Охра не хочет, как и напрашиваться или приглашать к себе. Потому что за этим важные для него, а значит, и для Вани тоже заморочки уже не давали делать то, чего хотелось. И то, что Охра выбирал заморочки, — его дело, но это не значило, что Ванечка станет курить один, грустно наблюдая, как мотоцикл исчезает вдалеке. Охра легко согласился, подтверждая догадку — он никуда не спешил и оставаться в одиночестве в такую сомнительную годовщину не желал, хотя по факту уже начался новый день. Правда, когда за воротами послышалась ругань, а потом они приоткрылись, пропуская взъерошенного Славку, Охра явно пожалел, что не дал по газам сразу. Слава окинул их тяжелым взглядом, и Ваня нахмурился, уже предвкушая истерику по поводу своего исчезновения на весь день. Хоть они и были друзьями, а отлынивание от работы Слава не поощрял, даже когда ее было не очень много. Он и сам был тем еще распиздяем ленивым, на самом деле, и все же, если уж ему что-то вперлось, все вокруг должны были наизнанку вывернуться, но сделать. При этом Слава и сам выкладывался на полную, его не в чем было упрекнуть. Сейчас он выглядел уставшим, дерганым каким-то. Ваня был уверен, что пропустил какую-то важную суету, и продолжил демонстративно курить, игнорируя Славкин взгляд. Но тот вдруг потерянно потер глаза пальцами и убито признался в свои ладони, прижатые к лицу: — В последнее время я постоянно думаю, что ты однажды исчезнешь и не вернешься. — С чего такие депрессивные мысли? — Ваня надеялся, что прозвучит бодренько, но вышло как-то равнодушно. Славу было почти жаль, он и так нервным был в последнее время, и Ване пришлось пообещать себе, что больше не оставит его одного на целый день. Хоть Миша и обещал присмотреть, но самому было спокойнее. У Славки были очень размытые нормы употребления веществ, а со смертью Марии они стерлись совсем. Он обещал больше ничего не принимать бесконтрольно, но Славка вообще был тем еще пиздоболом. Он проигнорировал Ванин вопрос, устало откинул голову назад и тяжело вздохнул, глядя вверх. Ваня посмотрел туда же, но там не было ничего интересного, только темные тучи без единого просвета. — Все думаю, где твой камень пристроить, рядом с Андреем или отдельно, ну, знаешь, вип-персона такая… — Слав! Снова он был под чем-то, не «капля», попроще что-то, Славка все на себе тестировал, что в своей лаборатории получал. Миша же обещал приглядывать! — Пока Ванечка со мной, с ним ничего не случится, — вдруг глухо произнес Охра. Редко он выдавал фразы такой длины кому-то постороннему. А себя Ваня уже как-то отвык причислять к посторонним. — Я обещаю. Он бросил на Охру раздраженный взгляд — еще одна наседка нашлась. Фаллен не ребенок беспомощный, чтобы его защищать или у ворот постоянно высматривать, не вернулся ли. Да и Славку это особо не успокоило, он вроде бы кивнул благодарно, но тут же улыбнулся: — Приноси ему цветы, ладно? — Я жив еще вообще-то, — огрызнулся Ваня и внезапно сообразил, что нужно было сказать в первую очередь вместо того, чтобы злиться на идиота обдолбанного. — А они нет. Те, кто виноват в пожаре в Цветном. Я их убил, как ты и просил. Он, в общем-то, не считал, что слегка покривил душой — если бы Гринич не держал людей взаперти, они бы не умерли, тогда и поселок жечь бы не пришлось. Правильно? Слава неверяще уставился на него, переваривая новости, и, кажется, только теперь осознавая, что Ваня действительно здесь. По крайней мере, взгляд стал куда осознаннее. — Охра нашел их. Далеко ехать пришлось, вот и задержались. — Про их поездку в Башню Ваня тоже решил умолчать, отрешенно прикидывая, сколько секретов от лучшего друга в последнее время у него накопилось. И причиной им всем был только один человек. — Идем, — хрипло сказал Славка, перевел рассеянный взгляд обратно на Охру. — И ты тоже, давай. — Я лучше… — начал было тот, но сдался, даже не попытавшись бороться, когда Карелин сурово повторил: — Пойдем. Ваня ощущал легкую тревогу, пока они пересекали двор мимо не заинтересованных в происходящем караульных и поднимались на крыльцо, ему хотелось спросить, какого хрена Слава до них доебался, он едва не забыл выбросить почти докуренную сигарету в урну, чуть не поперся с ней в дом, где пепельницы всегда были переполнены. Но когда в скудно освещенной общей комнате Слава обернулся к ним, Ваня вдруг расслабился, сразу все поняв, едва не рассмеялся с облегчением. Сдержался нечеловеческим усилием, чтобы с настроя не сбивать и не спугнуть случайно. — Я не хотел говорить это при ваших там, на улице, и вообще не хочу такой пиздец вслух произносить. — Охра озадаченно склонил голову к плечу и напряженно кивнул. Слава, вопреки своим словам, глядел на него почти с вызовом. Его голос звенел от напряжения. — Спасибо. Это было важно для меня и для Ванечки тоже. Очень важно. Ваня отошел от них, покусывая губу. Ему хотелось нервно ржать, особенно когда Слава предупредил: — Если спросят, я буду все отрицать, — и крепко обнял Охру, так зарядив ладонью ему между лопаток, что тот дернулся. Он будто прирос к месту, вскинув было руки, инстинктивно пытаясь защититься от нападения, которого не случилось, и, не завершив движения, только неуверенно похлопал Славу по плечу. Ваня с довольным оскалом поднял вверх два больших пальца, и Охра раздраженно возвел глаза к потолку в ответ. — Можешь приходить, когда захочешь. — Я и так прихожу, когда захочу. — Он вздохнул с облегчением, когда Слава его отпустил, и тут же отошел на шаг, поближе к Ване. — Ага, и бесишь этим ужасно. Теперь, может быть, будешь бесить немножечко меньше, но я должен был сказать, что здесь отныне тебе всегда рады. Хотя это не так. Не совсем так. Заебал, не злоупотребляй моей добротой! — В конце концов Славка смутился, психанул и наконец-то свалил, по дороге с нежностью взлохматив Ванины волосы. Когда его шаги на скрипучей лестнице стихли, Ваня довольно хмыкнул, оборачиваясь к Охре: — Ого. Да ты вырос в его глазах. — Ради этого и старался, — развел руками тот. Охра все еще был сбит с толку, но явно рад, что вместо ругани его почти в семью приняли. — Да? — Ваня уже привык к сдержанному юмору Охры, но сейчас невинная шутка вызвала укол какой-то неуместной ревности. Охра никогда не говорил ничего в духе: «Это для тебя, Ванечка, твоя улыбка делает меня охуенно счастливым», он просто делал что-то глупое или очень важное, и Ваня улыбался как дурак, чувствуя его мимолетную заботу и интерес, которые не выпячивались как какое-то достижение, а превращались в дурацкие, но теплые и само собой разумеющиеся знаки внимания. Очень хотелось дать что-то в ответ, но при всем, что Ваня знал об Охре, он понятия не имел, что делает его счастливым. — Да, — зато Охра знал Ваню очень хорошо, — теперь мне не придется слушать его нытье, если захочу тебя увидеть. Наконец он выглядел довольным, стоял посреди комнаты, сцепив руки за спиной и чуть покачиваясь с пятки на носок, такой уместный здесь, в этом доме, и это было так правильно, что они встретились, что Ваню тогда искать пришлось, что именно Охра за ним пришел, и все, что происходило потом, до этой минуты, все это вело Ванечку Светло к нему, чтобы теперь он осознал в полной мере. «Да я же в тебя просто вдребезги», — подумал Ваня, недоверчиво усмехнувшись этой мысли. — Идем. — Вышло ровно со Славкиными интонациями несколько минут назад. — Вот теперь мне стало по-настоящему страшно. — Заткнись и иди за мной. За все время, что они были знакомы, в Ваниной комнате Охра ни разу не был. Не было необходимости приглашать его туда, он заезжал обычно ненадолго и либо сразу уходил, либо забирал Ваню с собой. Поэтому теперь Охра с любопытством осматривался, пока сам Ванька убрал винтовку в оружейный шкаф, заменил линзы на очки, двигаясь медленно и будто неуверенно в собственной спальне. Ему стало сразу как-то неловко за бардак, он не рассчитывал, что день закончится так. Сама по себе комната тоже казалась совсем неподходящей для приема гостей — Ваня здесь только спал и оружие хранил. Кроме металлического шкафа с не очень-то уже скромным арсеналом, у него был здоровый комод для одежды, стол и два стула, заваленные шмотками, и незаправленная кровать со сбитым в ком покрывалом. Над головой тускло светила лампочка, почти все электричество они бросали на «оранжерею» и лабораторию, а чахлый генератор на твердом топливе еле справлялся с освещением дома. Вокруг лампочки носился взбесившийся мотылек, отбрасывая тени на крашенные в серый цвет неровные стены. — Здорово у тебя. — Охра поискал глазами, куда присесть, и Ваня обреченно кивнул на кровать. Куда деть вещи со стульев, он не представлял, в комод они уже не лезли. — Говори уж честно, — хмыкнул, закрывая шкаф. Куда деть руки, не знал, но под болтовню Охры можно было еще притвориться, что занят какими-то делами. Хотя они стремительно заканчивались. — Серьезно. Видно, что ты здесь бываешь хотя бы. Видел бы ты мою комнату. Там просторно, чисто, уютно… И я сам не знаю, где у меня что лежит. Не помню. Охра не спрашивал, зачем его позвали. Когда Ваня сел рядом, он смотрел молча, склонив голову к плечу, как всегда, когда внимательно слушал, хотя молчание между ними повисло почти осязаемое. Ване очень хотелось что-нибудь сделать, но сперва стоило разобраться кое с чем. Его руки не перехватили, как в прошлый раз, хотя двигался Ваня медленно и осторожно, как будто кавли приманить пытался. Он потянулся, ясно обозначая, что собирается сделать, но Охра не остановил. Его дыхание отчетливо сбилось, и Ваня тоже забыл, как дышать, смотрел в глаза, надеясь понять, насколько далеко ему позволено зайти. Когда пальцы сомкнулись на ткани платка, закрывающего лицо Охры, тот даже не дернулся, глядя перед собой и не моргая. Ване ясно было, что с того первого дня они сильно сблизились, много выдали друг другу, что не каждому расскажешь, но доверие между ними все равно не было полным, не настолько, чтобы послать все к черту и стереть последнюю преграду. И все же сейчас Охра позволял это сделать, подпустил еще ближе, и это должно было радовать вроде бы… Но Охра застыл, как статуя, ссутулился, словно удара ожидал, плечи напряглись, брови хмуро сошлись на переносице, а пальцы нервно скомкали одеяло. Он задышал как-то сорванно, хрипло, скользнул взглядом по Ване и зажмурился ненадолго, решаясь. Его доверие так многого стоило, что хотелось обещать, клясться, что он никому, никогда, что это только между ними. Ваня быстро облизал пересохшие губы. Пальцы, потянувшие было ткань на себя, замерли. Ему так интересно было, хотелось не угадывать улыбку — видеть ее, взять обеими руками его лицо, звонко поцеловать в нос и сказать, чтобы не загонялся. Вот только доверию тогда пиздец. Охра позволит, покажет лицо, ведь Ваня ему больше не чужой, но не потому, что сам захотел, а потому что «не чужой» влез в его душу без спроса обеими ногами из простого любопытства, не оценил оказанного доверия. И исчезнет из его жизни так же внезапно, как появился. Ваня моргнул, стряхивая оцепенение, и выпустил ткань из пальцев, даже отодвинулся немного. Выдохнул, поднялся на ноги, поморщился расстроенно, услышав за спиной явный облегченный вздох. Хотелось и извиниться, и голос свой противно слышать было. Он подошел к окошку и резко, почти судорожно задернул шторы. Ваня устал от этой хуйни. Он не любил усложнять, легко знакомился, легко расставался, а с Охрой так просто было с самого начала, как не могло быть без подвоха, хотя предупреждали его слухи — чудовище это, сожрет и не заметит. Только выжить рядом с ним оказалось легче, чем не раствориться в его бархатистом голосе. Ваня за-е-бал-ся. Он обернулся, неторопливо снял очки, сложил их аккуратно и протянул Охре. Комната вокруг сразу поплыла перед глазами в дурацком тусклом мареве, он прищурился, пытаясь сфокусироваться на том, как Охра будто автоматически протягивает руку, забирая очки. Ваня не знал, помнит ли Охра, как однажды он обмолвился, что совсем без них беспомощный, понимает ли, что Ванечка ему практически свою жизнь вот так в руки отдал? «Если вернет, отправлю его домой, и шло оно все на хер», — подумал он с досадой, часто моргая. Охра никак в фокус не попадал, вертел очки в руках, рассматривал. Потом отложил на стол, потянулся мимо Вани, хотя проще было ему отдать. Не вернул. Выключатель под пальцами в полной тишине как-то особенно громко щелкнул, а комната погрузилась в такую кромешную тьму, что Ваня на несколько секунд растерялся, он не видел вообще ничего, кроме светящегося оскала, висящего в воздухе, но, к счастью, в маленькой комнате и так сложно было заблудиться. Три шага вперед, и он уперся коленями в кровать, на ощупь нашел плечи Охры, погладил кончиками пальцев, как будто утешая перед ударом. — Что ты делаешь? — наконец-то нарушил тишину тот, и в темноте его голос пробрал до самых костей, пробрался под кожу, растекся там горячим предвкушением. По рукам и спине побежали мурашки, такие приятные, что Ваня шумно вздохнул и неосознанно подался вперед, забираясь на кровать, и наконец-то рывком стащил с Охры платок, решительно сминая нарисованную улыбку в кулаке. — Что-то самоубийственное, — нервно усмехнулся он, прежде чем буквально врезаться поцелуем в желанные губы. Ему казалось, что в ушах шумит море, хотя сам никогда на море не был. Сердце больно и бешено стучало в груди, и воздуха не хватало на полноценный вдох, потому что оказалось, если не видеть партнера, то все ощущения становятся острее в сотню раз. Ваня даже зажмурился, когда глаза начали немного привыкать и выхватывать очертания светлого постельного белья и лица Охры. У него были теплые губы, не очень мягкие, немного шершавые на ощупь, искусанные, наверное, с едва уловимым сладковатым вкусом, который хотелось распробовать лучше. На мгновение они замерли, когда Ваня коснулся языком, но тут же дрогнули и впустили. Кончики пальцев закололо от предвкушения, и хотя резко нахлынувшее возбуждение толкало к большему и заставляло руки нетерпеливо подрагивать, он отстранился, чтобы, как слепой, медленно, осторожно изучать, касаться, компенсируя отсутствие картинки ощущениями. Проследил линию челюсти, острый подбородок, чисто выбритые щеки, обвел контур губ, запоминая форму, и улыбнулся, чувствуя, как касаются они пальцев легкими поцелуями. Не дал себя отвлечь надолго, невесомо заскользил дальше — прямой нос, ровная, не перебитая переносица, высокий лоб. Брови чуть подрагивали, между ними собралась хмурая морщинка, и Ваня разгладил ее, прежде чем потрогать ресницы и сомкнутые веки. Потом отрывисто повторил путь губами. Все это время Охра почти не дышал, и Ваня поймал себя на мысли, что тоже боится издавать громкие звуки, усмехнулся вслух этой глупости и поймал ответный выдох ладонью, погладил по щеке. Поцелуй в середину ладони обжег дыханием, и это почему-то показалось самым возбуждающим в их и так недвусмысленных ласках. — Вань? — Хотелось целоваться, а не болтать, но на этот раз Охра не ответил на поцелуй, сам коснулся его лица. Ткань перчаток была неприятной на ощупь, и Ваня решительно взялся за них, освобождая ладони, он собирался чувствовать их полностью на своей обнаженной коже. — Это не благодарность за сегодня, — перчатки отправились куда-то в темноту вслед за платком, — это я так хочу. Ваня нащупал край толстовки и потянул вверх, но теперь уже Охра не позволил, почему-то хватая не за руки, а снова касаясь лица, возвращая внимание. — Погоди. Оставь, — прошептал просяще, уступил бы, если бы Ваня настоял на своем. — Хотя бы это оставь. — Ладно. — Ваня согласился легко, послушно убрал руки. Если это было для Охры важно. Может, не сейчас, не в первый раз. Он всегда добивался своего, и так, наверное, было даже интереснее. Получить не сразу, раскрывать постепенно. И правда как хищника приручать — такой восторг, когда он ближе подходит, больше позволяет. Ваня и не понимал раньше, как ему это нужно было, на какую там дружбу он рассчитывал, когда его так вело от губ Охры и его шепота в темноте? Ничего не видеть было даже интересно. Охра словно очнулся, перестал растерянно дышать, дернул ближе, почти затаскивая к себе на колени, в шею скорее укусил, чем поцеловал. Ваня охнул от неожиданности, больно вцепился в плечи в ответ. Футболку Охра с него почти содрал, провел с силой раскрытыми ладонями по бокам, спине, груди — ладони нигде не задерживались, разогревая еще сильнее, как будто вся окружающая тьма гладила, царапала несильно, не угадаешь, где в следующий раз приласкает. И то кусал, беспорядочно и больно, то тут же целовал, и от укусов то в жар, то в холод бросало, Ваня и не думал, что такое понравиться может, дышал часто раскрытым ртом, слабо вскрикивал, когда Охра особенно сильно прихватывал кожу, и думал, как это все будет наутро выглядеть. Охуенно будет, вот как. — Слишком для тебя? — вдруг спросил Охра, загнанно дыша, когда Ваня дернулся особенно сильно и привстал на коленях, едва держа равновесие. Голос, низкий и хриплый, мог бы напугать, но Ваню просто воспламенил, как спичку. — Ты мне скажи. У меня встал. — От собственных голодных интонаций совсем хорошо стало, Ваня пальцы в его волосы запустил, провел до затылка и сильно сжал, потянул за мягкие пряди. Монстр или нет, а с ним тут тоже никто нежничать не будет. — Тормози, если что. — Ну уж нет. — Ваня хрипло хохотнул, нащупал ремень. — Штаны-то с тебя снять можно? — Нужно, Ванечка. — Несмотря на разрешение, Охра позволил только немного приспустить, высвобождая член. Стояло у него тоже крепко, увидеть хотелось безумно, но на ощупь изучать было приятнее. Ваня принялся за дело не менее тщательно, чем когда трогал лицо — бережно коснулся головки, влажной и, наверное, покрасневшей, позволил себе представлять, как его пальцы осторожно обхватывают кольцом, погладил большим пальцем, вызывая несдержанный вздох, и скользнул ниже, пока только оценивая, изучая, до основания, несильно сжал, наслаждаясь сбитым дыханием и ощущением нежной бархатистой кожи. Не спеша двинулся обратно. Рот слюной наполнился при мысли о том, чтобы языком путь повторить. — Вань… — Не мешай мне. Идея определенно нравилась, но и подразнить хотелось, только не в ущерб же себе. А себе Ванечка Светло отказывать не умел. С колен Охры плавно соскользнул, надеясь, что с кровати не свалится — глаза к темноте немного привыкли, но из-за плохого зрения очертания предметов были очень зыбкими. Однако мимо члена не промахнулся, отличного на его вкус, не слишком крупного, но было за что взяться, и толщины очень удобной, снова обхватил рукой, толкнул Охру, чтобы подвинулся немного, и ласково коснулся губами головки, оставляя поцелуй и даже жалея, что Охра тоже не видит его лица. В волосы тут же зарылись пальцы, Ваня почувствовал несильное давление на затылок, но Охра сдержался, выругался шепотом и позволил играться дальше. Тоже захотелось кусаться. Чтобы и у Охры следы остались — шею и подбородок, допустим, кусать без толку, все равно спрячет, к животу его тоже не подпустили, дернув за волосы. Ваня был понятливым, но вредным, куснул пару раз бедра из вредности, докуда достал, и начал вылизывать член у основания, поджавшиеся яйца, обходя остальное вниманием. Потом сам не выдержал, очень хотелось. Кожа Охры на вкус и запах была потрясающей, Ваня раньше не думал, что другой мужик может быть таким приятным, да и вылизать с ног до головы ни одного не хотелось, и, опускаясь ртом на член, он философски подумал, что, наверное, это зависит от того, кого лизать. Если человек хороший, то к его вкусу быстро пристрастишься. А Охра хорошим не был, он был охуенным. Полностью взять в рот не получалось, Ваня мастером тщательного отсоса не был, так, баловался иногда, а размер оказался немного больше, чем показалось рукой на ощупь поначалу. Но Охра так несдержанно постанывал, тихо, очень приятно, и Ваня решил, что для первого раза сойдет, но он еще потренируется обязательно на этом члене, не последний же раз, господи… Охра сильно дернул за волосы, сжимая их в кулаке, и так насадил на себя, что Ваня едва не подавился, успел расслабить горло, врезал ему по бедру, заставляя отпустить, сморгнул выступившие слезы. Дрожь по телу такая прошла, что стало слишком, и он отпрянул, торопливо расстегивая свой ремень, ткань на твердый член давила невыносимо. — Извини. Я не хотел, — виновато выдохнул Охра, но таким рычащим голосом, что ясно было — эксперименты друг с другом точно продолжатся позже, пока не разберутся, как кому нравится больше. — Еще как хотел. — Голос просел, горло немного саднило, хотя ни челюсть, ни язык устать не успели. — Лучше подрочи мне, пока я штаны стояком не порвал. Охра рассмеялся, откинулся на спину, потянул к себе за бедра. Джинсы у Вани старые были, прилично уже застиранные, и тонкая ткань легко пропускала тепло ладоней Охры, которые сжали его ягодицы, как свою собственность, с которой он не желал расставаться. Ваня прогнулся в спине, склоняясь к размытому лицу, вслепую находя губы для развязного, очень влажного поцелуя. Громко застонал, когда одна ладонь сместилась и обхватила его член, сразу начиная двигаться быстро и так резко, что у Вани бы потемнело в глазах, если бы уже не было так темно. Стоило, наверное, вспомнить, что стены в доме не такие уж толстые, как хотелось бы, а по соседству Славкина комната, но почему-то не вспоминалось, пока они бешено целовались, кусаясь и почти рыча в поцелуй. — Помнишь, где комод? — Ваня оторвался ненадолго, упал рядом, пытаясь стащить с себя джинсы вместе с кроссовками. — В среднем ящике есть мазь, она там одна, не перепутаешь. Вроде не с чем… — Не согревающая, надеюсь? — хмыкнул Охра, послушно роясь в комоде, хотя ему явно тяжело далось подняться, отвлечься от того, чего, Ваня надеялся, он тоже давно хотел. Может быть, они поговорят об этом позже. — Заживляющая. — Он многозначительно подвигал бровями, хотя этого и не было видно. — То, что нужно. Надеюсь, это она. — Дай понюхаю. — Ваня протянул руку, в которую тут же ткнулся полупустой тюбик, открутил крышку. — Да, она. Вперед. Он с энтузиазмом подвинулся, освобождая больше места и прищуриваясь — кажется, Охра оперся одним коленом о матрас и смотрел на него. — Как хочешь? Ваня не отвечал, честно раздумывая и прикидывая варианты, пока Охра не приблизился к нему, собираясь поцеловать, чтобы как-то ускорить работу мысли. Усмехнулся ему в губы вместо поцелуя: — Выеби. Даже в потемках полуслепой Ванечка был уверен, что видел, как у Охры глаза голодно загорелись. Или воображение было слишком хорошим, он и так старался представлять, как Охра жмурится и губы облизывает. Было сложно, ни разу не видя его лица, и Ваня касался все время, пальцами отслеживая все реакции на себя, повторяя все, что заставляло Охру мучительно сводить брови, кусать губы, напрягаться буквально каждым мускулом. Ваня перед ним был полностью раздет, а Охра разве что разулся, но это почти уже не огорчало, ощущений и так с головой хватало. Ласки Охры были немного болезненными, но Ваню просто размазывало. Тело против воли, не подчиняясь здравому смыслу и сигналам боли, реагировало так, как прежде не отзывалось на самые нежные ласки. И Охра неплохо понимал, какой у Вани предел, по крайней мере умел вовремя остановиться и не сделать плохо, ориентируясь только по звукам, которые Ваня издавал под ним. Он очень хорошо принял сразу два пальца, задышал сквозь сцепленные зубы и тут же расслабился, позволяя Охре продолжить в своем немного ебанутом ритме, прерывистом, неровном, от которого возбуждение оставалось ровно на той грани, на которой кончить было еще нельзя, но понимание, кто он и где, уже немного стиралось, и каждый раз казалось, что еще немного — и все. Четче всего он чувствовал, как на его сосках смыкаются зубы, как тут же их сменяет язык, зализывая широкими движениями, а на члене неторопливо и не в ритм пальцам в заднице двигается ладонь. Он уже не мог сказать, сколько их, вздрагивал всем телом, поджимал живот и пальцы на ногах, и казалось, что ему этого будет достаточно, но Охра отодвинулся, оставляя совсем без ласк. Мазь очень терпко пахла, и Ваня решил не ругаться, хотя без его ладоней стало неприятно прохладно. Ладони очень быстро вернулись на лодыжки, нежно погладили, прошлись до колен и обратно. Ваня уперся стопой в плечо Охры, почувствовал кожей сначала касание щеки, а потом губ. От этой невинной ласки скрутило как-то сильнее всего. — Блядь, — вырвалось у Вани. — Как же я тебя хочу. — И это ты мне говоришь, — послышался смешок в темноте, — Ванечка… Охра сжал Ванину лодыжку, поднял выше, устраивая его ногу на своем плече, склонился ниже. — М-м, лицом к лицу? Чтобы в глаза друг другу смотреть? — ехидно произнес тот, ожидая поцелуя, но его не последовало. Темно было до рези в глазах. — Если ты думаешь, что я что-то вижу, ты сильно заблуждаешься, — беззлобно огрызнулся Охра. — Можно и по-другому. — Нет, нормально. Не промахнись только мимо… — Ваня раздраженно ткнул его в ребра, когда Охра рассмеялся прямо в его губы, почти улегся на него в приступе хохота. — Да поцелуй меня уже! Мы трахаться будем или ржать? Пожалуйста. У меня уже нога устала в такой позе. Даже представлять не хочу, как мы со стороны выглядим. Последнюю фразу пробормотал уже еле слышно, потому что не до смеха стало и не до недовольного бубнежа — Охра отстранился, опустил позабытую на плече ногу. Ваня почувствовал, как плавно промялся матрас под его ладонью у самого лица и как быстрый смазанный поцелуй не отвлек от резкого проникновения. Он слабо вскрикнул, застонал — стало как-то слишком. Слишком много и слишком хорошо, он старался прислушаться к ощущениям, новым, как будто в первый раз. Новым не в заднице, конечно, скорее, где-то в груди: и нежность, и восторг, и черт знает что еще, от чего слезы на глаза наворачивались. Он не заслужил, блядь, такого счастья. Охра такой ритм сразу задал, что Ваня с первых толчков понял: жалеть его не станут и времени «попривыкнуть» никто не даст, но расслабляться не стал, ему и такому, напряженному до предела, было хорошо до одури. Пряжка ремня Охры царапала бедро и отвлекала, не давала сосредоточиться на ответных движениях, на звуках — как он несдержанно стонал, как кровать ритмично скрипела, на удовольствии, которое вот-вот должно было швырнуть за грань, долбаная пряжка бесила и никак не поддавалась дрожащей руке, которой Ваня пару раз попытался ее отодвинуть, забыв дрочить себе. Разозлился, наугад влепил Охре пощечину и сам рассмеялся пьяно, потому что попал. Сжался на члене из вредности просто, вырывая из Охры уже не злое шипение, а натуральное рычание, но только заслужил толчки сильнее и до боли сжатые пальцы на запястье прижатой к постели руки, все еще приятно горящей от удара. И шепот почти неразборчивый, но свое имя Ваня прекрасно распознал, даже считать попытался, но уже после третьего сбился к херам. Когда пряжка пропала, а он почувствовал, что его загнули уже в совсем неприличную позу, стало и легче, и совсем невыносимо — хорошо, что Охра не видел, как горят его щеки, и вообще вся кожа, казалось, собиралась расплавиться и стечь. Во рту пересохло, и стоны стали какими-то хриплыми и страшными, Ваня снова порывался засмеяться из-за этого, но сил уже не было. Их тела так здорово друг другу подходили, они сами так хорошо синхронизировались, понимали не с полуслова, не с полувзгляда — в темноте хватало звуков и касаний. Ване и по сбившемуся совсем дыханию Охры все ясно стало, и у самого перед глазами какие-то белые пятна поплыли. — Охра! — то ли вслух простонал, то ли в голове билось без конца, и он откинул голову назад, без слов подставляя горло под цепкие сильные пальцы, которые сжались, перекрывая кислород на половине вдоха. Член дернулся, бедра дрогнули раз, другой, тело будто свело судорогой в сильном оргазме, а белые пятна перед глазами побагровели. Ваня, наверное, ебанулся от такого кончать, но первые несколько минут даже понять не мог, живой ли вообще, так его пришибло. Но между ягодиц сильно саднило и вообще было как-то некомфортно. — Ты там как? — прохрипел Ваня, придя в себя и обещая мысленно, что как только найдет в себе силы, врежет ему посильнее за такие шутки — в горле царапало невыносимо. — Ты кончить-то успел? — Я вообще-то в тебя кончил, если ты вдруг не заметил, — глухо и сонно ответил Охра куда-то ему в шею. — Извини. — Ты заебал извиняться. Мне охуенно, хотя асфиксия в конце была внезапна. — Изви… — Серьезно, в меня? А это чье? — Ваня провел пальцами по животу и груди, спермы оказалось неожиданно много, и он поднял руку вверх, чтобы ничего не запачкать, особенно шмотки Охры, которые нормальные люди вообще-то снимают, когда трахаются. — Бля, ну вот как? Дай мне что-нибудь… Охра со стоном приподнялся, зашарил рукой по кровати, выругался, отбросив в сторону тюбик с мазью. Воняло ей здорово. — Что тебе дать? Не видно ни хера. Вань, не спи. Чем вытереть? — Да похуй чем. Где моя футболка? — Понятия не имею. Несмотря на саднящие горло и задницу, в сон клонило ужасно, сегодня столько всего случилось, что Ваня чувствовал себя способным проспать целую неделю. И все-таки пришлось встряхнуться и сесть — тон и голос Охры ему совсем не нравился, глухой какой-то, расстроенный. Не могло же все быть настолько плохо? Кажется, футболка все-таки нашлась, и Ваня замер на месте, позволяя Охре самому обтереть его. Грудь, живот, бедра — все таким чувствительным стало, что ощущения ткани на коже были неприятны. Неплохо было бы помыться, но выбираться из их маленького темного мира не было ни сил, ни желания. Охра молчал. Ваня толкнул его в здоровое плечо кулаком. — Мне было охуенно. Правда. — И внезапная асфиксия? — А ты думаешь, я от твоей неловкой возни кончил? — съязвил Ваня, забираясь под одеяло. Охра беззлобно фыркнул, но, кажется, настроение у него улучшилось. — Останешься на ночь? — Почему-то в голову только сейчас пришло, что Охре придется свалить до того, как рассветет. Не прятать же рожу с утра после всего, что произошло. И, с одной стороны, Ване впечатлений сегодня уже хватило, а с другой… С другой, Ванины пальцы еще помнили очертания его губ и щекотную ласку ресниц, и было как-то странно оставаться теперь одному. — Побуду с тобой, пока не заснешь. — Охра, так и не раздеваясь, устроился поверх одеяла, обнимая Ваню со спины. — Идет, — согласился тот, зевая и уже в полусне добавил: — Нам нужно чаще встречаться… Едва успев договорить, Ваня тут же провалился в сон и не был уверен, что негромкий ответ без тени улыбки ему не приснился: — Или уже совсем не расставаться.