Аксиома параллельности

х х х

Подчас любовь — это просто твоя способность любить, а не заслуга того, кого любишь. — Джон Фаулз

Новая реальность II Улан-Батор, 02:00 AM

В современном мире существует множество избитых истин, типичных поворотов сюжета, клишированных моментов в литературе и кино, произведений изобразительного искусства, которые пали жертвой маркетинга (привет носкам и тарелкам с Моне, Мане, Дега и Ван Гогом), а также затёртой до дыр музыки. Всё это легко узнается, если не мозгом, то шестым чувством. Вы можете не знать, что это Моцарт, но именно он звучит в рекламных вставках о подгузниках, посреди торговых залов, стандартной трелью телефона или же той самой песенкой с алфавитом. Хенг садится за лакированное пианино в холле отеля. На ресепшене дежурит миловидная девушка, её уши плотно заткнуты вакуумными наушниками, а вся она поглощена действием на экране смартфона: сопереживает барышне беременной в шестнадцать, не иначе. Хенг не осуждает, ни в коем случае. В былые времена «зрелища» люди предпочитали куда похуже, чем сейчас. Всё же, это оптимистичная тенденция: лучше держать народ у экранов, чем стравливать друг против друга на грязных полях. Они и без этого успешно занимаются тем же, только наносят раны словами, а не копьями. Конечно, это ещё вопрос, что хуже? Но Хенг в философы не совался. Демагогии и полемики ему и так хватало. Клавиши вздыхают под пальцами, бессмертный чувствует это. Инструмент соскучился, он жаждал того, ради чего был создан. В последний раз, когда этого пианино касались, ему пришлось издавать звуки вальса, который пал жертвой массового сбыта, когда большая часть выпускников СНГ выбрало его для танца в честь «последнего звонка». Хенг усмехается, пока что просто поглаживая клавиши, едва-едва касаясь, словно пытаясь успокоить и приласкать. Ну-ну, мой хороший. Пианино и правда заслужило лучшей участи, его ценность вряд ли кто тут понимал. Привычный глазу обывателя «красный октябрь». Выживший и древний, с точки зрения людей, ведь собрали его ещё в дореволюционный период. Хенг прикрывает глаза. Он листает и листает прошлое инструмента, представляет, как все трещины затягиваются, отбитые крохи лака возвращаются на деку, а педали постепенно обретают былой золотой окрас. Подумав, он решается продолжить, лениво щелкает пальцами левой руки. Глубокий вдох. Фильц, которым обтягивают молоточки, видоизменяется множество раз, пока не доходит до своего первоначального состояния. Струны наполняются мощью, натягиваясь, словно танцоры, которые решили выровнять спины и наконец-то тряхнуть стариной. Все утерянные временем и передрягами металлические штифты и колки встают на место. Выдох. Хенг медленно открывает глаза. Пианино перед ним выглядит совершенно новым, ведь так и есть. Бессмертный отмотал прошлое инструмента к самому началу, стёр его память. Так что касание, которое случится через секунду — самое первое в жизни «красного октября». Ответственный момент. Хенг выбирает ноту соль. Вслушивается в неё, медлит. Соблазн слишком велик, так что он продолжает, и вскоре та самая соль начинает вести за собой мелодию. Холл в «самом люксовом» отеле Улан-Батора постепенно заполняется музыкой, сумрачной и тягучей, та забирается в каждый уголок, затапливает помещение, будто бы вода каюту корабля, который дал течь, а не набрел на риф. Постепенно сумрак рассеивается, уступает место свету, но довольно скорбному, чье предназначение лишь одно: утешать. Хенг представляет себе белоснежные лепестки лотоса, которые раскрываются посреди загубленного пруда. Зрелище невообразимо прекрасное, но лишь под его веками и где-то там, в одном из «прошлых». Вполне возможно, что он мог потратить день-другой на созерцание в своей бесконечной жизни, почему нет? Хоть мастер в этом определенно Хань Фэй. Правда, медитировать тот предпочитает не на цветы, а на реки. Желательно — горные ручьи. Музыка из-под пальцев, резонирующая от ударов молоточков по струнам, сходит на нет, в третьей, последней части истории. Волна, мощная и бескомпромиссная, совершив набег на берег, превращается в пену. А что есть пена? Лишь огромное скопление пузырьков. Те лопаются, слизываются обратно к воде. Всё сказано. Всё проходит. И это тоже пройдёт. Когда Хенг открывает глаза, на пианино облокачивается Сяо Чжань. На нём растянутое худи, явно не свои джинсы, вид заспанный и припухший, но глаза светятся детским восторгом. Он подпирает рукой голову и шепчет короткое «вау» на выдохе. А затем: — Это «лунная соната», да? Никогда не слышал её полностью… Хенг отвечает на этот вопрос едва заметной усмешкой. Соната стала «лунной» вовсе не по вине композитора, тот вряд ли даже о таком помышлял. Это всё поэты, забавный народец. Девушка на ресепшене выдувает из жвачки шарик и лопает его, снова втягивает клубнично-банановый комок, начиная жевать усерднее. Она пережидает рекламу на youtube, с экрана ей улыбается какой-то парниша, а затем пьет персиковый сок, но она не в курсе, что это за китаец такой — ей интересна дорама про военных, которую слили с субтитрами. Мужчины, обычно, ей нравятся более мужественные, чем этот «задохлик». Когда она поднимает взгляд, ночного гостя из номера 321 уже не наблюдает. И даже не может вспомнить, как тот выглядел. Через пару минут память и вовсе теряет воспоминание о том, что ночью здесь был хоть кто-то. — Как он мог такое пожелать, он же его любит. Сяо Чжань не спрашивает, он утверждает. Хенг переводит на него насмешливый взгляд. Этот человек ни черта не знает о любви, вот ведь трагедия. Правда, разве сам Хенг за все свои столетия разобрался в этом явлении? Да хрен там. Он пожимает плечами. Улочка, которую он выбрал для прогулки, нуждается в большем количестве фонарных столбов. Машины проезжают изредка, все магазины закрыты. Лишь в паре мест подсвечены банкоматы. Когда бессмертный говорит, из его рта не выходит пар, в отличие от Чжаня, но эту деталь заметить некому. Хенг немного тормозит, чтобы перевязать волосы, пучок уж слишком растрепался. Ночью ещё холоднее, Чжань кутается в пуховик, ожидая. Хенг вздыхает: — Видя страдания любимого человека, ты бы не хотел, чтобы ему стало легче? — Безусловно. Но я бы не запрашивал «другого человека». Хенг чуть морщится и кивает, сунув руки в карманы. Они продолжают свой путь, Чжань так и не спросил, куда и зачем. Он хмурится, возможно, недоволен этим Ван Ибо, или просто представляет, что сделал бы сам. Хенг нащупывает в кармане амулет. Мелкая сфера греет пальцы. — Так и он не просил другого Чжаня. Это уже божество решило проблему так, они не видят полутонов и не вслушиваются в слова. По сути его желанием было иметь отношения с тем же Чжанем, только чтобы тот был «попроще» и ему было «легче» жить. Так что Бисе просто нашёл… тебя. В сравнении с тем Чжанем и его опытом… ты и моложе, не пережил то, что пережил он — соответственно у тебя нет тех травм, выводов и что там еще. И тебе легче, потому что у тебя совершенно другие кармические задачи. С точки зрения божества все логично и просто. Сяо Чжань фыркает себе под нос и пинает смятую банку из-под газировки. Затем выдает какой-то недовольный звук, наклоняется за ней, чтобы выкинуть в мусорку у входа в закрытое интернет-кафе. Хенг наблюдает за ним, отчего-то ощущая гордость. Да, он в курсе, что этот Чжань неплохой человек, даже хороший. Во многих реальностях. Но он явно упускает что-то, раз не может понять, почему он впервые за столько столетий умиляется смертному существу? Опасно. Привязываться. Хенг мысленно снова благодарит всё сущее за то, что у него есть Хань Фэй, а у Фэя есть он. Бессмертный запрещает себе развивать эту мысль, добавляет: — Бисе упомянул, что у тебя вообще всё всегда непросто во всех жизнях. Если тебе от этого станет как-то получше… Чжань переводит на бессмертного взгляд и коротко смеётся. Хенг почему-то думает о том, как этот человек выглядел ребёнком. Бессмертный отворачивается, сжимая сферу в кармане покрепче. Чжань переводит дух, прячет руки в карманы пуховика поглубже, решается уточнить: — Так теперь… мы расскажем этому Ибо и как-то покажем? Уверен, что как только он поймет, что случилось, он сразу же сделает всё, чтобы вернуть всё на свои места… — М-м. Но не выйдет. Как ты искренне захочешь отмены такого желания? Если бы это всё же был ты и тот Чжань, всё куда проще. Вы оба желаете вернуться в свои жизни, вопреки тому, что по всем запросам, напоминаю, с точки зрения Бисе, тут все в шоколаде. Это просто. А здесь… как ты можешь искренне пожелать, чтобы любимому человеку было хреново? Сяо Чжань замедляет шаг. Хенг успевает сделать парочку, прежде чем остановиться и обернуться. В Улан-Баторе поднимается ветер, но пока он беспокоит не сильно. Только кружит в воздухе редкие снежинки. Чжань недоверчиво хмурится: — Тогда… ладно… но… что мы тогда делаем? Хенг достаёт из кармана маленький шарик, не больше круглой конфеты с арахисом внутри. Чжань голодный, так что и ассоциации у него соответствующие. Шарик этот будто бы светится изнутри, если присмотреться, то можно увидеть, как за толщей стекла раз за разом вспыхивает золото. У Сяо Чжаня нехорошее предчувствие. Хенг коротко облизывает губы, смотрит ему в глаза: — Тогда… мы всех вас прячем. Некое изъятие из новых миров. Вы — их зерно, ведь только из-за этого «бартера» они и были созданы. По идее без вас они начнут таять. Пока не поймём, как это разрулить, будете… отдыхать. В надежном и безопасном месте. С точки зрения Вселенной, мы проблему решим. Но и вам… место найдем. Знаю, звучит так себе, но обещаю, всё потом будет казаться просто сном. Бисе на всё насрать, ему забавно, так что помощи никакой не дождешься, придется делать расчёты, собирать совет… Фэй пообещал забрать остальных, у него большой запас «скакунов», так что… о, я не пояснил, Фэй — это мой муж. — Мое вопросительное лицо интересуется вовсе не тем, кто такой Фэй! Куда прячете? В смысле — всех? Вообще всех? И… не станет… не станет моего мира? На последнем вопросе голос Сяо Чжаня немного садится. Он смотрит на бессмертного в ожидании ответов. Но шарик в пальцах Хенга уже не греет, а хорошенько так печёт. Он предупреждает: — Тебя дёрнет, а потом наверняка будет тошнить, но увы. Чжань не успевает задать бесполезное «что?». Сфера в пальцах Хенга раскалывается, выпуская наружу ослепительно яркий свет. Сяо Чжань жмурится, затем его действительно резко дёргает, словно кто-то рывком потянул его где-то у солнечного сплетения. Из-за этого и вправду начинает тошнить. Хорошо, что он голодный, в его желудке лишь желудочный сок, из-за чего глотку печёт, когда он открывает глаза. Чтобы встретиться взглядом с собой же. Только чуть ниже, более накачанным и старше. С тем «собой», которого он практически уже привык видеть в зеркале. Ну всё. Приплыли.

Мир между мирами Скрытый карман на двоих Обновление: четверых Поправочка: шестерых

Удивительно, но заставить заткнуться пришлось лишь двоих. Хань Фэй переводит на Ибо и второго Ибо тяжелый взгляд. Вопреки тому, что рта те открыть не могут, красноречие просто плещется из взглядов и жестов. Практически идентичные, только один повыше, а другой — постарше. Если всматриваться глубже — абсолютно разные. Хань Фэй поворачивает голову, когда с хлопком появляется «последний гость» вместе с мужем. Гость сразу же упирается чуть ли не головой в своего двойника постарше. Тот стоит, сложив руки на груди, и смотрит на новоприбывшего с… хищным интересом. Хенг, словно не происходит ничего из ряда вон, подходит к мужу, чтобы смачно (и немного демонстративно) поцеловать в щеку, привычно приподнявшись. Фэй отвечает на это поцелуем в волосы, коротко приобняв Хенга. Мычание со стороны команды «Ибо» становится возмущеннее, но Чжань, который прибыл сюда первым, внезапно спокойно, но четко говорит «прекрати», смотря в глаза лишь одного из них. Затыкаются оба. В доме наконец-то образуется тишина. Хенг обводит гостей долгим взглядом, пристроившись рядом с мужем. Цокнув языком, он шепчет, но его прекрасно слышно всем: — Именно так я и представляю себе визуализацию головной боли… в нашем доме никогда не должно было быть гостей. Неужели кто-то из нас сказал «никогда» вслух и поэтому Вселенная сыграла эту шутку? Фэй сомневается. Его вся эта история начинает порядком раздражать. И если раньше казалось, что во всё это их, традиционно, втянул Хенг, сейчас бессмертный в этом сомневается. Детали. Дьявол всегда скрывается в них, но Фэй пока ни одной не нащупал. Он жестом предлагает всем пройти в ту часть дома, которая играет роль столовой. Там ему всегда хорошо думается, а Хенга надо покормить. Как и гостей, скорее всего. х х х Крылья словно тончайший оникс. Бабочка садится на столбец кровати. Ван Ибо смотрит на неё с неодобрением. Именно за такой бабочкой он и пошел следом, словно безмозглый котенок. Забыл напрочь обо всем, загипнотизированный небывалым зрелищем: за окном метель, а тут — бабочка. Ван Ибо фыркает вслух, из-за этого колебания воздуха насекомое приходит в движение. Их тут много. Белые и черные, они летают по дому, кружатся во внутреннем дворике под тусклым светом фонаря. Такое зрелище вызывает в Ибо легкую тревожность. Бабочки не так отвратительны, как обычно бывают всякие жуки и черви, но если обломать им крылья — будут те же уродцы, из-за которых его с глубокого детства бросает в дрожь. Ван Ибо садится на край кровати, в нервном жесте трет ладонями по бедрам до колен, заставляет себя глубоко вдохнуть и прикрыть глаза. Начинает дергаться нога, но этого он даже не замечает. Да. Он проснулся, не обнаружил рядом с собой Сяо Чжаня, хоть засыпали они вместе. Впервые за долгое время, без того, чтобы этому предшествовал секс, да ещё и в обнимку. Это было лучшим чувством на свете. Вот так просто. Потом появилась бабочка. Удивительно, как у Ибо хватило выдержки и мозгов одеться, он так боялся, что та исчезнет. Мысли о галлюцинациях тоже были, но он уже давно не сидел на тех «полезных таблетках», которые помогали ему пережить нагрузки плотного графика. Он даже энергетики пить перестал, какие уж тут побочные эффекты? Разве что от счастья. Они с Чжанем не ссорились, хоть уже третьи сутки были вместе. Удивительный рекорд. Только всё это — пустышка. Если дать шанс происходящему и принять правила игры: это был не Сяо Чжань. Нет, ладно, в каком-то смысле, конечно, это был Чжань… но не его. Ибо откидывается на спину, заложив руки за голову. Смотрит в кремовый потолок, который пересекают деревянные балки. Снова закрывает глаза. Разобраться с тем, что он чувствует, никогда не было простой задачей. Ведь у этого явления есть несколько слоев: то, что ты думаешь, ты чувствуешь; то, что тебе, по идее, надо чувствовать на самом деле; и то, что в действительности происходит. Например: он искренне думал, что просто хочет дружить с Сяо Чжанем, ведь тот лучший претендент на роль наставника, но и на «партнера для преступлений» потянет — разнообразных шалостей, которые обычно делают друзья, да? Просто друзья, без примеси рабочих отношений или нависших обязанностей, контрактов и взаимной выгоды. Друзья, которых ты выбираешь сам, и которые взаимно выбирают тебя. В начале так и было, Ибо в упор не видел, что местами очень перегибает в «дружеском» отношении. Что ему надо было чувствовать в связи с Сяо Чжанем? Уважение, ведь тот старше, любопытство, дружеское тепло, желание становится лучше и равняться, помогать там, где у гэгэ меньше опыта, и наоборот. М-м. О, этот чудный, идеалистический мирок. В действительности происходило следующее: Ван Ибо оккупировал Сяо Чжаня собой. Ему было необходимо все его время, но он не собирался отдавать столько же. Ибо интересовался каждой мелочью, постоянно спрашивал, что тот делает и ему действительно было важным знать — гэ поел? Гэ был сегодня на съемках? Что на них было? Как он себя чувствует? Почему не написал, что пойдет на ужин с каким-то Сун Хуа и кто этот хрыч вообще такой? Ван Ибо ревновал к старым друзьям Чжаня, к новым знакомым, к стаффу, каждого члена которого тот знал по именам, постоянно жрал себя мыслями, что те либо хотят попользоваться Чжань-гэ, либо лучше самого Ибо и по этой причине с ними интереснее. Это раздражало его безмерно, и он ударялся в крайности. Например, внезапно стал специалистом в авангардном искусстве, чем пилил мозг Чжаня несколько суток подряд, пересказывая лекции, которые слушал вместо своего обычного плейлиста. Он ничего в этом не понимал, но отчаянно старался. А потом испытал дикое разочарование, ведь Чжань ляпнул нечто вроде «абстракции меня не так уж сильно привлекают», перечеркнув очередную зацепку Ибо — тот был уверен, что Чжань прётся по этой херне, раз купил какую-то картину с непонятными кляксами и носился с ней, словно самолично спиздил полотно из Национального музея КНР. И всё могло бы течь в точно таком же русле. Неизвестно сколько. Может, Ван Ибо так бы и не осознал, или Чжань начал бы его игнорить, у него закончился бы запас терпения и вежливости… но потом случилось лето. Волшебное лето съемок. И тогда-то на Ибо снизошло озарение. Был ли конкретный момент? Наверное, нет. Но окончательно крышу сорвало, когда Ибо опустился перед Сяо Чжанем на колени. Без шуток. Чжань делал вид, что обижен, оба понимали, что это просто очередная игра на ножах, но проблема заключалась в том, что вокруг не было стаффа, не было камер, никого не было. Они пили пиво в номере, пытались играть в шутер, в итоге просто бесились, словно пятилетки, говорили ни о чем. Там-то Ибо и отпустил какую-то ремарку, то ли очередной «мнимый комплимент», то ли что-то о способностях Чжаня к стратегическому мышлению — из-за него они проиграли бой в Fortnite. Чжань психанул, встав с кровати, и собирался уйти (да, из своего же номера). На секунду Ибо испугался, что тот всерьез. Неуклюже сполз следом, и, конечно же, виновато было пиво, обнял его за ноги. Так в третьесортных пьесах героини молят о прощении, кидаются вслед уходящим любовникам или мужьям. Обычно противно завывая. Только вот никто не издал ни звука и почему-то даже не было смешно. Задним числом Ибо понимал, что всю эту трагикомедию Чжань разыграл специально, чтобы действительно уйти, но по достаточно прозаичной причине. Из-за их ленивой потасовки в кровати, у Чжаня крепко встал. Такая вот… физиологическая нелепость. Ибо хотелось ляпнуть что-то вроде «гэ такой глупый». Его собственный организм, переживающий пертурбации в замедленном режиме, предавал Ибо куда чаще, чем кажется, и иногда действовал вообще вразрез с мозговым центром. У Чжаня встал, Ибо это обнаружил чуть ли не лицом, а затем принялся стягивать чужие штаны. И преданно взял в рот. Чжань не пытался его остановить. Только заставил вернуться в кровать. Занавес. Ван Ибо трёт лицо, переворачивается на бок. Ну да, полумер мы не ищем, отношения начинаем не с романтических поцелуев, а по-мужски, сразу с минета. Ибо морщится. Воспоминания о себе трехлетней давности (а положа руку на сердце — любой давности) всегда заставляют его ощущать нечто вроде изжоги и желания хорошенько помыться. Кажется, это называется словом «стыд». Ибо запрещает себе вспоминать, зато напоминает, что пора осознать настоящее. Файлы медленно, но верно подгружаются в мозг. Что он понял за время этого безумного ужина с двойниками и двумя непонятными длинноволосыми мужиками? 1. Вселенная постоянно расширяется, и если раньше можно было представить себе это дерьмо, ну, просто как расширение чего-то черного и бесконечного, то на деле: каждые пару минут возникают новые и новые миры, тысячи реальностей, построенные на абсолютно случайных вещах. Да, та самая срань про крылья бабочки и прочая хренотень. 2. Если взять это за данность, не должно особо удивлять следующее: Ван Ибо стал виновником возникновения двух дополнительных реальностей, потому как божество, которое решило «сделать ему приятно», поменяло местами… двух Сяо Чжаней. 3. И в итоге во Вселенной прибавилось на две реальности больше. Казалось бы, не беда, их и так херова туча, но проблема в том, что это вмешательство. Искусственная срань. И как все искусственное в живом организме — миры эти пытаются отвергнуть, что в свою очередь может привести к непредсказуемым последствиям для Вселенной в целом. 4. Так что те два волшебных мужика решили изъять их из каких-либо миров вовсе, чтобы те «схлопнулись», не имея в себе более причины к существованию. 5. При любом раскладе — Ван Ибо в жопе. На этой оптимистичной ноте Ван Ибо утыкается лицом в подушку и издает стон мученика с примесью досадливого рычания. Всех четверых оставляют в этом доме, который «официально» не существует ни в одном из миров, будучи любовным гнездышком тех двоих… Ибо снова переворачивается на спину. Где-то в сознании мигает огонек надежды: может, ему все же подмешали что-то? И это кислотный трип? Телефона с собой нет, вряд ли тут есть и сеть, так что побайдить возможные последствия от какого-нибудь LSD не выйдет. Ибо начинает медленно хлопать себя по щекам. С чувством. Это действительно не очень приятно. Боль жжется после хлопков. Он всё не просыпается, кожа уже горит под пальцами. На шестом ударе Ибо слышит: — Ты подрочил моему двойнику в самолете? Ибо поджимает губы и выворачивает голову так, чтобы посмотреть на дверь. Сяо Чжань опирается боком о косяк, молча смотрит в ответ. Что Ибо может сказать? Да ничего, собственно. Чжань закрывает за собой дверь. Проходится по выделенной им двоим комнате. Ибо пошел сюда сразу же после принудительного ужина. Собственный двойник бесил его даже больше, чем сама ситуация. Этот Бо-ди задавал кучу тупых вопросов (не то чтобы сам Ибо не хотел их задать, но формулировки такие глупые!), от стресса сожрал почти всю курицу в коле, несколько раз красочно психовал на тему того, что он просрёт гонку, но то, что у них было общее… они оба не могли смотреть ни на одного из Чжаней. А эти двое молчали. Просто молчали и пялились на них, явно сговорившись на каком-то телепатическом уровне. Тот, с медными волосами (Хенг, кажется?) предложил им разделиться не по «парам», а по «признаку». Чтобы не наломать больше дров. Мол, Чжани в одной части дома, Ибо — в другой. Еще один момент единения с двойником. Они оба резко и громко гаркнули «нет». С этого момента бессмертные лезть в «это дерьмо» отказались окончательно. И покинули их на неопределенный срок. «Решать ваши судьбы». Пафосные и кого-то отдаленно напоминающие, странные чуваки. Ибо коротко облизывает губы и заставляет себя не отводить взгляд: — Мне действительно нужно отвечать тебе на это? Скажи, что мы просто выпили какой-то монгольский кумыс с грибами и… — Ну, мы с другим тобой точно кумыс не пили. Это вы там чем-то развлекались… и как тебе этот Чжань? Проще? Легче? Сяо Чжань встает у кровати, сложив руки на груди. Ибо знает этот взгляд. Немного насмешки, которая скрывает за собой пелену гнева. Чжань будет цедить его по капле, а затем взорвется. Ибо садится в постели, скрестив ноги. На нём затертая худи, потасканные джинсы и носки с дыркой у пятки. Он старается говорить спокойно, подбирать слова, понимая, что вступил на минное поле: — Я не желал другого тебя. Просто хотел… чтобы всё было не так сложно. Сяо Чжань издает наигранно понимающее мычание. Затем уточняет: — Потому что усложняю всегда я? Что ты ещё думаешь обо мне на самом деле? Терять-то уже нечего, выкладывай. Может, хоть напоследок поговорим начистоту. Чжань усмехается и со вздохом садится рядом. Сначала Ибо думает, что буря миновала. Затем он улавливает смысл. Ему не нравятся слова «напоследок» и «терять-то нечего». Он пару раз прочищает горло и хрипит: — В каком смысле напоследок? Чжань пожимает плечами, затем плавно укладывается на спину. Ибо настороженно сканирует его взглядом. Сяо Чжань неопределенно взмахивает рукой, затем опускает ее себе на живот, чешет под футболкой, где-то повыше пупка. — Кто знает, что нас в итоге ждёт, если больше нет миров, где мы можем существовать. Когда начинаю об этом думать, всегда болит голова. — Она у тебя и так часто болит. Сяо Чжань тихо фыркает, тянет Ибо за рукав худи, тот укладывается рядом на бок. Чжань изучает потолок. Четыре балки светлого дерева, кремовый оттенок краски. Рука Ибо оказывается на его груди, цепляет кольцо на цепочке. Мягко за него дергает, затем отпускает. Оставляет ладонь на чужой груди. Шепчет: — Ты злишься? — Нет. — Ты… спал с тем Ибо? Сяо Чжань издает короткий смешок и специально выдерживает паузу, повернувшись к Ибо. Его подмывает пошутить, но взгляд смягчается, когда он видит, что Ван Ибо действительно очень важен ответ. Чжань отрицательно качает головой: — Нет. А ты спал с мистером Простота и Легкость? — Я думал, что это ты. И да, я подрочил ему в самолете… но не спал с ним. В плане, мы просто спали в кровати, но не тр… не занимались сексом. Ты был… очень странный, но я понимаю теперь, что это был не ты, так что… — М-м. Он у меня за это прощение просил. За твою дрочку в самолете. Ты должен извиниться. — Это как-то… мега-тупо. М-м. Ладно, хорошо… Точно с тем Ибо не спал? Он… — Он моложе и не такой кретин? О, да. Но нет, не спал. Целовал пару раз. Но это всё же ты… как и тот Чжань — тоже я. Давай просто забудем и не будем заострять на этом внимание. Целуется он точно так же, как и ты три с половиной года назад. Ван Ибо морщится, ему неприятно даже физически, в боку закололо. Он переворачивается на спину. Переварив несколько картинок в голове и все еще не зная, как к этому относиться, он тихо говорит: — Он меня так раздражает… просто пиздец. Хотелось прибить. Сяо Чжань поворачивается, чтобы посмотреть на своего Ван Ибо. Все родинки на месте, волосы темнее, абрис скул четкий, у кадыка есть мелкий шрам — Чжань когда-то устроил ему порез бритвой, когда в романтическом порыве решил побрить «своего мальчика» и несколько разошелся. Чжань расплывается в улыбке и начинает смеяться. Ибо пихает его в плечо, неуверенно улыбается в ответ: — Что? У Чжаня то ли истерика, то ли что. Смех набирает обороты и он уже катается по постели. Ибо даже немного обидно, но это лучше очередной ругани. — Да что ты ржешь, гэ?! — М-м. Просто… просто ты наконец-то понимаешь… какой ты невыносимый придурок, учитель Ван. И это ты был с собой всего-то ничего… — Ой, да блять. — Это того стоило, Небо. Это всё того стоило. Я наблюдал за тобой во время ужина, этот милый Бо-ди бесил тебя просто… просто… твоё лицо-о-о… нет, вы бы подружились, серьезно, я в это верю, но сейчас… ох, я не могу… Ибо снова откидывается на постель, теперь уже пихая Чжаня ногой, беззлобно, но ощутимо. Тот продолжает смеяться, переходя на всхлипывания и редкий ультразвук имени Спанч Боба. Видимо, напряжение его окончательно отпустило. Ван Ибо трет себя по лбу, прикрыв глаза. Ладно. В любом случае, если они вместе, то остальное приложится. А тут и правда можно будет отдохнуть. Лишь бы с самим собой не встречаться.