В погоне за солнцем

Едва только Бэкхён успел поправиться, как из столицы пришло письмо от отца, в котором король Дэчжун повелевал сыну не тратить понапрасну время и прямо из Мунчжэ направляться в его новые владения. Принц был немного обескуражен тем, что отец даже не предлагал ему хотя бы на время вернуться в столицу, но это, как ему казалось, было даже к лучшему. Тем более, Бэкхёну просто сказочно повезло — феод, дарованный ему отцом, находился прямо на границе с графством Мунчжэ, всего в паре дней езды от Пэкчо, где всё это время находился принц. Мечта Бэкхёна о том, чтобы Чанёль находился где-нибудь поблизости, стала реальностью. Виконт Пак вполне разделял его радость по этому вопросу. К тому времени, когда Бэкхён уже совсем поправился и готовился уезжать, Чанёль всё ещё был слаб и большую часть времени проводил в постели. Во время сражения он потерял много крови и, к тому же, повредил ногу, из-за чего хромал при ходьбе. Было пока ещё неясно, пройдёт ли эта хромота или останется с ним на всю жизнь. Виконт очень переживал по этому поводу, хотя и старался по старой привычке делать вид, что его это нисколько не тревожит. Впрочем, долгие разговоры с Бэкхёном, который несколько раз в день навещал его, заставляли виконта напрочь забывать обо всех своих беспокойствах. Принц часто засиживался у постели Чанёля по несколько часов, и молодые люди беседовали обо всём и ни о чём. Они много говорили, но слова, казалось, не могли передать всего того, что они чувствовали, и мужчины едва ли слушали один другого, отвечая невпопад. Их общение было теперь совершенно другого свойства, нежели раньше. После волнующих событий похода они научились читать в душах друг друга, и несомненно, смогли бы понять один другого, даже если бы навсегда лишились речи и слуха и не смогли бы произнести ни слова. Слова были для них лишь пустыми звуками, которые ровно ничего не значили, и скорее вводили в заблуждение, чем помогали понять мысли собеседника. Да и нуждались ли эти двое в словах после всего пережитого? Смерть едва не разлучила их, но им всё-таки ужалось избежать столь печальной участи, и одно только осознание этого факта заставляло сердца загораться пламенем торжества жизни. Разве нужны были слова, когда было достаточно видеть друг друга и смотреть друг другу в глаза, чтобы быть точно уверенным: мы живы, и если смерть не сумела разлучить нас, то что сумеет? Есть ли на свете сила, которая на это способна? Нет, существование такой силы казалось совершенно невозможным, и души молодых людей полнились ликованием оттого, что самое страшное осталось для них позади. Особенно остро это ликование ощущал Чанёль. Виконт Пак побывал на краю могилы, и теперь каждый раз, когда он чувствовал прикосновение Бэкхёна, когда ощущал тонкий, едва уловимый запах, исходивший от его тела, когда видел озорной блеск в его глазах, — он ощущал себя таким невероятно живым, каким не ощущал ещё никогда. Здоровая энергия Бэкхёна передавалась ему, и от этого Чанёль наполнялся душевными силами. Он жадно вдыхал воздух вокруг себя, чувствовал, как пульсирует кровь в его жилах, ощущал, как всё вокруг него было полно жизни, и от этого ему самому хотелось кричать до хрипоты в горле: «Я жив, и я, видит Бог, буду жить дальше!» Каждая клетка тела виконта вновь наполнялась силами, и Бэкхён с радостью наблюдал за тем, как Чанёлю день ото дня становится лучше. Принц заметил, что виконт стал куда более жизнерадостным, и улыбка не сходила с его лица почти всё время, что они находились вместе. Характер Чанёль раскрылся с совершенно новой стороны. Оказалось, рассуждения виконта могут быть удивительно беззаботными, а сам он терпеть не может всевозможные условности, которым следовал всю жизнь. Когда Бэкхёну пришло время уезжать, Чанёль почти умолял его задержаться на несколько дней, ведя себя при этом, как капризный ребёнок. — Ведь я здесь умру от скуки без вас, — улыбаясь, говорил он. — Не говори глупостей, — рассудительно отвечал принц, — уже совсем скоро ты встанешь на ноги, и снова будешь помогать дяде с делами в Мунчжэ. А дел этих, после того как мы подавили мятеж, я полагаю, немало. Так что скучать тебе будет некогда. В ответ на это Чанёль строил печальную гримасу, всем своим видом показывая, что не проживёт и дня без того, чтобы не видеться с Бэкхёном, но принц знал, что виконт просто-напросто над ним подтрунивает, явно преувеличивая масштабы своего горя. И всё-таки оба они понимали, что за этими шутливыми клятвами умереть от тоски, находясь в разлуке, была доля правды. Расстаться сейчас, когда война была позади, когда все невзгоды удалось преодолеть, казалось невыносимым. И всё-таки это должно было случиться. Принц не мог бесконечно откладывать свой отъезд, да и не хотел — его манила и звала новая жизнь. Они с виконтом договорились обмениваться письмами, а ещё Бэкхён сказал, что будет ждать Чанёль в своих новых владениях, когда тот поправится. Виконт пообещал приехать так скоро, как только у него получится. Не без сожаления они распрощались друг с другом, искренне надеясь, что вскоре снова увидятся, и Бэкхён с нетерпением направил своего коня к по праву принадлежащим ему землям. Это было невзрачное поместье, состоящее из десятка деревень и старого замка, сложенного из грубо обработанного камня. Среднему королевскому сыну достался феод, конфискованный у какого-то обедневшего дворянина за то, что он присоединился к мятежу в Мунчжэ. Размеры этих владений были совсем небольшими, а хозяйство весьма скромным, и едва ли с этой земли можно было получать хоть сколько-нибудь приличный доход. Когда Бэкхён увидел царившее здесь запустение и очевидную бедность живущих здесь людей, он без труда понял, что король, даруя ему эти земли, желал скорее отправить сына в ссылку, нежели действительно допустить к делам управления. Принц испытывал противоречивые чувства. С одной стороны, его оскорбляло недоверие отца, с другой, распирала жажда деятельности — у него появилась навязчивая идея, что если он сумеет привести в порядок это обнищавшее поместье, то король Дэчжун изменит наконец своё мнение о нём. Принц с воодушевлением принялся за дело. Он не давал ни минуты покоя управляющему, требуя ввести его в курс всех дел, и совершенно загонял немногочисленную прислугу в попытках сделать мрачный замок, в котором ему приходилось теперь обитать, чуть менее мрачным. Он хотел было выписать из столицы богатые ткани, гобелены и мебель, чтобы придать окружавшей его обстановке ту пышность, к которой он так или иначе привык в королевском дворце. Всё-таки он был принцем, и должен был поддерживать свой статус соответствующей роскошью. Однако он не решился начинать с такого опрометчивого шага — ему казалось, что отец неодобрительно отнесётся к таким крупным растратам с его стороны, поэтому решил повременить, ограничившись более скромной суммой и, соответственно, более скромной отделкой. Ему, в конце концов, было не так уж и важно жить среди того великолепия, в котором он с детства растился, — он как никто другой знал, что это не делает человека счастливым. И всё-таки нужно было поддерживать престиж правящей династии. Что подумают о короле, если его сын живёт в замке, напоминающем монашескую келью? Поэтому Бэкхён всё-таки озаботился убранством своего жилища, решив, что придаст ему ещё более солидный вид в будущем. Первые несколько дней Бэкхён был совершенно поглощён осмотром замка, амбаров для зерна, конюшен, полей, огородов, небольшого запущенного сада — буйно разросшегося и давно нуждавшегося в уходе — и всего остального. Однако, когда первые хлопоты были улажены, жизнь потекла довольно однообразно. Всеми вопросами, касающимися ведения хозяйства, занимался управляющий, он же претворял в жизнь все решения Бэкхёна и давал советы относительно обработки земли и прочего. У Бэкхёна вскоре появилась масса свободного времени, которое он проводил за чтением или выезжая на охоту с местными дворянами, такими же полуразорившимися, как и бывший владелец бэкхёнова поместья. Все они поначалу лишь подобострастно улыбались ему, не смея даже поднять на принца глаза, однако вскоре Бэкхён сумел внушить к себе доверие и мало-помалу сумел вывести их на искренние разговоры, продолжавшиеся порой несколько часов кряду. Все их рассказы, правда, сводились к одному: как много лет назад их доблестные прадеды были одарены землёй за честную службу королевству и как потом их владения уменьшались и уменьшались, ибо их дробили с целью передачи кому-то ещё, как угасала былая ратная слава, как всё тяжелее становилось снискать хлеб насущный. — Простите мне мою дерзость, ваше высочество, но каждый раз, когда Мунчжэ занимается пламенем бунта, я, ей-богу, благодарю Небеса за то, что мне придётся идти на войну. Грабёж — единственный способ прожить для меня. Это были слова одного престарелого рыцаря, который повидал в жизни многое и многое мог порассказать. Бэкхён всегда слушал его с интересом, и неудивительно, что высказанные этим человеком мысли наводили принца на размышления самого разного характера. Он впервые увидел жизнь мелкого дворянства со всей её жалкой нищетой и благоговением перед подвигами предков. Но, увы, когда земли мало, когда почва, на которой должен произрастать хлеб, истощена, одними подвигами прошлого сыт не будешь. Бэкхён ясно увидел те проблемы, о которых раньше и не подозревал. «Земли мало, — рассуждал он вечерами, — к тому же, большинство помещиков крайне расточительны и совсем не умеют вести хозяйство. Но дело даже не в этом — просто их безземелье дошло до того, что они уже не могут обеспечить себя пропитанием. А если у людей нет земли, нужно дать им её. А откуда же её взять, если каждый её кусочек давным-давно к кому-то приписан?..» Этот простой вопрос впервые навёл Бэкхёна на мысли о войне. Если земли нет, значит, её нужно у кого-нибудь отобрать, — это было ясно, как божий день. Можно было, конечно, отобрать часть земли у церкви, но Бэкхён как никто другой знал, какие раз за разом за этим следуют проблемы. Это был самый крайний способ. Зато война с соседним государством казалось довольно естественным выходом в данной ситуации. Скажем, с той же Чжиханью, которая в последнее время начала заметно слабеть. Однако суть войны в том, что её можно не только выиграть, но и проиграть, — наверное, именно поэтому король Дэчжун всячески избегал военных конфликтов, если в них не было острой необходимости, и вообще вёл себя крайне осторожно, когда дело касалось отношений с другими государствами. Тем не менее королевство переживало нелёгкие времена — теперь Бэкхён понимал это, и даже невольно задумывался о том, что отец, возможно, отправил его в это невзрачное поместье, чтобы он взглянул на ситуацию изнутри и, может быть, нашёл выход из затруднительного положения. Но даже если так: наследник престола не он, а Бэкбом, который уж точно не станет его слушать хотя бы из гордости. Бэкхён, разумеется, мог бы написать королю письмо со всеми своими соображениями во поводу возможной войны и прочего, но, зная отношение Дэчжуна к военным конфликтам, было несложно предположить, какой именно будет его реакция на подобное предложение. Скорее всего, он окончательно разочаруется в сыне и ушлёт его ещё куда подальше. В конце концов Бэкхён всё же решился написать отцу осторожное послание, в котором поднимал вопрос безземелья, но не излагал своего мнения по этому вопросу, надеясь для начала получить сведения о том, как планирует бороться с текущими проблемами сам король. И пока письмо Бэкхёна неторопливо добиралось в столицу, принц зачитывался весточками от Чанёля, регулярно привозимых гонцами из крепости Пэкчо. Будучи по натуре человеком скрытным и даже порой несколько замкнутым, виконт Пак с большим трудом выражал свои эмоции, и Бэкхён был немало удивлён, обнаружив, что Чанёль прекрасно изъясняется на бумаге. Его письма были проникнуты удивительной нежностью, каждая фраза дышала невыразимой любовью даже при условии, что сама по себе совершенно не говорила о любви. Виконт писал на удивление хорошо и проникновенно, так что Бэкхён испытывал трепет всякий раз, когда вчитывался в волнующие, полные любовного томления строки. Чанёль писал о том, как сильно он скучает, как медленно и однообразно проходит жизнь, упоминая при этом, что ему, конечно, уже намного лучше, и что нога его постепенно выздоравливает. Бэкхён вчитывался в слова, написанные виконтом, по несколько раз, а затем, объятый смущением, садился писать ответ. Для него это было самой настоящей пыткой. Он хотел сказать так много, но в итоге не говорил ничего, и все фразы, выходившие из-под его пера, казались ему совершенно пустыми и совершенно не о том, что он хотел сказать. Ему было совестно, что он не умеет изъясняться так же легко и изящно, как это делал Чанёль. Когда принцу удавалось наконец точно выразить свою мысль, он находил письмо слишком коротким; когда же письмо было длинным, оно пестрило какими-то неестественными, вычурными оборотами и звучало фальшиво до зубовного скрежета. В конце концов Бэкхён пришёл к выводу, что лучше писать кратко и сухо, но точно, чем длинно, но запутанно; он стал придерживаться этого стиля, и иногда, сочиняя очередной ответ, вдруг ловил себя на том, что сумел ввернуть в текст красивую фразу, вполне удачно выражавшую его чувства. Так постепенно он совершенствовал свой стиль и спустя время писал любовные письма уже вполне сносно. Впрочем, всё это было лишь желанием произвести впечатление на Чанёля. На самом же деле, это значило ровным счётом ничего, потому что они не виделись на протяжении месяца, и никакие письма не могли помочь им почувствовать себя так, словно бы они были вместе. Бэкхён вёл самую что ни есть тишайшую жизнь, и иногда в тайне ото всех даже сожалел, что их королевство ни с кем не воюет, — это, по крайней мере, точно смогло бы развеять охватившую принца скуку. Он был всего лишь молодым человеком, жаждущим подвигов и славы; он стремился влиться в бурлящий поток жизни, чтобы купаться в его струях, не упуская ни капли земных радостей. Но, увы, бурлящего потока не было, он словно завяз в болоте, в котором и так провёл много времени, находясь в королевском замке, и из которого снова мечтал выбраться. Охота быстро ему наскучила, да и его новые знакомые имели достаточно хлопот и не могли навещать его каждый день. И вот, когда принц уже совсем было отчаялся найти хоть какой-нибудь живительный ручеёк посреди унылой пустыни своей жизни, судьба наконец свела его с Чанёлем снова. Их встреча была для принца совершенной неожиданностью. Он, разумеется, знал, что они с Чанёлем непременно встретятся, но не имел ни малейшего понятия, когда именно и при каких обстоятельствах это произойдёт; к тому же, он был твёрдо уверен в том, что виконт предварительно известит его о своём скором приезде. Однако всё получилось совсем иначе. Однажды, в очередной ленивый летний вечер, после конной прогулки в лесу на окраине своих скудных владений, Бэкхён неторопливо бродил по замку. Мысли его сначала крутились вокруг разных не стоящих внимания мелочей, затем он вспомнил о том, что ему так и не пришло ответное письмо от отца, зато пришло письмо от матери. Королева Сонхи со всевозможными подробностями рассказывала о том, что с дядей Чанёля уже ведутся переговоры касательно предстоящей женитьбы виконта Пак и принцессы Сехён. Кандидатура невесты для самого Бэкхёна так и не была определена, но даже и без этого письмо матери вызвало у принца сильнейшее раздражение. Уже прошло то счастливое время, когда Бэкхёну было достаточно и того, что они с Чанёлем остались живы после подавления мятежа, и сейчас в душе принца снова просыпались тревожные предчувствия. Он уже давно не видел виконта, не разговаривал с ним, не касался его, не целовал; всё чаще в его сознании всплывали воспоминания о той единственной ночи, которую они провели вместе. То, что он испытал тогда, было для него чем-то совершенно новым, невероятным, даже немного ошеломляющим. Ему понадобилось некоторое время, чтобы переосмыслить свои ощущения от произошедшего, но теперь, когда он уже тысячу раз прокрутил всё случившееся в своей голове, он ясно осознавал, как сильно ему бы хотелось снова пережить тот бешеный порыв чувственности, которому они тогда отдались без остатка. Он томился по Чанёлю, он желал его, и невозможность удовлетворить потребность в присутствии этого человека терзала его. Немудрено, что письмо матери вызвало в нём вспышку немой злобы — ему лишний раз напоминали о том, что Чанёль совсем скоро будет делить свои ночи с совершенно другим человеком. Шатаясь по замку, Бэкхён только и мог думать, что об этом письме, и сердце его наливалось самыми ядовитыми чувствами. Иногда ему становилось так невмоготу, что хотелось закричать — закричать так, чтобы все услышали: Чанёль принадлежит ему и только ему, но он не мог позволить себе сделать нечто подобное, и от этого только больше злился — на весь мир и на себя самого. Жизнь снова показалось ему отвратительной. Он так рассчитывал, что сможет быть свободным, когда отправится в свои владения, но в итоге был вынужден просиживать в четырёх стенах в тоске и одиночестве. Бэкхён подошёл к небольшому узкому оконцу и увидел, как солнце заползало за линию горизонта, окрашивая лёгкие облачка в нежный розоватый оттенок. Каждый раз, когда Бэкхён глядел на закат, на то, как стремительно уходит с небосвода солнце, он с грустью осознавал быстротечность жизни, и это невольно напоминало ему о том, что дни его проходят в бездействии и скуке. Те же самые мысли охватили его и сейчас, и ему стало тошно. Он нахмурился, тщетно пытаясь хоть как-то справиться с ураганом эмоций, бушевавшим внутри. В тот вечер он был поистине в отвратительном настроении. Три самых страшных бича человечества: гнев, голод и вожделение, — терзали его, и он попросил подать себе ужин, желая избавиться хотя бы от одного из них, но пища не доставляла ему удовольствия. Еда бывает по-настоящему вкусной только лишь для того, кто полон надежд и для которого жизнь в радость, а Бэкхён к таковым явно не относился. Все его существование казалось ему лишь чередой неоправданных ожиданий. Размышления об этом отвлекали его от еды, и он ел машинально и намного больше, чем ему требовалось. Холодное, только что принесённое из погреба вино обжигало ему горло, но он едва чувствовал это и только смотрел перед собой невидящим взглядом. Его охватило совершенно невыносимое чувство одиночества, хотя вокруг него и сновали слуги. Что слуги? Всю жизнь ему прислуживал кто-то, он привык к их присутствию как к чему-то совершенно обыденному и порой не замечал их точно так же, как не замечают в комнате мебель, привыкнув к тому, что она должна стоять там, где стоит. Уже когда этот явно неудавшийся ужин подходил к завершению, Бэкхён услышал стук копыт под окнами, и ему доложили о приезде Чанёля. Принц даже сначала не поверил своих ушам. Он никак не рассчитывал, что виконт может свалиться ему на голову так неожиданно. Он едва удержал себя оттого, чтобы не выбежать мужчине навстречу, и всё время, пока он ждал, когда же виконта введут в просторную залу, где он не успел окончить свою трапезу, ему казалось, что он спит, что никакого Чанёля здесь нет, что он вот-вот проснётся, и снова его жизнь будет скучной и пустой. Однако, когда виконт Пак, едва сдерживая улыбку, вошёл под своды залы, все сомнения Бэкхёна рассеялись. Сердце его встрепенулось — оно так долго тосковало, так долго ждало этой встречи. Но вокруг была уйма прислуги, и Бэкхён, желавший броситься к Чанёлю в объятья, поцеловать его, не мог этого сделать и только растерянно стоял, пытаясь вспомнить хоть какие-нибудь приветственные слова, которые не звучали бы слишком интимно по отношению к просто другу. Обоим было неловко от присутствия множества посторонних, и они только в недоумении глядели друг на друга, взволнованно дыша и сжимая кулаки от напряжения. Бэкхён был растерян и раздражён. Он был вынужден вести беседу в той манере, которая полагалось по этикету, и от неестественного разговора, завязавшегося между ним и Чанелем, ему стало неприятно. Бэкхён приказал накормить уставшего после дороги виконта и его немногочисленную свиту и приготовить для них отдельные покои, после чего удалился — у него едва хватило сил поддерживать беседу в присутствии прислуги, сновавшей взад и вперёд. Лишь когда господин Пак утолил голод, смыл с себя дорожную пыль и был отведён в подготовленную для него спальню, Бэкхен решился поговорить с ним искренне, теперь уже без свидетелей. Он явился к нему немного раздосадованный тем, что первые минуты их встречи прошли бесплодно и сухо. Взволнованный мыслями о том, как Чанёль примет его теперь, когда они окажутся один на один, он вошёл в покои виконта плавно и осторожно, будто боясь какого-нибудь нового разочарования, и в нерешительности остановился. Чанёль стоял к нему спиной и не заметил его появления. Бэкхён неловко улыбнулся. Ему почему-то не хотелось ничего говорить, и он терпеливо ждал, пока виконт обернётся сам. Впрочем, ему не пришлось ждать слишком долго, ибо мужчина почти сразу ощутил чьё-то присутствие и повернулся к принцу лицом. Чанёль немного побледнел от долгого пребывания в постели, немного осунулся, но в целом это был всё тот же Пак Чанёль — виконт, наследник графа Минхи, храбрый воин и нежно любящий человек. Встретившись взглядом с ним, Бэкхён улыбнулся шире, обнажая ряд белых зубов, и глаза его заблестели. Он почувствовал, как в груди всё сжимается, как дыхание становится частым и прерывистым, и как подрагивает всё тело от волнения и предвкушения. — Здравствуй, — прошептал принц, чувствуя, как сердце выпрыгивает из груди. Он тут же заметил, как виконт улыбается ему в ответ, как загораются в его тёмных глазах счастливые искорки, и протянул к нему обе руки, будто призывая подойти поближе. Чанёль приблизился к нему медленным шагом, словно желая продлить мгновение. Он оглядывал принца с ног до головы, пытаясь впечатать каждую мелкую деталь его внешности в свою память. Должно быть, он тоже ощущал это ни с чем не сравнимое чувство воссоединения после разлуки и хотел в полной мере прожить этот момент. Их руки наконец встретились, пальцы переплелись, и они, сотни раз представляя, как при этой встрече стремительно кинутся друг другу в объятия, только стояли и смотрели друг на друга, как завороженные. Как же сильно им хотелось, чтобы это мгновение длилось вечно, чтобы сладкое чувство в груди никогда не заканчивалось! Но оба они знали, что оно всё же закончится рано или поздно, и старались растянуть момент насколько это было возможно. От присутствия Чанёля Бэкхён будто бы снова начал дышать полной грудью, и жизнь уже не казалась ему такой безнадёжно скучной и отвратительной. Он глядел виконту в глаза и на дне их читал те же строки, что были написаны сейчас и в его душе, и как никогда остро чувствовал, что они с виконтом едины, что они две части целого. Чанёль поднёс ладонь принца к своему лицу и прижался к ней щекой, прикрыв глаза и слегка нахмурив брови, словно пытался прочувствовать все те эмоции, что рождало в нём это прикосновение, а потом снова взглянул на Бэкхёна с лёгкой грустью во взгляде, будто бы вдруг осознал всю мимолётность тех крупиц счастья, которые выпали на их долю. Бэкхёну невольно передалось это печальное чувство и он, чтобы утешить и себя, и Чанёля, произнёс тихо и проникновенно: — Я люблю тебя. Бэкхён никогда не подозревал, что три этих слова могут звучать так грустно, так скорбно и в то же время так торжественно. Они звучали будто великая клятва, принесённая самому Богу, будто заупокойная молитва, будто смертельный приговор. Эти слова были полны могучей силы, всё себе подчиняющей силы, которой невозможно было сопротивляться. Никогда ещё Бэкхён не чувствовал свою любовь такой необузданной, такой широкой и неудержимой, словно река. Ему казалось, что эта любовь вечна, нерушима, бесконечна, и в тот самый миг, когда слова слетали с его уст, он точно знал — как будто бы это знание было даровано ему свыше — он может умереть, но любовь, владеющая его душой, не умрёт никогда. Любовь была сильнее его, он был лишь её частью, послушным орудием в её руках, орудием, которым сама жизнь претворяла свои законы в реальность. Чанёль ничего не ответил на слова Бэкхёна. Они и не требовали ответа, как не требует ответа всё то, что естественно и сильно по природе своей. Жизнь не нуждается в том, чтобы её хоть как-то оценивали, ибо она от этого не перестаёт быть жизнью и не перестаёт существовать в соответствии с законами природы. Она незыблема и самодостаточна сама по себе и не нуждается в каких-либо словах. Поэтому Чанёль не говорил, а Бэкхён не ждал ответа, и мужчины только приблизили друг к другу свои лица, остро желая насладиться близостью. Они будто пытались почувствовать запах друг друга и надышаться им. Они обжигали лица друг друга горячим дыханием, и воздух между ними вскоре сделался влажным и жарким, полным желания и страсти. Наконец, когда оба уже не могли сдерживаться, когда потребность ещё в более тесном физическом контакте стала совершенно очевидной, они позволили себе уйти в долгий и чувственный поцелуй. Они хотели растянуть и его тоже, и в каждом касании губами и языком было что-то медленное, почти ленивое и в то же время нетерпеливое, порывистое, необузданное. Бэкхён чувствовал, что Чанёль целует его глубоко, разнузданно, до неприличия громко, будто пытается бросить вызов всему миру этим поцелуем. Принц с трепетом ощущал, как виконт проводит языком по его шее, с нетерпением и жадностью припадает к его ключицам, и всё внутри него наполнялось желанием отдать всего себя без остатка. Он никогда бы не подумал, что их встреча, пусть и такая долгожданная, окончится внезапной и необузданной вспышкой любовного огня. Он даже и не подозревал, что возвышенная нежность и земная страсть соседствуют так близко друг с другом, что они могут сливаться в неразрывное целое, рождая внутри непередаваемую гамму чувств. Чанёль брал его снова и снова, то осторожно и ласково, то грубо и резко, словно дикое животное. Бэкхёну было невероятно жарко, ему казалось, будто он задыхается; он запустил пальцы в волосы Чанёля и оттягивал их до боли при каждом толчке, но Пак этого не чувствовал, как животное не чувствует боли момент ярости. Сплетясь в объятьях, они были словно два куска пульсирующей плоти; каждый удар сердца звучал в ушах, как колокол, и отдавался во всём теле болезненными судорогами. Это было поистине торжество плотской страсти, обжигающей, лишающей дыхания, причиняющей страдания, и в то же время необходимой, как воздух. Это была страсть, за одно мгновение которой можно было умереть. Бэкхён абсолютно ничего не понимал. Он ясно помнил, что пришёл просто поприветствовать Чанёля, поговорить с ним, расспросить о жизни, о делах графства, о дяде. А между тем они так ни о чём и не поговорили, и принцу уже совершенно не было интересно, как именно идут дела в Мунчжэ; он бы, наверное, даже не вспомнил имя графа Пак, если бы его вдруг об этом спросили. Молодость и долго сдерживаемое вожделение сделали своё дело, и Бэкхён чувствовал себя чудовищно обессиленным, но в то же время необычайно умиротворённым. Он глядел на Чанёля затуманенным взором, полным благодарности, и виконт глядел на него так же. Они так и не заговорили друг с другом, то ли не зная, что можно сказать, то ли не имея сил в принципе говорить что-либо. Лишь спустя некоторое время, когда разум их прояснился, а дыхание выровнялось, они наконец смогли вернуться к общению словами. — Я скучал по тебе, — прошептал Чанёль, прижимаясь растрёпанной головой к груди Бэкхёна, — так скучал, что приехал без предупреждения, как только выдалось свободное время. Я не мог заставить себя потратить хотя бы пару минут, чтобы отправить весточку вперёд себя — любое промедление казалось мне совершенно невыносимым. Бэкхён слабо улыбнулся, поглаживая виконта по волосам. — Я тоже скучал. — Надеюсь, твоя прислуга не слишком любопытна. Будет ужасно, если они догадаются… — Мне казалось, мы старались быть тихими. По крайней мере, я старался. — Ты искусал себе губы до крови, — Чанёль ухмыльнулся с некоторой примесью самодовольства, от которой Бэкхёну тоже сделалось смешно. — Ну их к чёрту, — беззаботно сказал он, — я отослал их куда подальше, прежде чем войти к тебе. Уверен, они воспользовались этим, чтобы как следует повалять дурака в моё отсутствие. — И всё-таки нам нужно быть осторожнее… — Опять старая песня. Если ты так ратуешь за осторожность, почему тогда не остановился вовремя? — Не знаю. Мне казалось, что, если я не сделаю это прямо сейчас, я просто умру. — Глупый. Бэкхён посмотрел на него в упор и улыбнулся. Ему показалось, что и в лице Чанёля, и в его интонациях появилось что-то новое, что-то, чего он не замечал раньше. — Ты очень изменился, — вырвалось у него. — Мне кажется, с тех пор как я чуть не погиб тогда в сражении, что-то во мне словно перевернулось вверх дном. Я помню, как ты склонился надо мной, когда я, едва осознавая, что происходит, уже мысленно смирился со смертью. И с тех пор что-то внутри меня постоянно твердит: «Жизнь так коротка. Она может оборваться в любую минуту». И мне непременно хочется, чтобы это была минута, проведённая с тобой. — Опять ты несёшь всякий вздор, — проворчал Бэкхён. Подобные разговоры ему не нравились. Ему казалось глупым думать о таких мрачных вещах, когда всё было так хорошо, но сказанные Чанёлем слова вызвали в нём странное любопытство. — Какая она — смерть? Он и сам не ожидал, что задаст этот вопрос, но его губы сами произнеси три слова, в которых крылась попытка постичь нечто запредельное, нечто, лежащее по другую сторону жизни. — Я не знаю, — ответил Чанёль, — мне просто было очень холодно и мокро, но это, наверное, оттого что шёл дождь. А еще я помню, что тело стало совсем слабым и таким тяжёлым, что совершенно невозможно было сдвинуться с места. Но это поначалу. А потом оно, наоборот, стало совсем лёгким. Таким лёгким, что я его даже не чувствовал. Всё вокруг потемнело, стало совсем тихо, только что-то постоянно носилось перед глазами. Я видел чьи-то лица, мне всё мерещилось, что я куда-то иду или, скорее, лечу, потому что ног я не чувствовал и земли под собой не чувствовал тоже. Больше я ничего не помню. — Тебе было страшно? — Нет, мне было очень хорошо. Я никогда ещё не чувствовал себя так спокойно. Все страхи и тревоги покинули меня, и весь наш мир показался мне не более, чем забавным и милым представлением на городской ярмарке. Разве это не здорово? Бэкхён ничего не ответил. Сердце его сжала непонятная тоска, он почувствовал к Чанелю безграничное сострадание и крепче прижался к нему. Было что-то до боли трагичное в том, каким удивительно приятным показался виконту могильный холод, который он почувствовал, будучи на границе между жизнью и смертью, словно только на том свете он мог найти покой, которого жаждал в душе. Бэкхёну казалось, будто бы Чанёль от него ускользает, а ему во что бы то ни стало хотелось его удержать, и он сжал виконта ещё сильнее в своих объятьях. «Ну уж нет, — с решимостью подумал принц, — видит Бог, пока я рядом с ним, я не отпущу его в мир мёртвых так просто».

***

Чанёль прогостил у Бэкхёна почти целый месяц, изредка отлучаясь на пару дней в Мунчжэ. Привыкший к его присутствию, Бэкхён однажды сопровождал его в одной из таких коротких поездок. Пак Минхи принял его с распростёртыми объятьями, все остались довольны этим коротким визитом. Мунчжэ нравилось Бэкхёну куда больше своих собственных владений. Здесь определённо было где развернуться, в отличие от его скудного поместья, к которому он, правда, всё же успел слегка привязаться — как ни крути, оно было маленьким и уютным, а присутствие там Чанёля превратило его в прекрасное любовное гнёздышко. Здесь молодые люди провели немало приятных минут — как за пределами замка, так и внутри него. По правде говоря, оба они совершенно не могли усидеть на месте, их всё время влекло куда-то — то в лес, то на берег реки. Часто они выезжали на охоту. Словом, Бэкхён занимался всем тем же, чем он занимался и в отсутствие виконта, но теперь, когда Чанёль был рядом, всё это наполнялось смыслом и трепетным восторгом благодаря великой силе любви. Иногда они пропадали целыми днями где-нибудь на опушке леса совершенно одни, без сопровождения. Они охотились на дикую птицу, жарили её на костре, а затем сытые и довольные жизнью шли купаться к реке или просто бродили по пустошам, по заросшим густой травою лугам; прятались друг от друга в высоком, намного выше их самих, камыше, окаймлявшем какое-нибудь небольшое озеро, и искали друг друга, наполняя воздух шуршанием раздвигаемых стеблей и смехом. Они вели жизнь беззаботных бродяг и были счастливы, как дети. Всё вокруг вызывало у них улыбку, всё казалось смешным, всё радовало, и природа, клонившаяся к осени, как будто бы радовалась вместе с ними. Иногда их бурное веселье сменялось тихим и спокойным времяпровождением, когда они, оба притихшие и задумавшиеся о чём-то своём, сидели на берегу озера, не говоря друг другу ни слова. Казалось, какая-то сила захватывала их обоих в этот момент, и они подчинялись ей, сливаясь с шумом камыша, с лёгкой рябью на воде, с ветерком, порывисто обнимающим их за плечи. В такие моменты они чувствовали себя частью природы, частью огромного мира — великого, могущественного, неразделимого — и им казалось непостижимым, что этот мир свёл их и позволяет им быть вместе и наслаждаться друг другом. Лето уже подходило к концу, когда Чанёль собирался вернуться в Мунчжэ окончательно. За последний месяц виконт снова загорел и вернул себе свою физическую форму. Хромота его пропала без следа, хотя иногда нога всё-таки начинала ныть. Пак шутил, что стареет. В ночь перед отъездом Чанёля, оба они даже не попытались заснуть, проговорив всё ночь напролёт. Виконт всячески избегал поднимать тему женитьбы, хотя дядя уже дал официальное согласие, и свадьбу планировали сыграть будущей весной — когда пройдут холода и распустятся первые почки. Время, как нельзя лучше подходящее для заключения союза. Оба они, Бэкхён и Чанёль, старались не обсуждать это, а если уж в разговоре случайно касались этой темы, то сразу же пытались заговорить о чём-то другом — каждому из них хотелось не вспоминать об этом хотя бы ещё немного. Под утро, когда небо начало светлеть, молодые люди вышли за пределы замка и в последний раз отправились к лесу, сбивая с толку сонных конюших, поспешно седлавших их лошадей. В лесу было прекрасно, как никогда. Накануне вечером прошёл дождь, и теперь тут стояли запахи прелой листвы, перегноя и влажной почвы. Всё это смешивалось с ароматом утренней свежести, пронизывающей воздух. Было по-осеннему прохладно, трава была влажной от росы. Дождик смыл с деревьев летнюю пыль, и теперь всё казалось таким умытым и чистым, будто бы лес специально прибирали перед приездом гостей. Бэкхён остановил коня и глубоко вдохнул густой пряный запах. — Боже мой, как хорошо! — невольно вырвалось у него, и принц улыбнулся. Чанёль улыбнулся в ответ, и они поехали молча. Говорить им было уже не о чем, ибо все возможные темы они исчерпали за ночь, словно пытаясь наговориться впрок, чтобы хватило на время разлуки. И всё-таки было совершенно очевидно, что они будут скучать не столько по разговорам, сколько по присутствию друг друга. Заехав достаточно далеко, они сошли с лошадей. Бэкхён прислонился к стволу большого, поросшего мхом дерева и о чём-то задумался. Чанёль долго-долго смотрел на него, на трогательный профиль его лица, а затем приблизился и нежно коснулся губами его виска. Бэкхён расплылся в ленивой улыбке и протянул ему руку. Чанёль обнял его со спины, уложил свою голову ему на плечо, и они долго стояли так, прислушиваясь к трелям птиц, доносившимся откуда-то сверху. Лес полнился всевозможными шорохами, то тут, то там слышался треск веточки или шелест кустарника, и всё-таки здесь было невероятно хорошо и спокойно. Кроны деревьев плохо пропускали солнечный свет, и повсюду царил зеленоватый прохладный полумрак, слегка подёрнутый белесоватым туманом. Всё вокруг было полно загадок, как в сказке, и они молчали, завороженные простотой и величием природы. Среди деревьев-великанов стояли они — два крошечных, ничтожных, смертных существа, ничего не значащих для природы, но являвшихся её частью, пусть такой хрупкой и недолговечной, и наслаждались пением птиц и шелестом зелени, растворяясь в свежем и ароматном воздухе. В этот момент они даже забыли о любви друг к другу — такой могучей волной жизни их окатило, но голова Чанёля всё ещё покоилась на плече Бэкхёна, его руки всё ещё обхватывали его тело, и оба они ощущали, что если они и способны чувствовать красоту и силу окружающего мира, то только благодаря тому, что находятся рядом друг с другом. Бэкхён и раньше бывал в этом лесу, слышал, как поют птицы, как ветер качает ветки деревьев и перебирает листву, и это, несомненно, наполняло его душу покоем, но только сейчас, когда любовь вновь отворила двери его сердца, он мог действительно почувствовать, как его обдаёт дыханием жизни и как ничтожны людские заботы в сравнении с одним только отголоском этого дыхания. Восхищённые, поражённые могучей силой природы, они долго стояли, не двигаясь с места, и с большим трудом заставили себя наконец уехать. Им не хотелось покидать лес, этот храм безмятежности и покоя, но Чанёлю нужно было поспать хотя бы пару часов перед дорогой — как-никак он всю ночь не смыкал глаз. Когда до опушки оставалось совсем немного, Бэкхён крепко его поцеловал, будто бы чувствуя, что это его последний шанс оставить прощальный поцелуй на губах любимого человека. Достигнув замка, они, не говоря ни слова, разошлись. Бэкхён заснул, чувствуя себя счастливым и в то же время опечаленным. Спустя пару часов его разбудили. Настало время отъезда Чанёля, и принц вышел его проводить. Ему до боли не хотелось расставаться, ибо он чувствовал, что в отсутствие виконта его жизнь потечёт вяло и скучно, как прежде. Но делать было нечего — Чанёля ждало много дел на его родине. Виконта и его свиту провожали всем замком. Управляющий и прислуга поважнее вывалила на ступеньки, более мелкие люди свешивались из окон, глядя на то, как вороной жеребец виконта Пак нервно стучит копытами по земле, готовясь отправиться в путь. Бэкхён глядел на Чанёля с грустной улыбкой, и тот улыбался в ответ. Они обнялись на прощание. Все нашли эту сцену ужасно трогательной, кто-то даже прослезился, другие только улыбались — все они уже успели привязаться в Бэкхёну, и его печаль воспринимали как свою собственную. — Приезжайте в Мунчжэ, ваше высочество, я переговорю с дядей, и уверен, мы вскоре вас примем у себя с почти королевским размахом. — Не нужно королевского размаха, меня устроит приём и поскромнее, — отвечал Бэкхён. Он искренне улыбался, ему было даже радостно, но он чувствовал, как на глазах вот-вот выступят слёзы. — Как бы там ни было, я отправлю вам весточку, и сможете сразу же к нам приехать. А пока будем обмениваться письмами. Чанёль рассыпался в благодарностях за оказанный приём. Впрочем, это было скорее данью приличиям, но в словах виконта скользило столько радостной искренности, что прислуга, внимавшая каждому его слову, окончательно расчувствовалась. Наконец, бросив последний взгляд на Бэкхёна и громко вздохнув, Чанёль не без сожаления повернул коня к родным землям и направился прочь. Бэкхён долго смотрел ему вслед, и лишь когда силуэт виконта растворился вдали, позволил себе сдвинуться с места. Ему было очень грустно, но это была светлая грусть, грусть человека, который ждёт и надеется. Принц обернулся к своим людям чрезвычайно рассеянный, по губам его скользила неопределённая улыбка. Окружающие с такой же смутной улыбкой глазели на него. Он казался им совершенно обычным человеком, хотя он и был принц, и они чувствовали, что могут себе позволить разделить его чувства в этот момент. Спустя пару минут Бэкхён уже более осмысленно взглянул на сгрудившихся на ступеньках людей, на прислугу, свесившуюся из окон, на своего управляющего, и в его жилах как будто снова проснулась королевская кровь. Атмосфера во дворе замка показалась ему уж слишком расслабленной. «Нужно держать своих людей в узде», — подумалось ему. — Ну и что за столпотворение здесь происходит? — серьёзно спросил он управляющего. — Разве сегодня какой-нибудь народный праздник? Пусть возвращаются к работе. После этих слов, сказанных достаточно громко, чтобы их услышали все, толпа у входа мгновенно исчезла, а окнах уже не виднелось ни одного любопытного лица. Все принялись за работу с двойным усердием, но на сердце у всех было легко, ибо, хотя принц и старался казаться серьёзным, каждый слышал в его голосе доброту и благодарность. А Бэкхён между тем вернулся в свои покои. Он мог бы отдохнуть ещё немного, но спать ему совершенно не хотелось. Он задумчиво приблизился к окну и направил вдаль беспокойный взор. «Поскорее бы приехать к Чанёлю в Мунчжэ», — подумал он. Взгляд принца скользнул по золотистым полям, по далёкой, утопающей в сизоватой дымке опушке леса, по серебряной ленте реки, изгибающейся, как змея, по голубому, сплошь усеянному белыми облаками небу. Все это дышало неуловимой негой, от всего веяло здоровьем и жизнью, и на это было приятно и радостно смотреть. И всё-таки Бэкхён чувствовал, как душа его наполняется волнующей тревогой, как в груди разливается беспокойство о будущем. Он знал, что с приходом зимы поля не будут уже золотиться, что опушка станет чёрной и мрачной, что река покроется льдом, а небо затянут тяжёлые тучи, и эти мысли напоминали ему о том, что ничто не стоит на месте, что судьба человека меняется порой так же быстро и стремительно, как погода зимой. «Что мне несёт будущее?» — промелькнуло у него в голове, и он глубоко вздохнул. Он не знал ответа на этот вопрос, как не знали и все прочие люди. Принц встряхнул головой, будто бы пытаясь отогнать от себя печальные мысли. В конце концов, он был точно уверен в одном — скоро он снова встретится с Чанёлем, и пока этого было достаточно. Снова взглянул он на поля пшеницы и ячменя, на зеленеющий вдали лес, на реку и на белые, как овечья шерсть, облака. На него снова пахнуло жизнью и радостью земного существования. До зимы было ещё далеко.