Аксиома параллельности

х х х

Единственная причина для существования времени — чтобы все не случилось одновременно. — Альберт Эйнштейн

Все ещё «Никогде» Пару дней спустя

Говорят, что поза, в которой вы предпочитаете спать (осознанно или нет) может рассказать о вашем характере. Ибо поворачивается на бок, подпирая голову рукой, скользит взглядом по лицу Сяо Чжаня. В отличие от своего старшего двойника, этот Чжань выглядит… ну, лучше? Если так можно выразиться. В конце концов, Ибо понравился именно этот Чжань, нет ничего странного в том, что он ему кажется симпатичнее? Черт, они же как близнецы, только второй любит протеин и отжиматься, а этот — задротить с книгами… но это только тело, так ведь? Проблема заключается в том, что на самом деле всё это — один и тот же человек. И когда Ибо смотрит на старшего двойника Чжаня, он не может не задаться вопросом: этот тяжелый взгляд, или пустой взгляд, или взгляд, которым старший Сяо Чжань смотрит в никуда, сколько в этом вины того Ван Ибо? Они сделали это друг с другом. Как ему не допустить такого со своим Чжанем? Ибо наклоняется ближе, утыкается носом в чужую щеку. Там бы появиться щетине, но почему-то ни у кого из них не возникает проблем с бритьем — какие-то процессы в телах просто застыли. Ибо трётся носом, опускается ниже, коротко целуя Чжаня в шею. В ответ на это Чжань что-то неразборчиво выдыхает, но все ещё спит. Они снова не переспали. Но поражением это не ощущается. Просто говорили и просто целовались. Ван Ибо начинало нравиться это «просто», иногда даже просто смотреть на Чжаня, как сейчас. Спит он, кстати, на спине, а засыпал у него на груди. Ван Ибо без понятия, что такая поза говорит о человеке. Сам он тоже, чаще всего, засыпает на спине. Только когда снятся кошмары, он обнаруживает себя свернутым где-то посередине кровати, или наоборот, забившимся ближе к стене, если та есть, конечно. В номерах кровати обычно стен рядом не имеют. Ибо прижимается губами к местечку у изгиба шеи и прикрывает глаза. Пахнет… Ван Ибо без понятия, как это описывать, ему просто нравится, как пахнет его человек. Звучит, конечно, так себе, но он правда считает Чжаня своим. Он никогда не думал, что можно встретить настолько не похожего на себя человека, и что именно такой человек стопроцентно будет ему подходить. Как это работает? Слов нет и для того, чтобы описать тот ворох чувств, что он испытывает с того момента, как оказался в этом странном месте. Он запрещает себе думать о прошлой жизни, вспоминать семью, друзей, свои желания и мечты. С каждым днём становится всё легче, ведь он начинает понимать, что самое главное — рядом с ним. Только бы не проебать. Его не пугала перспектива «перерождения», он уверен, что они с Чжанем друг друга найдут, это неизбежно. И он его узнает, просто не поймет, как так случилось, да и не будет разбираться. Он же не стал, когда встретил этого придурошного у лифта. Ибо отстраняется, усмехаясь воспоминаниям. Чжань чуть хмурится во сне, поворачивает голову и сглатывает. Сопит еле слышно. Ибо протягивает руку, чтобы провести кончиком пальца по его носу, заставляя Чжаня хмуриться чуть больше. Ибо убирает руку, садясь в постели. Разминает шею. Из открытого окна тянет сначала чем-то цветочным, затем пассы ветра приносят запах… чего-то жареного? Желудок урчит и Ибо морщится. То есть, как щетине расти, так это нет, а как хотеть жрать и другие физиологические прелести организма, так всё окей. Ибо коротко смотрит на Чжаня, прежде чем сползти с постели. Он решает не будить его, собирается тихо, натягивая шорты и футболку. Привыкший спать голым, Ибо надевал боксеры только в дань уважения к гэ, который предпочитал спать даже в футболке. И это забавно и мило одновременно. Ван Ибо выходит из спальни, мягко прикрыв дверь. Чжань, все ещё не проснувшись, ерзает в постели, в итоге стягивая к себе ближе чужую подушку. Самый быстрый способ «согреть» мясо прежде чем готовить (или пытаться готовить) стейк, так это обернуть его в пищевую плёнку и подержать минуту под струей теплой воды. Этой мудрости Ван Ибо научил Исин в своё время. Конечно, сейчас он мог просто представить идеальный стейк и, таким образом, подать Сяо Чжаню, но все заметили, что та еда, которую ты «представляешь» имеет… не полный вкус? Иногда даже это похоже на жевание картона. Так что в это раннее утро Ибо решил бросить все свои силы на готовку идеального стейка рибай. После «согрева», Ибо промакивает кусок мяса вафельным полотенцем. Ждёт, видимо, ожидая, что будущий стейк хочет сказать какие-то свои последние слова, или что. Затем снова тщательно вытирает кусок мяса, чтобы убедиться — тот подсушен качественно, а значит, никакого привкуса вареной говядины не будет. Дальше Ибо следует совету Ван Ханя, который, кажется, готовил лучше, чем все его знакомые (кроме Сяо Чжаня, конечно же, даже если тот просто жарил ему яичницу, а было это всего раз в прошлой жизни). Ван Ибо оставляет мясо в соли, минут на десять, пока он ставит сковородку, чтобы та накалилась. Двойник появляется ровно в тот момент, когда Ибо в первый раз решается перевернуть кусок мяса. Ван Ибо бросает на незваного гостя короткий взгляд, затем кивает, но ничего не говорит. У них негласное перемирие, так сказать. Если бы Ибо спросили прямо (а Чжань спрашивал регулярно), что же его так бесит в двойнике себя же, он бы не смог ответить. Он знал правду, но она настолько ему не нравилась, что думать об этом не хотелось. Младший Ибо подходит ближе: — Так ты… умеешь готовить? Ибо тихо фыркает, внимательно следя за мясом. Аромат жареной плоти забивается в ноздри, желудок немного ноет, но Ибо не привыкать, он не обращает на это внимания. — Я умею жарить мясо, а не готовить. В ответ на это двойник пихает его в плечо, затем проходит к холодильнику, чтобы достать пакет молока, а затем… залить себе хлопья. Ван Ибо оборачивается на характерный шорох и кидает: — Тебе что, двенадцать? — А ты завидуешь, да? Жарит он мясо, типа крутой… — Это для Чжань-гэ. А у тебя к моим годам будет гастрит, так что… жуй, пока молодой. Ван Ибо расплывается в наигранно любезной улыбке, в ответ на что получает средний палец. Сяо Чжань старший застаёт как раз тот момент, когда его Ибо изящно показывает сразу два фака, не оставшись в долгу. Чжань игнорирует эту картину, даже глаза не закатывает, плотнее запахивая халат на голое тело. Наверное, стоило нормально одеться, но обычно их двойники так рано утром по дому не шастают, так что он решил не заморачиваться. С другой стороны, не насрать ли? К своему ужасу, он почти что привык к такой жизни. Сколько они уже здесь? Первое время сложно сосчитать, ведь не было никаких ориентиров. А сейчас… прошло уже дней пять? Чжань бурчит «доброе утро», целует Ибо в плечо, проплывая мимо: он взял курс на кофемашину. Младший Ибо жует довольно громко, наблюдая за этими двумя. Его так и подмывает спросить, но он сдерживается из последних сил. Всё это похоже на сюрреализм или дурной сон, но таково их существование сейчас, да? Жизнью это нельзя называть, получается? Или это тоже такой себе… вариант жизни. Чжань клацает по кнопкам, ставя кружку за пару секунд до того, как кофе начинает литься. Ибо наблюдает, как он возвращается к двойнику, чтобы положить ладони на его плечи. Он начинает массировать их и говорит тише, едва слышно. Что-то про стейк, видимо. Только Ибо смеётся и оборачивается, чтобы тут же получить поцелуй… в нос. Господи помилуй. А его в нос еще ни разу не целовали. Что нужно для этого сделать? Столько вопросов… Младший Ибо не выдерживает: — Почему это так странно, как будто я за родителями наблюдаю или типа того, жесть… Сяо Чжань оборачивается, не скрывая улыбки: — Но ты продолжаешь смотреть. Всё же я подозреваю, что в вас обоих есть какая-то болезненная тяга к вуайеризму… Оба Ибо выразительно фырчат, явно отрицая такое положение дел. Чжань целует своего Ибо в волосы, прежде чем отлипнуть. Кофе готов, он возвращается за ним, забирает кружку. Взгляд скользит по виду из окна: тихая гладь пруда, покачивающиеся ветви фруктовых деревьев. Чжань где-то в своих мыслях, так что слышит только половину вопроса, но и этого достаточно. Двойник его Ибо спрашивает «так… есть какой-то совет?» Ван Ибо оборачивается на него, не забыв при этом опять перевернуть стейк: — Ты спрашиваешь… как тебе не лажать со своим Чжанем? Откуда нам знать, это же твой Чжань… — Ты упорно отрицаешь тот факт, что мы одни и те же люди. Ван Ибо морщится на такое заявление, обращая всё свое внимание на стейк. Нельзя напортачить, такой хороший кусок мяса… и душевных сил на то, чтобы начинать сначала, у него точно не будет. Чжань снова смотрит в окно, кофе приятно горчит на языке. Двойник Ибо что-то ворчит, продолжая жевать. Коротко глянув в спину своего Ибо, Чжань проходит к столу, чтобы сесть напротив «младшего варианта». Тот поигрывает бровями, как придурок, вызывая усмешку. Да уж, одни и те же люди… — Клевый халат, гэ. Чжань изображает, что тронут до глубины души, даже ладонь к груди прижал: — Спасибо, Бо-ди. Этот момент очередного единения, чтобы чуток взбесить Ван Ибо старшего. Тот оборачивается тут же, угрожая щипцами для мяса: — Иди и пялься на своего гэ. — Ща, хлопья дожую. Сяо Чжань тихо смеётся, поглаживая керамику черной кружки. Ван Ибо за спиной издаёт нечто среднее между недовольным рыком и фырканьем. Младший Ибо жует активнее. Чжань наслаждается этими… бытовыми звуками и каким-то тотальным спокойствием внутри себя. Кажется… за эти дни у него получилось отпустить внутри себя многое. Ему хорошо. И благодаря этому он впервые осознает, насколько в действительности ему было паршиво в прошлом. Нет, он понимал, что всё не радужно, но теперь, видя эту бездну со стороны, ему просто страшно: что было бы, если бы он там и остался? Вряд ли, оставшись на месте, он бы нашел силы выплыть. Невольно думается о том Чжане, что продолжил «его» жизнь. Сяо Чжань мысленно посылает ему свет, чтобы тот смог выбраться. Он делает емкий глоток, прежде чем попытаться, всё же, помочь младшему двойнику своего Ибо: — Не получится не слажать, Бо-ди. Но это не страшно. Это хорошо. Понимаешь… — Ставь его на первое место. Он всегда так будет делать, ты будешь для него в приоритете, отвечай тем же. Чем раньше начнёшь, тем проще будет. Чжань зажевывает щеку изнутри, продолжая поглаживать кружку, теперь уже по ободку. Что ж. Это даже логично. Лучший совет для Ибо сможет сформулировать он сам. Ван Ибо продолжает, судя по звуку, он говорит это, пялясь на почти что готовый рибай на сковороде: — Ещё помни, что он не хочет сделать больно. Не ожидай боли. Каждый раз, когда тебе кажется, что он пытается тебя ранить, это не так. Вас и так будет многое заебывать, чтобы еще и друг друга жрать. В плане, не знаю, какая жизнь кого из нас ждёт, но почему-то мне кажется, что спокойной та точно не будет. С какой радости, да? Спокойно только тут. Потому что внешнего мира просто нет. М-м. Когда я говорю, что нужно ставить на первое место, это значит, что нужно слышать. Если ему правда где-то некомфортно или удобнее сделать иначе, позволь. Потому что ты не знаешь лучше, тебе так кажется. Ты говоришь, что мы одинаковые, так что должен понимать, о чем я. Чжань-гэ… лучше понимает людей и то, как все работает. И иногда нужно отступать. Ну и… нет, он никогда не посчитает тебя слабым, потому что для него не те вещи являются слабостью. Так что этот страх тоже можешь отбросить. Спокойно плачь на фильмах или если устал, зол… Он прекрасно все поймёт, сам не лучше… ладно, он определенно лучше. Это пока всё, что я могу тебе сказать. А, ему реально не нравится, если ты конч… — А вот это уже лишнее. Ван Ибо коротко посмеивается, все же обернувшись. Чжань смотрит на него с легкой улыбкой на губах. Она постепенно становится той самой, тёплой и мягкой, словно расцветая. Ибо откладывает щипцы, чтобы повернуться окончательно, наклониться к Чжаню и попытаться сцеловать эту улыбку с его губ, чтобы та стала только его. Только она никуда не собирается исчезать, и это хорошо. Так хорошо, что Ибо изо всех сил старается запомнить. Даже если это будет «сном», он должен помнить такие моменты. Двойник осторожно встает, чтобы добраться до раковины и поставить туда тарелку. Совет он считает правда ценным, но нужды в том, чтобы наблюдать чужие лобзания он не ощущает. Только забирает чужую кружку с кофе, чтобы отнести своему гэ, тот уже наверняка проснулся. Итак. Понятно. Конечно, не так, чтобы уж прям понятно-понятно… но он справится. Главное каким-то образом помнить об этом в новой жизни. Но до неё еще «дожить» надо. х х х Положение бессмертных в Верхнем Царстве всегда было особым. Они ни боги, ни существа, ни прислужники какой либо из сторон. Они нечто, что может управлять многим, но не всем, нечто, чаще всего, имеющее силы и возможность менять мелкие и великие судьбы, нечто, что призывают, когда баланс сил нарушается. Они ни хорошие, ни плохие, все ещё помнят, что значит быть человеком. Добро или зло — просто слова. Границы размыты и для каждого правда своя. Но, что особенно важно, бессмертные — единственные существа неподвластные времени. Они чувствуют его извне, но для времени нет места внутри. В каждом, будь то божество или полевой цветок, есть энергия времени. Она струится по телам, подобно рекам, имея свои плотины в виде меридиан. Тай-Суй правит этими силами. Сидя подле своего ложа на полу, он смотрит на спелое яблоко перед собой. Легкий взмах одним пальцем и то стало гнилой жижей. Ещё один взмах — яблоко уже цветок. Можно почувствовать его свежий аромат. Тай-Суй создан миллиарды лет назад из самой тёмной материи, которой и был весь «мир». Как и его собратья, он несёт свою службу не прекращая, с самого первого вздоха, когда по его собственным меридианам заструился жар, набатом забилось мощное сердце, и жажда… постоянная жажда поселилась во всём его существе. Но бессмертные… полбеды, если бы те были просто пустыми, полыми. Все хуже. Их тела… их вечные тела, застывшие в том облике, который был для них наиболее приятен, не имеют даже намека на «свободное пространство». Это словно забитые чем-то вязким и плотным туннели, которые никогда не смогут пробить воды времени. Тай-Суй совершенно беспомощен перед ними. Он даже не может наказать их, если вдруг захочется: лишь Сущности и Лао-Вану подвластно переместить бессмертных в какое-нибудь… самое страшное для них место, заковать и оставить на веки вечные, которые никогда не закончатся. Всё может истлеть и исчезнуть вокруг, но бессмертные останутся. Возможно, когда мир снова станет бесконечной тьмой, без божеств и их творений, они продолжат бродить по нему. Такой судьбе не позавидуешь, разве нет? Тай-Суй не любил встречать бессмертных. Те вселяли в него неясное чувство тревоги. Он так и не решил для себя, как ему к ним относиться. Даже у богов есть свои реки внутри, и каждое существо, их имеющие, понятно Тай-Сую. Когда Феникс влетел в окно с вестью, что к нему прибудут двое бессмертных странников, бог не был рад. Но, раз так… вопрос в том, с чем именно те к нему пожалуют? Визит в Царство был, отчасти, бесполезен. Хань Фэй не мог отделаться от мысли, что это неспроста. Их увидело достаточно божеств, чтобы те сделали какие-то выводы. Зато удалось узнать, что Тай-Суй предпочитает жить в одной из реальностей, во временной петле, которую сам и создал. Цивилизации не развивались, земной шар вращался медленнее, удлиняя срок привычного года. Поднебесная была заключена в объятия империи Хань, так и не дав наступить Троецарствию. Эта империя и без того во всех реальностях была самой долгой, но тут… кажется, она будет править вечно. Хенг укладывает голову на плечо мужа, рассматривая сверток. Истинное обличье Тай-Суя особо не впечатляет: бледно-голубое тело, четыре пары глаз, длинные руки, ног не видно, на своеобразном портрете божество сидит в окружении лотосов. Хенг не очень уверен в своих знаниях на его счёт, вспоминает, что на месте, где был рожден Тай-Суй, возникла планета. Юпитер, кажется? Да, определенно. Паланкин покачивается, мертвые несут его не очень проворно, зато упорно и без заминок — телам не нужен отдых, и тела не будут задавать глупые вопросы. Фэй немного отодвигает плотную ткань. Ничего нового он не видит: бесконечный бамбук. Но если верить «справочному центру», то бамбуковый лес — последний ориентир, прежде чем они наконец-то доберутся до резиденции Тай-Суя. Они могли бы попытаться переместиться, сокращая свой путь, но даже с простыми пассами энергии тут творилось черт-те что, слишком очевидная нестабильность поля, а лишние риски им ни к чему. — Все ещё не могу предположить, что он может захотеть от нас взамен… Мы — самое бесполезное в его отношении, что только может быть. Хенг сворачивает портрет, сует его в карман рукава ханьфу, теперь имея возможность обнять Фэя за руку. Тот все ещё наблюдает за бамбуковой рощей, словно ожидая, что на них нападут или что-то вроде. — Люблю, когда ты напряжен. Только не так. А например, когда я тебя дразню. О чем ты думаешь? Хенг подбирается к чужому уху, коротко прихватывает мочку Фэя губами, заставляя, наконец, обратить всё его внимание на себя. Хань Фэй чуть улыбается, погладив Хенга по щеке. Тот вряд ли отступится, нужно сдаться сразу: — Мне кажется… что мы что-то упускаем. С самого начала. Хенг усмехается и кивает, коротко целует мужа в щеку, прежде чем отстраниться. — Ты сам знаешь… мы поймем в самый удачный момент. Чем сильнее ты пытаешься понять, тем дальше оно ускользает от нас… Хань Фэй согласно мычит, снова принимаясь изучать пейзаж. Хенг накрывает его ладонь своей, мягко и коротко сжимая сначала пять раз. Пауза. Ещё два раза. Пауза. Легкое поглаживание. Фэй успевает поймать его ладонь прежде, чем он бы её убрал. Хань Фэй смотрит на Хенга, когда говорит «и я тебя тоже». Тай-Суй, приняв свой человеческий облик, переводит взгляд с одного гостя на другого. Один улыбчивый, выбрал для себя одеяние из черного и красного шелка, в то время как его… друг отличился любовью к светлым тонам. Даже смешно. Дуальность в действии. Две противоположности, которые вместе являются одним целым. Ещё и на веки вечные. Ничто не ново под луной, как говорится… Тай-Суй осторожно берет глиняный чайник исинь и разливает чай по гайваням* для бессмертных. Он выбрал самые лучшие из своей коллекции: ручная роспись на них кратко рассказывала историю одного великого генерала и его возлюбленного… Тай-Суй подумал, что это будет символично. Тот, кто представился Ли Хенгом, наблюдая за струей чая, ляпает: — Должен сказать, ваше человеческое обличье очень приятно. Спасибо, что не пялитесь на нас всеми своими глазами… Такого Тай-Сую никогда не говорили. Он замирает, поднимая на гостя взгляд своих синих глаз. Тот улыбается. Тай-Суй видел множество человеческих улыбок и даже любил несколько, но у этой есть особая магия: бог хотел бы разозлиться, но у него не получается. Он смотрит на второго бессмертного. Тот уже осторожно пробует чай, совершенно никак не реагируя на поведение своего, как Тай-Суй знал из надежных источников, мужа. По правде… это огромное свинство. Мало того, что они бессмертны, так их еще и невозможно наказать особым сортом боли, если что: они любят друг друга и не могут друг друга потерять. Даже если заковать их в разных точках Вселенной, у них есть всё время мира (одновременно с тем, что по сути-то его для них нет), чтобы вновь друг друга обрести. Почему божество так часто думает про наказание? Ну, это ведь прямая обязанность любого бога. Уметь не только творить, но и наказывать всё сущее, чтобы сохранять баланс. Ничего личного. — Вы правда считаете, что сказали мне комплимент сейчас? — Вовсе нет. Я поблагодарил вас. Дело в том, что я всю голову себе сломал: в какую пар глаз мне смотреть?! Это было бы так неловко и тревожно. Я и без того нервничаю, дело весьма деликатное… Тай-Суй мог догадаться. Глупо считать, что если те есть друг у друга, им не были дороги какие-то смертные из прошлых жизней или что-то вроде, обычные людские сантименты. Божество, наконец, ставит чайничек на подставку и понижает голос: — Я запросил ваше жизнеоописание, прочёл вскользь, уж слишком много… если речь идет о том, чтобы вернуть вам призрачное дитя, то… — Нет. Тай-Суя еще никогда не прерывали столь резко и холодно. Он смотрит на Хань Фэя. Тот спокойно ставит гайвань обратно на столик, но в его глазах — сталь. Хенг продолжает тише, от его напускного веселья не остается и следа: — Мы… никогда не просили и никогда не попросим вернуть нам сына, каким бы ни был способ. Даже если он будет противоречить канонам перемен. Наш… он прожил достойную жизнь, согласно своей карме, она была последней в его цикле и теперь… он там, где нам никогда не суждено быть. Любое насильное вмешательство только навредит. Мы всё знаем. И пришли не за этим. Теория Тай-Суя накрылась медным тазом. Божество устало вздыхает, расслабляясь всем человеческим телом. В каком-то смысле у него даже отлегло. Нет, он точно решил для себя, что откажет, если эти бессмертные будут просить его о подобном, но… раз так. — Тогда, что вас привело ко мне? Хенг чуть улыбается, кидая на мужа короткий взгляд. Тот понимает его по-своему, и следующие минут двадцать Тай-Суй слушает забавнейшую историю, которая смешит его куда больше, чем бессмертных. Надо же, вот это Бисе развлёкся. Надо будет при встрече поинтересоваться, неужели ему уже настолько скучно, что он страдает такими глупостями? Хотя, это божество всегда было легкомысленным, часть его натуры. Бессмертные веселье Тай-Суя не разделяют, улыбаются из вежливости. Божество подводит итог: — Вам нужно найти пристанище четырем душам. Желательно, чтобы это было всего два мира, куда их можно органично вплести… потому что вы не желаете их просто развоплотить. Понимаю… вернее, не понимаю, но хорошо. Тогда, пройдемте за мной в зеркальные пещеры. Подберем для них что-то… — Конечно. Благодарим, Тай-Суй. Прежде чем мы пойдем смотреть… не могли бы вы нам сказать, что потребуете взамен? Тай-Суй улыбается своими тонкими губами. Ли Хенг улыбается в ответ, в то время как Хань Фэй смотрит на божество в своем совершенном спокойствии. Тай-Суй потратил некоторое время (какая ирония), на раздумья о том, что могло бы его порадовать в такой сделке. Спустя пару минут, он выдает: — Я коллекционирую землю. Хенг несколько раз моргает и переспрашивает «что?». Тай-Суй разводит руками: — Коллекционирую землю. У меня пока всего семьсот тысяч колбочек земли из разных реальностей, не так уж часто могу плотно заняться своей коллекцией. Очень интересно. Я бы хотел новый экземпляр, но вы должны меня удивить. У меня есть практически всё, что только было создано, но говорить так глупо, верно? Никогда не будет достаточно. Может, земля, которая была свидетелем чего-то значимого? Или земля из следа первого человека, который вступил на какой-то из континентов, у меня есть парочка таких, ещё бы не отказался… что-нибудь метафоричное, красивое. Что-то особенное! Черный исландский песок из той реальности, где динозавры вымерли на пару миллионов лет позже, это из любимчиков, но чисто с эстетической точки зрения… ох, не заткнусь, зачем вы только спросили! Покажу всё потом. Ну, а пока что, давайте уже пройдем в зал. Вы же знаете нумерацию ваших потерянных душ? Хань Фэй и Хенг кивают синхронно, а затем переглядываются. У божеств часто бывают самые странные хобби. Скука, дело снова в этой сучке. Коллекционирование ещё довольно безобидно звучит, особенно, если её предмет — всего лишь пробы почвы. Тай-Суй встает с подушек, манит бессмертных за собой. Пора, наконец, найти подходящие реальности, пока им не разнесли их безвременный дом. Всё то время, что они добираются до пещер, божество и не думало заткнуться, рассказывая о своей коллекции и делясь планами на будущее: он подумывал начать коллекционировать что-то ещё, кроме земли, уникальной кухонной утвари и будильников. Хенг приходит к мысли, что этот боженька ему даже нравится — у него всегда была слабость к повернутым существам.