Аксиома параллельности

х х х

קשה לשתי קונכיות לשוחח שיחה של ממש כל אחת מטה אוזן לים שלה רק שולה-הפנינים או סוחר העתיקות יכול לקבוע בלי חשש: אותו ים Трудно двум ракушкам вести настоящую беседу, Каждая прислушивается к своему морю. Лишь ловец жемчуга или торговец древностями Могут определить, что это одно и то же море. Т. Карми

«Никогде»

Хенг очень дорожил определенными чувствами, которые напоминали ему, что он не безвременное существо (а именно так толкуется слово «бессмертный» в Книге Перемен), а всё ещё просто человек. Одним из таких чувств было то, что можно было бы назвать возвращением домой. Когда хочется спокойно выдохнуть, скинуть с себя одежду, переодеться во что-то удобное, или, быть может, не переодеваться вовсе, а просто раздеться. Это же твой дом, верно, кто тут тебя осудит? Ты сам устанавливаешь правила, позволяешь чему-то быть (охапкам неувядающих цветов в разных вазах по всему дому, запаху цитрусовых и мяты на кухне, столбцам пыли в солнечных лучах, которые здесь тоже только по причине того, что этого захотел ты), а что-то запрещаешь (комары, в этом доме никогда не будет комаров и похмелья). Хенг цеплялся за все эти ощущения и чувства, составляя из них, словно из кубиков, то, кем он является. Но что точно не входило в его планы по ощущениям, так это — раздражение. А именно его он испытывает, когда видит сидящего на ступеньках внутреннего двора Сяо Чжаня. Который курит. Это не тот робкий и светлый дизайнер, искренне удивленный и восхищенный «лунной сонатой». Нет, это потёртый жизнью и немного пьяный Сяо Чжань Старший, с которым Хенг нормально не пересекался ни разу. Зато его уже неплохо изучил Хань Фэй. Тот сканирует гостя нечитаемым взглядом. Как только бессмертные прибыли, мир вокруг ожил чуть больше: ветер стал ощутимее, но успокоился после плавного движения рукой Хань Фэя, откуда-то донеслись трели птиц, но умолкли, стоило Хенгу вскинуть голову и обвести небо долгим взглядом. Ни к чему. Мир рад своим создателям, но те сейчас не в настроении. Хенг поджимает губы, обернувшись к мужу. Тот смотрит в ответ, наклоняется ближе, чтобы поцеловать его в волосы: — Переоденься и отдохни. Я приготовлю ужин и позову всех. Хенг кивает. Он хочет кутаться в халат Фэя на голое тело, сидеть на столешнице в кухне и жевать манго, которое ему нарежут кубиками, а всё остальное может пойти лесом. Когда Хенг проходит мимо Сяо Чжаня, он резко наклоняется, забирая из его пальцев сигарету, ломает её, растирая в ладонях, вопреки жару. Труха, пепел, потемневший фильтр, как и дым — всё исчезает. Хенг ничего не говорит, Чжань не выглядит виноватым, только склоняет голову набок, провожая бессмертного взглядом. Вскинув голову, он уже смотрит на Хань Фэя. Тот не разменивается на сантименты, припечатав: — Ты его бесишь. Чжань чуть прищуривается в ответ на этот факт, затем медленно кивает. В нём несколько банок пива, два стакана виски с колой, немного сожалений (много), желание сбежать (снова), полная неразбериха в том, что он по итогу чувствует, а так же — осознание бессмысленности всего этого коктейля. Хань Фэй садится рядом. Чжань чувствует себя каким-то нескладным, даже маленьким, в сравнении. А ещё грязным. Фэй пахнет чем-то сандаловым и морозным. Рядом лежит смятая пачка сигарет, он предлагает их бессмертному. По этикету отказываться нельзя, но это этикет простых смертных. Фэй смотрит на пачку с едва заметной насмешливостью, та никуда не исчезает, когда он смотрит в глаза Чжаня. Тот кивает снова, отводит взгляд. Слышно, как ветер шумит листвой, но где-то не здесь. Тут тихо. Только, кажется… стало чуть темнее? Неужели время наконец-то принялось идти? Чжань откладывает пачку сигарет, трёт свои щеки, затем чуть улыбается: — Мой отец курит такие же. Мама всегда его ругает. Он курит втихаря. Иногда по ночам в туалете, иногда — в форточку кухни. И всегда, когда идет в магазин по её поручениям. Наверное, так во всех реальностях, да? Глупости думаю… Хань Фэй не собирается это как-то комментировать. Он понимает, что человеку паршиво, и любая реакция на происходящее понятна. Но что он может сказать? Только послушать. Чжань подпирает голову рукой, смотря куда-то в пустоту, а вернее — в свои мысли. Когда взгляд обращен внутрь, а не вовне, глаза всегда такие. — У них же всё… хорошо, да? Больше всего всегда боялся, что моя жизнь… и мои решения…повлияют на них. И этого ведь не избежать. Я — всё, что у них есть, так ведь? Но теперь о них забочусь… м-м. Ну. Тоже я, только… я-который-проснулся-там-же. Надеюсь, у меня получается. Можно… как-то посмотреть? Хань Фэй отрицательно качает головой. Чжань зачем-то повторяет за ним, морщится, прикрывает глаза, запрокинув голову. Те болят, словно он слишком долго носил линзы, но он без них. Странным образом его близорукость в этом мире не работает, но привычные, так сказать «фантомные» боли, присутствуют. Как физические, так и душевные. Накатывает. Не хотелось, чтобы накатывало при Ибо, это просто невозможно выдержать, так что Чжань предпочитает уединиться и пережить «приступ» в одиночестве. Так легче. Только редко кто это понимает. И Ван Ибо не один из них. — М-м. Вы так… долго живёте. Только вдвоем. Никогда…не хотелось… м-м. Семью? Больше, чем вы двое? Чжань формулирует вопрос дважды прерываясь на то, чтобы подавить икоту. Только после этого понимает, насколько бестактно звучит. Закрыв ладонями лицо, он бурчит извинения, но Хань Фэй отвечает, достаточно тихо, но его все равно слышно: — Двое — иногда более, чем достаточно. Но дети у нас были. Чжань вскидывает голову, его волосы взъерошены, он смотрит, не скрывая удивления: — Были? Хань Фэй кивает, но не смотрит на смертного. До того наконец-то доходит прошедшее время сказанного. — Они… не были… как вы? Прости… они… сколько? Фэй опускает взгляд, смотрит на свои пальцы, затем плавно встаёт. Чжань жалеет, что вообще открыл рот, хоть, он в принципе жалеет, что родился. Он всё сделал максимально неправильно практически в каждом отрезке своей жизни. И даже сейчас продолжает в том же духе. Фэй не уходит, осматривает внутренний двор, затем, всё же, обращает внимание на смертного: — Ты напоминаешь его. Хенгу больно тебя видеть, особенно, когда ты… м. Не важно. Очень на него похож… поэтому Хенг так себя ведёт. С вами двумя, хоть вы оба — одно. В разных обстоятельствах. Не принимай близко к сердцу. Всё скоро разрешится и забудется, как… — Сон. Да. Вы постоянно говорите, что всё это будет сном… Хань Фэй кивает. Когда он заходит в дом, ветер добирается до сливового дерева. Лепестки срываются, чтобы закружиться в воздухе и осесть на водной глади пруда. Чжань понимает, что мир вокруг действительно потемнел. Пастельные тона оранжевого и красного стали темнее, небо окрасилось лиловым, если присмотреться — можно увидеть первые звезды. Сяо Чжань ждёт, когда наступит ночь. Становится холоднее. Выдохнув в очередной раз, он замечает пар, и в этот момент на его плечи опускается плед. Он ожидает увидеть Ибо, но когда оборачивается, встречается взглядом с Хенгом. Тот уже в джинсах и толстовке, кивает на дом: — Ужин готов. У нас есть новости. Приходи. Только не кури больше, ясно? И да, прости, но сейчас ты протрезвеешь. Чжань мог бы парировать тем, что это не имеет значения: если он переродится, то это будет явно другое тело, а какой вред сигарета (да и алкоголь, будем честны) может принести душе? Но он молча кивает. Хенг щелкает пальцами, вслед чему туман из головы Чжаня рассеивается, он переживает короткий позыв к рвоте, но тот проходит сразу же, словно ему только показалось. В его теле больше нет ни намека на алкоголь, единственное — очень хочется отлить. Немудрено. Хенг смотрит слишком долго, и Чжань думает, что оскорбит его, если отведет взгляд. Бессмертный чуть усмехается, пряча руки в карманы худи, и заходит обратно в дом, так ничего и не добавив. Самый длинный тур арм-рестлинга в жизни: Ибо против Ибо. Младший Чжань просит прекратить, потому что на стол пора ставить еду — он подвязался таскать тарелки с кухни в зону столовой, оставив Ибо наедине… ну, с Ибо. Феерическая ошибка. Чем ещё это могло закончиться? Сначала было долгое молчание и игра в гляделки. А затем старший Ибо взял младшего на понт. Чжань чувствует, что совсем скоро у него начнет дергаться глаз, а большая пиала с курицей в кисло-сладком соусе вот-вот накренится, ведь в другой руке у А-Чжаня — графин с соком. Помощь приходит из-за спины, Сяо Чжань забирает тарелку у своего двойника и бахает ею на стол. Оба Ибо синхронно откидываются на спинки стульев, продолжая буравить друг друга недобрым взглядом. Сяо Чжань выдает звучное «эй», привлекая внимание, и щелкает перед их лицами, поочередно смотря на каждого: — Вы двое мне надоели. Никто из вас не круче, ясно? Вы подтягивались на турнике одинаковое количество раз. Гоняли по двору с одной скоростью. Впихиваете одинаковое количество маршмеллоу в свои охреневшие рты. Смиритесь с тем, что вы один и тот же человек, окей?! — Мы не можем быть одинаковыми, этот дебил ниже… Сяо Чжань переводит тяжелый взгляд на своего Ибо. Тот старается улыбнуться со всей невинностью, на какую только способен. Сяо Чжань продолжает вкрадчиво, пока А-Чжань пытается найти место для графина с соком на круглом столе. В отличие от этого детского сада, он реально занят делом. — Я знаю, что для тебя вся жизнь — соревнование, а самый достойный противник, исключая Росси, это ты сам. И упустить возможность ты не можешь. Но было бы замечательно сосредоточиться на чем-то ещё, кроме себя любимого, учитывая, что мы… хрен пойми в какой ситуации и неясно, что из этого получится. Тебя вообще ничего не колышет, да? Ван Ибо пожимает плечами, затем складывает руки на груди, спокойно выдерживая взгляд своего Чжаня: — Меня колышет, что от тебя куревом несёт. Понимаешь, гэ, у меня другая философия жизни. С той жопой, в которую мы влипли, мы можем что-то сделать? Нет. А вот поставить этого кретина на место, я вполне… «Этот кретин» вставляет свои пять копеек, чуть ли не вскочив со стула: — Да из-за тебя вся эта жопа и происходит! Ауч. А-Чжань опускает голову, затем предпочитает смотреть куда-то в сторону, когда его двойник переводит всё свое внимание на Ибо-гонщика. Тот смотрит в ответ, затем чертыхается себе под нос, отводя взгляд. — Дурдом. Все четверо оборачиваются на Хенга, который, как оказалось, стоял там уже довольно долго. Щелкнув пальцами, бессмертный заставляет стол увеличиться, за его спиной появляется Хань Фэй, в руках которого ещё один графин и тарелка с нарезанными фруктами. Хенг проходит ко столу и садится между двух Ибо, мрачно переводя взгляд с одного на другого. Фэй лаконично заключает, устраивая фрукты между говядиной в кунжутном соусе и кимчи «по древнему рецепту одного корейского старца»: — Давайте есть. В процессе мы постараемся всё для вас прояснить. Оба Чжаня кивают синхронно, наконец-то усаживаясь за стол. Хенг за это время успевает дважды хлопнуть по рукам Ван Ибо и Ибо, чтобы те не лезли своими палочками в общие тарелки, а использовали палочки «конкретно для этих целей». В этом доме очень давно не было настолько шумно. х х х Хенг упирается боком в дверной косяк, наблюдая, как Сяо Чжань и Чжань моют посуду. Старший серьезно попросил хозяев «не щелкать пальцами» и дать ему всё вымыть, а младший двойник горячо его поддержал. Бессмертный находил это забавным. Особенно предмет обсуждения: Чжань решил обсудить с А-Чжанем… Ван Ибо, конечно же. Вымывая очередную тарелку, он отдавал её своему двойнику, который тщательно вытирал её полотенцем, поддерживая рассуждения, и, кажется, запоминая «важную информацию». Например, об аллергии на морские огурцы. Какая жалость. — Ты же знаешь, что это не он. Слова Хань Фэя ранят, но его руки обнимают Хенга со спины. Ворошить прошлое, тревожа старые раны, не лучшая идея. Фэй продолжает шепотом на ухо, закрепляя слова коротким поцелуем ближе к шее: — Мы сделаем всё, чтобы дать им прожить жизни. Хенг утвердительно мычит, с усилием заставляя себя перестать пялиться. Он разворачивается в хватке Хань Фэя, та немного слабнет, чтобы позволить Хенгу обнять себя в ответ, но затем снова крепнет. Хенг бурчит: — Холодно? — С тобой — никогда. Бессмертный усмехается на такое заявление, коротко целуя мужа в нос, так и не понимая, что это не «легкий флирт», а истина. Хань Фэй говорит «пойдем спать» и Хенг соглашается. Им нужно много сил, чтобы визит в главный дворец божеств прошел успешно, не говоря о переговорах с Тай-Суй. У Хенга все ещё нет ни одного предположения о том, что может попросить взамен божество, которому подвластно всё Время тех, кто живёт по законам Поднебесной. Это вызывает беспокойство, но проблемы стоит решать по мере поступления. — … так вы… переспали? Прости, что тогда так вышло. Я в себя вообще только-только пришел. Сначала была какая-то странная… эйфория? Наверное, от шока. Где-то внутри себя я все еще думаю, вдруг я в коме, а всё это — мое воображение? Больше, конечно, нет никаких проблем своей жизни, но… это ведь жизни просто нет. Так странно. С одной стороны это заставляет чувствовать… свободу. Но… прошлое всё равно никуда не делось. Все ещё в моих мыслях. Не верится, что я проснусь не там же. Чжань не может не согласиться с собой же. Он явно переносил происходящее намного проще, чем каждый из них, но это в сравнении. Он всегда был настроен на жизнь более философски. А если вспомнить количество ежедневников этого Сяо Чжаня и в принципе его жизнь… Чжань все еще не мог делать выводов, но один напрашивался: тот явно не был ни свободным, ни счастливым. Хоть и добился практически всего, о чем мечтал, и гордился этим, продолжая над собой работать. Такой вот себе ребус. Чжань трёт тарелку слишком усердно. Двойник говорит «прости, если не хочешь говорить…», Чжань не дает ему закончить: — Мы не переспали. И это хорошо. В плане… всё это будет сном, может, мы даже не будем его помнить, верно? А просто секс… — С Ван Ибо это никогда не просто секс. Да нет, не смотри так, я не в смысле, что он охренительно хорош, хоть он и правда хорош… в плане. Он… не умеет в слова, чаще всего. Когда обижается, особенно. И когда злится. Он может сохранять серьезную мину так долго… но это как сидеть жопой на вулкане. Секс, чаще всего, особый вид драки… частая практика. Он выражает телом и действиями больше, чем словами. Так что… думаю, не говори ему никогда словосочетание «просто секс». Ты этого не вкладываешь, но он подумает, что ты всё это обесцениваешь. И если уж для тебя секс — это просто, то какая разница с кем. Это практически прямая цитата. Не наступай на мои грабли, хоть… чего это я, все равно наступишь. Ты — это я, а я — это ты. Пф. Последняя тарелка. Чжань вытирает её, пока его двойник открывает несколько бумажных салфеток, чтобы протереть раковину по старой привычке. В этом доме такие действия не имеют практической ценности (вряд ли тут заведутся тараканы, верно?), как и многое другое, но такие обыденные вещи — хороший способ держаться, а не рехнуться окончательно. Чжань в нерешительности поджимает губы, посматривает на своего двойника пару раз. Затем решается: — Ты… о многом жалеешь, да? Но… вы все ещё вместе, значит… — Мы вряд ли были бы вместе, если бы всё это не случилось. Это слишком тяжело. Иногда любить — это отпустить. Избитая истина, но это правда. Я хотел бы, чтобы он был счастлив и добивался всего, чего хочет, не жертвуя ничем, не страдая, не скрываясь. Это бы прошло… может, мы даже были бы друзьями? — Которые смотрят друг на друга, как побитые псины? Ты серьезно? Чжань не произносит этого вслух, это не его голос, хоть мысль была похожая. Это озвучил Ван Ибо. А-Чжань оборачивается на него и что-то неприятно колется у ребер. Он вспоминает, что тот говорил своему Чжаню, не подозревая, что это не он. И что ради него делал. В то же время он вспоминает переписки, нарисованные от руки схемы на молочной бумаге, договоренности и всё то, что этот Сяо Чжань делал ради них, чем поступался, кому платил и какие аферы проворачивал. Чжань понимает, что ему лучше уйти. Не то чтобы хоть кто-то заметит сейчас его присутствие или отсутствие. Он ставит тарелку в сушилку, вытирает руки о полотенце, пока его двойник буравит взглядом Ибо. Из-за этого напряжения кажется, что даже воздух на кухне стал плотнее. Когда Чжань задвигает створку двери за собой, он слышит голос Сяо Чжаня: — Разве имело бы значение то, чего хотим мы? — Только это имело. И имеет. И будет иметь. Чжань вздыхает, проходя к лестнице. По правде говоря, сейчас уже всё равно. Прошлое остается в прошлом. Надо бы всем выдохнуть и забыть. Только… это ведь так по-человечески — помнить и копаться в том, что уже не имеет ни смысла, ни пользы. — Они запустили время… как думаешь, оно остановится, когда они исчезнут? Вопрос застает врасплох. Чжань вышел во двор, потому что не хотел идти в спальню, да и видеть кого-то в принципе. Двойник его немного «загрузил». Тот факт, что они с Ибо вместе воспринимается как должное, вопреки тому, что они… что они? Отношения строятся не так, окей? Сначала вы знакомитесь, занимаетесь сексом (потому что если вы несовместимы в этом, то лучше остаться друзьями, да?), узнаете друг друга все больше. Период взаимной радости сменяет первый кризис, который вы либо выдерживаете, либо нет. Потом снова плато. Потом снова кризис. Плато-кризис-плато-кризис. И либо вы притираетесь и живете счастливо, либо прощаетесь. Такая вот простая схема без выпендрежа. Чжань не отвечает на вопрос о времени, просто чуть сдвигается, намекая, что не против того, чтобы Ибо сел рядом. Тот принимает негласное приглашение, усаживается бедром к бедру, накрывает Чжаня пледом, тот тут же им делится в ответ. Небо кажется бездонным, звезды — россыпь застывших искр. Чжань почему-то шепчет: — Мы обречены… встречать друг друга во всех реальностях… причинять боль, стараться быть счастливыми… проигрывать или выигрывать… терять и снова находить. Не могу понять, как отношусь к этому. Ибо медлит с ответом, но тоже понижает голос: — Почему во всех? Не во всех, Чжань-гэ. Бледный же сказал… — Бледный? Ван Ибо закатывает глаза в ответ на наигранный укор Чжаня, исправляется на «господин Хань» под чужой смешок. Ибо прочищает горло и продолжает мысль: — Он сказал, что мы не во всех реальностях есть. Бывают те, где есть кто-то один. Те, где нет обоих. Нам найдется место, поиск может затянуться, но если божество согласится помочь… дело в шляпе. И я найду тебя там. И тот Ибо найдет своего Чжаня. Каким бы идиотом он ни был, но я, всё же, знаю его, как и себя. Всё будет хорошо. И зачем нам как-то к этому относиться? Или… тебе не нравится то, что мы так «обречены»? Такое дурацкое слово выбрал, гэ… Чжань старается сформулировать, но сам понимает, что звучит не очень. Но, всё же, он осторожно произносит: — Мы сами выбираем друг друга или мы выбираем друг друга, потому что так должно быть? Ибо ловит его взгляд под конец фразы. Со стороны дома доносится какой-то грохот, словно что-то разбилось. Наверное, так и есть, в той части находится кухня. Они не обращают внимания. Чжань отводит взгляд первым, поправляя свою часть пледа на плече. Он не думает, что у этого вопроса есть ответ. Ибо тянется к его уху: — Мы сами выбираем друг друга, Чжань-гэ. Потому что так должно быть. Как тебе такая игра слов? Чжань улыбается, покачав головой. Ибо не отклоняется, когда он поворачивается к нему. Практически нос к носу. Что ж. Хорошо. Его вполне устроит и такой ответ. Чжань подается вперед, мягко накрывая чужие губы собственными. Ибо улыбается тому, насколько нежным ощущается это касание. Ему нравится. Но в следующий момент он приоткрывает губы, впуская своего Чжань-гэ глубже. Целоваться, как оказалось, он любит больше, чем говорить. Грохот раздается снова. Через какое-то время оба могут поклясться, что слышат нечто похожее на стон, и вряд ли тот продиктован болью. С одной из голых ветвей сливового дерева вспорхнула птица, но это только по звуку, разглядеть её не получилось бы. Дальше нет ничего, кроме ночи и тишины. х х х Хенг крутит сферу в пальцах. Не больше грецкого ореха, внутри неё заключено тепло и время. Неизвестно, как долго их не будет, а постоянный предрассветный час для смертной психики, наверное, ещё хуже, чем сумерки. Хенг подходит к окну, раскрывая его настежь. Солнечный свет постепенно затапливает мир, заставляя проснуться ветер. За ночь почти что все цветы слетели с ветвей, и теперь весь двор укрыт нежными лепестками, как и гладь воды. Хенг покусывает губу, снова смотрит на золотистые вихри энергии за стеклом сферы. Рука резко вскидывается, выбрасывая ту в небо. Она взрывается мощным, но беззвучным фейерверком. Искры долетают до купола, который никогда не увидеть просто так. Соприкасаясь с ним, искры заставляют всё поле купола перелиться перламутром, прежде чем «небо» успокоится. — Это очень мило. Хенг не хотел быть пойманным на таком, он оборачивается на мужа, сдавшись с легкой улыбкой. Да, ему настолько не все равно на смертных, что он решил подарить им смену суток. Хань Фэй подзывает его к себе свободной рукой, в другой зажаты заколки и гребень. Во дворце божеств любят традиции и придерживаются их до мелочей. Если бессмертным разрешен вход, они должны выглядеть соответствующе. Хенг покорно садится напротив зеркала, получая поцелуй от мужа в макушку. Извечная привилегия тех, кто выше — целовать в макушку, лоб и у висков. Хенг никогда не был против. Хань Фэй встает коленями на ковер за спиной, принимаясь плавно и методично расчесывать медные волосы. Хенг отплатит тем же. Он наблюдает за сосредоточенным лицом мужа через зеркало, хоть корректнее сказать — любуется. Фэй ловит его взгляд и дарит ему мягкую улыбку. Хенг всегда улыбается в ответ. И что бы ни случилось дальше, в этот момент он уверен — они справятся.