Аксиома параллельности

х х х

Важна не вечная жизнь, но вечная жизненность.  — Фридрих Вильгельм Ницше

«Никогде»

 — Говорят, мы умираем дважды. В первый раз, когда перестаём дышать. А во второй… когда никто больше тебя не вспоминает. Лежать на полу твердо и не шибко удобно. Ибо поворачивает голову, чтобы увидеть профиль Сяо Чжаня. Того самого, кто стал причиной разбитого экрана смартфона, тогда, далеко. В жизни. Или только вчера? В этом месте время не идёт, он это уже давно понял. Вечер не сменяет ночь, не наступает утро. Только бабочки летают по прохладному воздуху. Белые и черные, черные и белые. Ибо нащупывает рукой пустую жестянку из-под пива, немного мнёт, отпускает, снова смотрит в потолок. Здесь он высокий, с балок свисает массивная люстра с парой ламп, те светят тускло, словно в нерешительности. Ибо прочищает горло: — Но… мы ведь не совсем умерли. Я понял так, что нас и не было. Запасные дубли, может быть? Не знаю. Всё ещё думаю, что это мне снится. Ибо чуть улыбается нелепости собственных слов и ситуации в целом. Вот ты засыпаешь вместе с человеком, который, как тебе кажется, неотрывно твой, со всем этим перегаром, шалым взглядом и какими-то странными репликами. Пьяный Сяо Чжань, тот, что наверху сейчас, явно говорил со своим Ибо, теперь всё встало на свои места. Но тогда, в тот момент, ты почему-то думаешь, что всё ещё впереди и этого «всё ещё» так много. Победы, потери, поцелуи и слезы. Время-время-время. Оно кажется бесконечной лентой и тебя не так уж сильно волнует, есть ли у той конец вообще, ты об этом не думаешь. Тебя волнуют совершенно другие вещи и ты живешь в сейчас, не задумываясь глубоко. А вот тебе говорят, что игра закончилась. Даже так и не начавшись. Всё, что было до этого — не имеет значения. Тебя изъяли, кинули на скамейку запасных. И в этом нет виновных. Ибо не ожидает почувствовать тепло на своих пальцах, но это происходит. Чжань всё смотрит в потолок, то ли на люстру, то ли пытается пробиться куда-то дальше, туда, за крышу, в небо или космос, волей воображения. Но он сжимает чужую руку. И в этом нет ничего от попытки передать чувство спокойствия или желание подбодрить. Так сжимают, когда страшно. Так сжимают, когда хотят удержаться. Ибо знает конкретно этого человека пару минут в жизни, и всего ничего здесь. Что они успели сделать? Позавтракать вместе, выпить по несколько банок пива, бегать по дому, стреляя друг в друга из пистолетов с разноцветными пульками (их представил Ибо, Чжань предпочитает думать, что деваться было некуда). Они намеренно игнорировали то, во что вляпались. Ведь, что тут можно сказать? Можно лишь принять и не думать, стараться, во всяком случае. Ибо укладывает чужую ладонь себе на грудь. Он слышит, как Чжань выдает короткий смешок, а затем вздох. Ибо наблюдает за черной бабочкой. Она словно не летит, а плывет. Черное пятнышко на фоне кремового потолка… Чжань шепчет: — Если бы это правда был сон… что бы ты сейчас сделал? Ибо прикрывает глаза, поглаживая чужие пальцы. Почему-то он думает, что ему можно. Почему-то он считает, что он вправе сказать «поцеловал бы тебя». Но он молчит. Ему страшно не меньше. Чжань может посчитать, что ответа уже и не будет. Тишина затягивается, но не тяготит. Ещё немного и придётся бороться со сном, а вернее — проиграть ему. Особенно после пары банок пива и утомительной беготни. Ибо коротко обводит губы языком. Те сухие, кажется, треснули ближе к уголку. Забавно, он не-жив-и-не-мертв, а тело, в отличие от всего остального, вовсе не застыло. — Если бы это и правда был сон… я думаю, я бы просто хотел спать дальше. Лежать так — хорошо. Лежать так с тобой — замечательно. Главное, чтобы наши жуткие двойники не спускались… Чжань фыркает и наконец-то смотрит на него. Встретившись взглядами, становится очевидно повышение градуса неловкости, которого и в помине не было до этого. Даже когда Ибо пытался стянуть с Чжаня джинсы в процессе дебильных пьяных догонялок. Чжань говорит себе, что не отведет взгляд первым. Но отводит. Рука все ещё в плену пальцев Ибо и не собирается вырываться. — Почему жуткие? Ты провёл достаточно много времени с другим мной, он был жутким? — Просто ужас. Такой весь загадочный. Саркастичный. Мудак. — Тебе нравилось? Ван Ибо согласно мычит, затем дергает за руку, заставляя на себя посмотреть. Чжань вскидывает бровь, пока Ибо усмехается краем рта, явно считая, что задел Сяо Чжаня своим согласием. Ибо продолжает: — Вы в этом похожи. — В саркастичной мудачности? — В загадочности. — От слова «гадить»? — Тебе лучше знать… Чжань закатывает глаза, в этот раз действительно стараясь забрать свою руку. Ибо отдаёт её в третью попытку, но после этого сразу же нависает сверху. По идее, за это странное время с момента номинального завтрака, у него была возможность поцеловать Чжаня где-то трижды. Почему это казалось важным? Ибо не анализировал и старался в принципе не задумываться. Это всё сон, разве не так? Он может проснуться в любой момент и неизвестно где он окажется. Так им говорили, верно? Вся прошлая жизнь и все события после неё, весь этот дом, странные разговоры, несколько Чжаней и собственный двойник — просто кошмар с какого-нибудь вторника на среду, в той жизни, которую прямо сейчас для него ищут. А в мыслях с той встречи у лифта застрял именно этот Сяо Чжань. Именно о нем Ибо думал, старался найти способы связаться, увидеть ещё раз и… — Ты решил подышать мне в лицо как маньяк? Очень устрашающе, Бо-ди. Чжань почему-то шепчет. От этого становится смешно и Ибо улыбается. Чжань хочет сказать что-то ещё, наверняка в попытке «испортить момент», но Ибо не даёт. Не-жив-и-не-мертв, а сердце колотится, словно перед прыжком в бездну. Он прихватывает чужие губы и это просто касание. Неловкое и осторожное, на самом-то деле. Словно на пробу. Чжань смотрит, Ибо тоже не закрывает глаз. Всего секунда, но за неё Ибо успевает «умереть» в действительности, как ему кажется, та длится ужасную вечность. Но вот Чжань закрывает глаза, руки обвиваются вокруг шеи, Ибо с облегчением тянет воздух носом и позволяет себе больше — губы Чжаня приоткрываются, впуская глубже. Ибо ожидает паники, но её нет. Только желание попробовать больше. В нём просыпается жадность, но скорее это можно было бы назвать даже жаждой? Ему кажется, что всё вот-вот закончится. Чжань отвернётся, его выбросит из этого сна, или неожиданно рухнет потолок, начнётся землетрясение или ещё чего. Поцелуй на вкус — пиво и скиттлс, язык Чжаня упругий и горячий. Ласка выходит мокрой и от этого смешно, тепло спускается по телу до низа живота, оседает ещё ниже. В какой-то момент Ибо отрывается первым, чувствует, что у него влажный даже кончик носа. Он не даёт опомниться ни себе, ни Чжаню, осматривает бегло, чтобы точно убедиться — Чжань на его волне, и взгляд его зеркалит лишь собственную лихорадку. С губ Ибо переходит к шее, пока Чжань ладонями забирается под его футболку. Стянуть бы ту к черту и… — М-м. Приятель, ты явно можешь лучше. Да и на ковре? У Чжаня поясница — слабое место. И себе тоже не льсти. Ибо оборачивается очень медленно, инстинктивно пытаясь прикрыть Чжаня собой, хоть тот даже не раздет. Зато он весь взъерошенный, губы у него пунцовые и этот взгляд не должен видеть никто, кроме Ибо. И даже если старший Ибо тоже он — он всё же другой он, и вообще. Боже. Что за хрень? Двойник вскрывает банку пива, пьет жадно, кадык ухает вниз, кадык дергает вверх. Ибо стягивает с дивана плед и кидает на Чжаня, хоть тот в этом не нуждается вовсе. — Зачем вы спустились? — А я должен отчитываться? Ибо очень хочет удушить… эту карикатуру на себя, которая вообразила невесть что. Он уже думает подняться с пола, но Чжань почему-то делится пледом, тянет за руку, заставляя сесть рядом. Ах да. Странным образом, но у Ибо совершенно вылетело из головы, что у него стояк. Сказал бы кто раньше — поржал бы. Старший Чжань появляется следом, кутается в серое худи, целует своего Ибо в плечо, прежде чем повернуться и увидеть их. Прищуривается, поджимает губы, затем качает головой и обращается к Ибо, добавляя в голос насмешливый укор: — Чтобы дойти до туалета, не нужно проходить здесь. Ты ещё и вуайерист? Или эксгибиционист? На последней фразе старший Чжань смотрит на двойников на полу. Младший Чжань мучительно покраснел даже ушами, но продолжает сидеть, где сидит, отводит взгляд, явно пытаясь представить какие-то омерзительные сцены в голове, лишь бы кое-что обмякло и можно было уползти подальше. По полу разбросаны мелкие пульки, неподалеку валяются пластмассовые пистолеты, пустые банки пива и пачки из-под снеков. Старший Чжань наклоняется за надорванной пачкой скиттлс, и тянет своего Ибо к себе. — Идём. Оставь их в покое. Чего ты бесишься? Что? Сам не знаешь? Вот именно. Ревнуешь второго меня к второму себе? Это слишком даже для тебя. Ван Ибо закатывает глаза, но увести себя позволяет. Градус очевидной неловкости становится непомерно жарким. Чжань провожает двойников взглядом и тихо подтверждает: — Ты прав. Они — жуткие. Ван Ибо выразительно фыркает, скидывая с себя плед, встаёт и подает руку Чжаню. Тот смотрит на него с каким-то сомнением, но затем позволяет себе помочь. Ибо дёргает к себе решительнее, на что Чжань только качает головой, но улыбку скрыть не пытается. Ибо сжимает в объятиях, шепчет на тон ниже и тише, словно кто-то может подслушать: — Как ни хреново это признавать, но про ковёр тот кретин прав… Чжань усмехается, чуть упираясь ладонями в чужие плечи, но не пытается высвободиться: — Ван Ибо. Почему ты так бесишься сам с себя? Ты действительно ревнуешь меня к себе? Ибо ухмыляется криво и опускает взгляд. Возможно, дело просто в том, что он слишком хорошо себя знает. Он кидает короткое «пойдем» и уводит Чжаня за собой наверх. Лучше им быть в разных частях дома, пока это возможно. Разве им вообще нужно контактировать? Таких инструкций не было. Только парочка стикеров на холодильнике, которые появились совсем недавно. «Не убивайте бабочек, иначе я отрежу вам ваши нефритовые жезлы. Да, я про член». «Не материализуйте слишком много за раз, имейте совесть». «Вернёмся еще не скоро. Если есть срочные вопросы — напишите на стикере». Ван Ибо почему-то казалось, что автор определенно тот, кто пониже и острее на язык. Хенг, кажется? Да, определенно Хенг. Господин Ли из его прошлой жизни, которая теперь не имеет никакого веса.

Высшее Царство, Отдел Канонов Перемен

Вечная жизнь не дарит никакой мудрости, только извечный геморрой, спасибо, что не буквально. Хенг грызёт себя за ошибки, которые если не повторяются, то хотя бы забавляют его своей креативностью. С одной стороны в случившемся нет его вины — да, он нашел артефакт Бисе в той реальности, где они решили «зависнуть» на одну «смертную» жизнь, с другой стороны… ну, это всё же он нашёл его, так? Случайности — язык богов. Смертные даже не догадываются, сколько правды в этой фразе. Хенг выдыхает медленно, касается страниц очередной книги ладонью, обтянутой тонкой белоснежной перчаткой, закрывает глаза, сидя в позе лотоса на дубовых досках бесконечного зала. Когда он «вкушает» очередную реальность, его тело поднимается над полом сантиметров на пять и зависает так. В медной глади волос словно путаются мягкие пассы ветра, хоть такое явление как ветер в принципе в Высшем Царстве невозможно. Хенг едва заметно хмурится, как и его проекция в том мире. Полупрозрачной тенью он пытается найти хоть одну из тех самых душ, перещелкивая места в радиусе предполагаемого нахождения. Наконец-то удаётся. Ван Ибо лежит в какой-то канаве, Хенг оглядывается по сторонам. В чем зерно этого мира? Он забыл прочесть аннотацию, так раздражает. Хенг оглядывается. Это поле. Перепаханное войной поле. И канаву корректнее назвать окопом. Вокруг слишком много тел, они смешались с черноземом. Хенг вскидывает голову — свинец туч подбирается будто бы со всех сторон света. Бессмертный снова смотрит на Ибо, а тот видит лишь небо, изредка моргая. Его нутро раскурочено. Хенг понимает, что эта реальность не годится для возрождения — если бы снаряд задел не так паршиво, тогда, быть может… но он всё равно подходит ближе. Ван Ибо умудряется сфокусировать на нём взгляд, значит — он видит. Он даже немного хмурится. Бледные губы пересохли, они шевелятся. Хенг прыгает в окоп, подбираясь ещё ближе. Устроившись рядом, он старается слегка улыбнуться, направляет энергию в ладонь, чтобы та стала осязаемой и теплой. Мягко касается чужой щеки, а затем накрывает ею глаза Ибо, чтобы он уже их закрыл. Он слышит едва слышное «Чжань» на выдохе, а вдоха не следует. Срань. Хенг смотрит на бледное лицо некоторое время, затем приваливается к стене траншеи. Пахнет сыростью, пахнет гарью, кровью и каким-то особым оттенком смрада, который существует лишь на войне. Хенг отключается от восприятия, чтобы самому не упасть в воспоминания. Запах — лучший проводник в прошлое. Перед смертью душа может видеть многое, так что то, что Ибо его узрел, не было удивительным. Бессмертный присматривается к форме, чтобы понять, в каком он времени, хотя бы отдаленно. Однобортный закрытый китель цвета хаки еще можно опознать, остальное — месиво. Хенг наклоняется ближе. На петлице два красных треугольника. Значит, помощник командира взвода. Ван Ибо явно потерял где-то свою фуражку. Её ещё называли «кепка Мао». Отвратительное время, очередная мясорубка войны. Сколько таких Хенг видел и в скольких участвовал? Уже не сосчитать. Небо утробно рычит. Первые грузные капли дождя стремительно падают, как те самые снаряды. Его кожи не коснётся ни одна из них. Хенг упирается затылком в чернозем и устало смотрит в тяжелую серость небосвода. — Ты так часто погибаешь раньше, чем он. Наверное, это так страшно. Любить того, кого коснётся смерть. Как вы вообще на это решаетесь… Хенг усмехается. Как же паршиво. В такие моменты он начинает сомневаться в том, что у всей этой затеи есть смысл, но он не может перестать искать. Они с Фэем не могут. Это будет неправильно. И кем они сами будут, если просто… позволят пустоте забрать тех, у кого есть право на жизнь? Да, та отвратительна чаще, чем хотелось бы, но у неё есть и бесспорные плюсы. Особенно, если вы те души, которые имеют «друга на тропе совершенствования». Хенг будет презирать себя всю вечность, если сдастся. Так не должно быть. Немного передохнуть и открыть очередную книгу… Он ощущает фантомное касание к щеке. Мир вокруг тает постепенно. Когда Бессмертный открывает глаза, перед ним его муж. Бережно ведет большим пальцем по его щеке, аккурат под глазом. Говорят, слезы бессмертных могут вылечить любую хворь. Но те так редко плачут. Хенг чуть улыбается, прежде чем уткнуться носом в чужую шею. Фэй обнимает крепко, гладит по меди волос. Он говорит «сделаем перерыв». Хенг согласно мычит. За сегодня он видел семьдесят вариантов смерти Ван Ибо и ни в одном из них тот не сохранил своё тело достаточно, чтобы подселить в него душу, подарив той жизни продолжение. Не всегда в силу каких-то внешних обстоятельств или болезни, часто — тот был уже слишком стар. Им нужна была реальность, где у Ибо и Чжаня был шанс пятьдесят на пятьдесят. А в идеале — чтобы у одного был шанс, а другого в той реальности не было вовсе, чтобы его можно было вплести в баланс к «продолжению жизни». И такие реальности есть, конечно же есть… но найти их — задача не из легких. Как хорошо, что у них есть целая вечность на это дело. Хенг считает так почти что без сарказма. Пока не вспоминает, что у тех тел, где хранятся души сейчас — вечности нет вовсе. — Знаешь… Хань Фэй редко начинает фразы именно так. Они сидят на крыше Отдела Канона Перемен. Та плоская, прохладная. С неё видны остальные административные здания на площади. В Верхнем Царстве никто не может находиться долго, кроме богов. Бессмертным нужно подпитываться, возвращаться в реальности. Усталость накатывает, заставляя ощущать свое тело ватным, но это довольно легко игнорировать. Они ещё немного посидят и вернутся. В дом, которому другим бессмертным можно только завидовать, так что хранится это в строжайшем секрете. Хенг вопросительно мычит, укладывая голову на твердое плечо Фэя. У них идеальная разница в росте, чтобы это было удобным для обоих. — Когда я увидел… что ты плачешь… я перестал бояться. — Бояться? Хенг медлит, но всё же поднимает голову, чтобы посмотреть. Фэй смотрит вдаль. Они называют все эти здания вокруг сухими наименованиями, но на деле — это дворцы разной степени помпезности. Раньше они имели витиеватые названия, что-то вроде «Небесный Нефритовый Вечный Дворец Великого Расчёта». Сейчас уже так не модно. Никто не знает, когда те появились и корректно ли вообще так мыслить о таких материях, так что и вопросами никто не задаётся. Какой в этом смысл? Наверное, мудрость бессмертной жизни заключается в том, что ты начинаешь задавать верные вопросы, и всегда только к самому себе, а не вовне. Фэй запоздало кивает и наконец-то смотрит на Хенга, целует у виска и снова переводит взгляд на горизонт. Там условная «грань царства», на деле это выглядит как слепящая полоска света, словно неоновая черта. За ней ничего нет, кроме пустоты. А над ними — купол. За ним тоже нет ничего, кроме пустоты. А может и они сами — пустота? Наверное. Фэй едва заметно усмехается, опустив взгляд на площадь. Никто не спешит. Бессмертные, боги, низшие и сотрудники. Здесь бывают лишь по делу, но никому не жаль времени, тут оно застывает, а вот энергия — другой вопрос. — Ты…не так хорошо знаешь, каково быть человеком. Мне всегда казалось, что ты забудешь и… не знаю. Тебя попросят в божества, например? Хенг продолжает недоверчиво пялиться. Порой, хоть он знает Фэя всю свою бессмертную жизнь, тот всё равно умудряется его удивлять и отбирать дар речи без каких либо принуждений. — Даже если бы мне предложили это сомнительное «повышение», разве я согласился бы? — А разве кто-то спрашивает согласия в таких случаях? Хенг проглатывает своё «справедливо», но следующим жестом отмахивается от Фэя. Он опускает ноги, болтает ими, взбивая воздух — они сидят на самом краю. — Мне никогда этого не предложат. Это скорее твоя участь, рано или поздно… — Нет. Хенг хотел было вернуть мужу его же фразу о том, что согласия никто не спросит, но поджимает губы. Вместо этого он уточняет: — То, что я плакал… разубедило тебя в том, что я теряю человечное? Фэй кивает. Бессмертный ногами не болтает, но наблюдает за чужими. Добавляет тише: — Сопереживание. Сочувствие. Разделение боли. Это самое человечное, что есть. Если потерять это… тогда и всё остальное исчезнет. — Бывают люди, которые не имеют этого. — Они не люди. Изверы, кажется, так их называют? Когда карма в минусе. — Они все равно относятся к людям, и уже те делятся на… — Я так не считаю. Категории давно нужно было пересмотреть, им уже четыре тысячи лет… Хенг фыркает, а затем тихо посмеивается. Кто ж согласится с таким возиться. Вечность или нет, никто не любит тратить её на подобное. Тратить… как её вообще можно тратить… Но ошибочно полагать, что бессмертным нечего бояться, если они не умирают, растворяясь насовсем в той самой пустоте за куполом, либо же перерождаясь в сотый, тысячный раз, на сколько хватает кармы. Есть вещи намного хуже смерти. Хенг снова приваливается к своему мужу, тот обнимает его за плечи и утыкается носом в волосы. Ладонь нащупывает чужое колено поверх ханьфу, Хенг спрашивает: — А когда ты плакал в последний раз? Хань Фэй не отвечает. За его плечами сотни тысяч жизней. Слёз в них было достаточно, а вот в бессмертной… в жизни с Хёнгом, так он любил её называть больше всего. Он плакал всего трижды. Но это не главный показатель способности к сочувствию и сопереживанию, ведь так? Фэй думает, как бы так перевести тему, или молчать дальше, но из-за спины доносится вкрадчивое: — Почему вы просто не утилизиурете их? Хань Фэй чуть ли не слышит, как Хенг закатывает глаза, не иначе. Он оборачивается первым, чтобы поприветствовать Сущность своей фирменной усмешкой краем рта. Сущность сейчас — мальчишка в черном ханьфу с ворохом кудрявых волос и огромными глазами, почему-то лиловыми. Фэй никогда не задавался вопросом о том, какие формы Сущность обожает принимать. Мальчишка усаживается сбоку, резво болтает ногами, но взгляд, которым он сканирует бессмертных, не имеет ничего общего с детской непосредственностью. Он повторяет: — Почему? Вы изъяли их, миры схлопнулись, дело в шляпе. Их схлопнуть — вопрос щелчка. Почему вы ищете им реальности? Они просто… растворятся, а остаточный выхлоп — вам в копилку. Можно сделать настолько мощный артефакт, что ваш незарегистрированный домишко в кармане реальностей перегонит вашу вечность на двоих еще на двести вечностей вперед! Фэй прищуривается, в то время как Хенг уточняет севшим голосом: — Ты в курсе насчет дома? Сущность пожимает плечами, переводя взгляд на купол. Тот начал переливаться золотом, а под самой верхушкой продолжают кружить огненные фениксы. Любимые питомцы, не иначе. Конечно, всем и всегда понятно, что Сущность в курсе всего, но никто не теряет надежды, что хоть что-то ей неведомо… но, увы. Фэя интересует другое: — Почему ты отзываешься о Вечности так, словно это что-то, что можно сосчитать? — Можно. Но не так, как принято думать. Что сказал главный талмуд на ваши попытки найти реальности по запросу? Хенг кривится на этой фразе и предпочитает наблюдать за собственными ногами. Фэй отвечает кратко: — Книга нам не открылась. Сущность тянет понятливое «а-а-а». Один из фениксов издаёт клокочущую трель и все трое вскидывают головы. Для бессмертных это ровным счётом ничего не значит, но Сущность расплывается в довольной улыбке. На детском лице это выглядит довольно зловеще. Мальчишка наклоняется вперед, чтобы заглянуть в лицо Хенгу, и тот смиренно ждёт вердикта. Лиловые глаза сканируют его, вверх и вниз, снова вверх. Сущность тянется к нему через Фэя, и как бы тот ни желал этому помешать, он понимает, что не сможет. Рука мальчишки даже удлиняется и зрелище это не очень приятное, но что тут поделать. Указательный палец упирается Хенгу в лоб, бессмертный жмурится. Касание легкое, длится всего секунду, но жжётся, словно раскаленное добела железо. Хенг на полном серьезе ощупывает свой лоб. Фэй молча смотрит, как на лбу мужа киноварью расцветает орнамент пионов, чтобы засветиться белым и тут же исчезнуть. Сущность ловит момент, пока Фэй внимательно смотрит на своего ненаглядного, чтобы тюкнуть своим вероломным пальцем у чужого виска. Голову Фэя прошивает острой болью, но заканчивается это тут же. По лбу неоновой синевой расцветают облака, и исчезают куда медленнее. — Теперь сможете войти в главный зал на уровне богов. Только не привлекайте внимание. Идите сразу же к Тай-Суй и просите помощи у него, он поймет, что допуск есть, раз вы вообще в зал вошли. Так дело пойдет быстрее. Тела тех душ продолжают черпать время, дряхляют, стареют… так вернётесь, а там уже старики с подагрой, будет жалко. И потенциал тратится с каждой минуточкой. Человеческое время — пшик. Бессмертные любят об этом забывать. Хенг все еще трёт свой лоб, смотря на мальчишку, шипит: — А что Тай-Суй захочет взамен? Сущность пожимает плечами. Встаёт, балансируя на самом краю. Один из фениксов снова выдает трель, но уже никто не обращает на него внимания. Фэй хмурится: — Сначала ты спрашиваешь о том, почему мы не уничтожим души, а теперь помогаешь нам… Сущность невозмутимо кивает, встав лицом к ним. За худой мальчишеской спиной — сотни метров до земли, но разве это играет роль для таких, как они? Фэй спрашивает «почему?», но в ответ ему доносится только смех: Сущность падает с крыши спиной вниз, но падение превращается в полёт, когда его подхватывает огненный феникс, оказавшись вблизи куда больше, чем предполагалось. Хенг провожает Сущность долгим взглядом и устало выдыхает: — Хренов позёр. Хань Фэй согласно мычит. Второй феникс остался под куполом в одиночестве, продолжая кружить по лишь ему известной траектории.