Аксиома параллельности

х х х

I seem to have loved you in numberless forms, numberless times, In life after life, in age after age forever. My spell-bound heart has made and remade the necklace of songs That you take as a gift, wear round your neck in your many forms — Unending Love by Rabindranath Tagore

Тысячи и тысячи лет назад

Вдох. Дышать во время битвы занятие не из легких. Хенг цепляется за эти мысли, еще не утративший эту человеческую способность в себе. Говорят, у бессмертных они отмирают постепенно. Но он все ещё дышит и верит, что нуждается в этом. Так что хватает ртом воздух, вонзая меч в очередного яогуая*. Тварей становится всё больше, но надежда есть — светает. Это трудно заметить посреди сражения, но пепельная полоса света и правда виднеется у горизонта. Скоро можно будет погасить фаэры над полем, всё же, это высасывает немало энергии из бессмертного. Будет рассвет, потом будет день. Мир всегда продолжает жить дальше, что бы в нём ни творилось. Хенг начинает подозревать, что в строю остались только бессмертные. Как всегда. Люди умирают в первые часы, штабелями. Боги никогда не спустятся для таких битв на землю. Остаются только они. В конце концов, сколько бы еще твари не искусывали Хенга, тот не умрет. Только вот плоть затягивается все медленнее, укусов слишком много. Ему бы полежать… совсем немного. Хенг думает: рано или поздно все заканчивается, абсолютно всё. Кроме них. Хенг вспоминает, что нужно выдохнуть. Он слышит собственный хрип, когда звериная туша врезается в него, сбивая с ног. Что он там хотел? Полежать? На тебе, пожалуйста. Хенг встает из грязи, резко оборачивается, чтобы услышать: — Прости, па! Двое бессмертных и один смертный, который никак не поймет, что ни одно из этих сражений — не его. Свои у него ещё будут. Хенг скалится, смотря на сына. Тот даже не пытается выглядеть невинным. По правде, никогда и не пытался. Зверье вокруг вгрызается друг другу в глотки — черное месиво лап, шерсти и клыков против белоснежных барсов Хань Фэя. — Ты умрешь раньше, чем получишь свою жизнь, А-Сянь. Ты должен… — Хранить свое тело, заранее обучаясь основам, и тщательно жевать пищу, я знаю. Па, сзади! А-Сянь вскидывает лук, стрела пролетает в сантиметре над плечом Хенга, чтобы вонзиться в глаз яогуая. В этот раз это какая-то жуткая помесь бурого медведя и буйвола. Зверье надрывно рычит, прежде чем завалиться на бок. Хенг все ещё тяжело смотрит на сына, тот спрыгивает с феникса, чтобы подойти ближе. Мифическая птица тут же решает упорхнуть прочь, принимая свои естественные размеры. Улыбка А-Сяня выглядит неуместной посреди смрада и грязи битвы, он идет, смотря на отца, огибая человеческие тела с легкостью. Иногда Хенг думает, что жизнь, которую «даруют» сыну боги, наверняка будет похожа на эту картину. Лишь бы он в ней оказался не один. Хенг вскидывает голову: Хань Фэй возвышается над вспаханным войной полем, зависший ближе к небу, чем к земле. Его глаза — жидкая платина, словно раскаленное до бела железо. Как и у каждого барса. Фэй сейчас — сотни и сотни животных, рвущих плоть яогуаев вокруг. Хенг опускает голову. Он все ещё чувствует боль, хоть и медитирует каждый вечер уже сотню лет, чтобы не обращать на это внимание. Он наводил справки, обычно успеха можно достичь после первых трех тысяч лет. Хенг сейчас на второй. — Па, надо передохнуть? У сына его нос, а глаза — Хань Фэя. Хенг думает об этом каждый раз. Дети бессмертных — редкость, но именно они — те, кого потом величают героями. Их судьбам никогда не позавидуешь, но они необходимы для того, чтобы творить перемены и развивать человеческие миры «людскими же руками и жертвой». Человечеству всегда нужна эта жертва, и обязательное «спасение» в программе после. Избранные, призрачные, ведомые, мессии. Каких названий только нет. Но всегда опускается главное, они — чьи-то дети. Хенг кивает, соглашаясь на помощь. Его руку закидывают на плечо, и бессмертный не теряет возможность коротко поцеловать сына в волосы. Тот сейчас всего на сантиметров пять его ниже. Самые крупные из барсов сосредотачиваются вокруг них естественным образом, позволяя достичь ближайшего скопления валунов без лишних хлопот. Были ли эти валуны здесь раньше или это бывшие снаряды, сказать сложно. Несколько барсов остаются охранять их, остальные — снова кидаются в гущу битвы. Вокруг все клокочет и рычит, белый шум из скулежа, звуков рвущейся плоти и постоянно ломающихся костей. Людей здесь больше нет, ни «своих», ни «врагов». Только тела. Война имеет такое свойство — не разделять, и косить всех. Хенг глубоко вдыхает, дергает сына за руку, чтобы уселся рядом и никуда не дергался: — Чем тебе не понравилось в гостях у Бисе? Мы даже разрешили тебе выпивать с ним… или он пытался… От Хенга отмахиваются, посмеиваясь: — Бисе развлекался, а я читал свитки. Это быстро мне наскучило. Тем более, как я могу называться хорошим сыном, если не с вами в такие моменты? — Именно по этой причине ты и был бы хорошим сыном, если бы не заставлял нас бояться за тебя и не отвлекал. Сиди. — Сижу-сижу. Цветочной воды? В руки бессмертного суется фляга и Хенг кивает в знак благодарности. Цветочную воду он любит. Пара глотков, он возвращает флягу и тут же тянет сына к себе, чтобы прижать дурной головой к груди, поцеловать в волосы снова. Что-то он зачастил с отеческой нежностью, но ничего не может с собой поделать. Совсем скоро мальчишке исполнится двадцать три. Удерживать его между миров уже не получится. Душа должна исполнить свою карму, а для неё не подходит жизнь за пазухой у бессмертных. Только вот, беда, её хватит лишь на одну жизнь, ту самую, избранную. Никакого перерождения. Всего одна смертная жизнь, чтобы исполнить предназначение. И всё. Дальше — абсолютно неизвестная часть бытия. В бесконечном, постоянно расширяющемся пространстве. Никто не знает, куда отправляются души в конечном итоге и что с ними будет. Хенг и Хань Фэй не узнают никогда. Бессмертный гладит сына по волосам. Те чернее, чем вся земля вокруг, пропитанная литрами крови. Шум, что казалось, только и делал, что нарастал, наконец-то идёт на убыль. Скоро становится совсем тихо. Все барсы подтягиваются к ним. Усаживаются по кругу. Белая шерсть испачкана грязью и кровью, барсы принимаются вылизываться, чем вызывают смешок А-Сяня. Тот наконец-то получил свободу — Хенг отпустил его, теперь просто наблюдает, как на темные волосы сына оседают снежинки. Сейчас ранняя зима. И вот он — первый снег. Сын вскидывает голову, говоря тихое «ого». Он не так часто бывает в каких-то из земных реальностей, так что снег для него редкое явление. В их мире его не бывает вовсе — Хань Фэю и без того постоянно холодно. Хенг ожидает увидеть его, но голос мужа зовёт почему-то со спины. Хенг хочет обернуться, но что-то внутри него не дает. Сковывает. Он хочет, но в то же время чувствует, что это будет… больно? Хенг хмурится. Поднимает голову. Хань Фэй все ещё парит в позе лотоса над полем битвы. А-Сянь что-то говорит, но Хенг не может расслышать. Только голос Фэя… Хенг медленно оборачивается. Хань Фэй говорит «вернись ко мне». Хенг чувствует, как печет глаза. Он не понимает почему, но ему кажется, будто бы его разрывает на куски прямо сейчас. Словно один из яогуаев всё же выжил и сейчас вгрызается в него, отрывая куски. Он знает, что ему нужно вернуться, но… разве он не на месте? Здесь А-Сянь, Фэй тоже здесь. Сейчас окажется рядом, барсы потеряют его свет и разбредутся. А они пройдут через портал домой. Разве не так? Фэй, который зовет его, протягивает руку. Хенг поджимает губы. Когда он протягивает свою в ответ, он закрывает глаза, чувствуя, как что-то на щеке жжется, словно капля лавы. Она стекает по коже и падает на мерзлую, кровавую землю, которую пытается скрыть под собой снег.

Сейчас

— Простите, я не предупредил, в это зеркало нельзя смотреть, оно затягивает в воспоминания, бессмертным, наверное, особенно тяжко… пришел в себя? Хенг фокусируется не с первого раза, но ему удается. Первое, что хочется сделать, видя Фэя таким, так это в срочном порядке обнять и заверить, что он в порядке. Правда ведь, в порядке. Руки и ноги на месте, голова — тоже. Хенг нащупывает его руку и сжимает. Кажется, воспоминание им пришлось разделить. Тай-Суй в своем изначальном обличии и Хенг хрипло посмеивается: божество обеспокоенно моргает поочередно каждым глазом, от этого не по себе, хоть и забавно. Знакомство Хенга и Зала Зеркальных Пещер не задалось. Но ничего. Бессмертный садится, поддерживаемый мужем со спины и прочищает горло: — Сколько я тут валялся? — Всего несколько минут, можем перенести ваш визит, или пройдемте обратно в комнаты, может, вам надо отлежаться и… — Нет-нет. Надо со всем закончить. Нам ещё землю для вашей коллекции искать. Хенг ловит взгляд Фэя, полный неодобрения, тихо повторяет «в порядке». Хань Фэй ему не верит, но медленно кивает. Хенг тянется к нему с усмешкой, чтобы коротко поцеловать щеку. Тай-Сую почему-то неловко, так что он поднимается, отряхивая свои одежды, отворачивается. Запоздало снова обретает человеческий облик — это все стресс, из-за него божество выбило из личины. Не каждый день в твоих пещерах бессмертные (!) замертво падают на землю, стоит только кинуть взгляд в зеркало воспоминаний! То питается болью и сожалениями прожитого, у божества этого нет, так что он как-то не подумал, что бессмертные для такого артефакта — лакомый кусочек. Тай-Суй вздыхает и широким жестом предлагает проследовать за ним. От цветочной воды с нефритовых холмов Хенг вежливо отказывается. Хань Фэй так и не выпускает его руки из своей. Зал Зеркальных Пещер оказывается ровно тем, что можно представить. Это огромная, бесконечная пещера, в ней же располагается куча пещер поменьше, в каждой — зеркало. Конечно амбициозно заявлять, что тут есть выход во все из возможных реальностей, но многое зависит от того, какие параметры ты задашь в «главное зеркальце». Которое оказывается ручным, в обычной деревянной оправе. Такое даже на блошином рынке вряд ли купишь. Они останавливаются посреди своеобразной площади, от которой начинаются тропки к разным пещерам. С высокого потолка свисают разноцветные сталактиты, повсюду плавно летают сферы всех размеров и цветов, освещая «логово». Хенг говорит тихо, но слышно его прекрасно: — Не сочти за дерзость… но ты не думал как-то оптимизировать процесс? Можно было бы хранить всё в… облаке, не знаю? Ты протираешь эти зеркала? В облаке, не в буквальном, а типа… — С каких пор мы стали общаться так неформально, это после вашего падения на пол? Тай-Суй готов убивать взглядом, спасибо, что только одной парой глаз. Хенг вежливо улыбается и умолкает. Честь называть требуемые души выпадает Хань Фэю. Нелепая картина, конечно, но бессмертный берет зеркальце в руки. В отражении его бесстрастное лицо кажется более бледным. Хань Фэй диктует нужный набор цифр, добавляет время рождения, затем знаки рожденных. Тай-Суй говорит взять паузу. Хенг осматривается. Все пещеры начинают излучать мягкий свет. То есть в каждой из них какая-то из реальностей, где существуют либо оба, либо по одиночке. Хорошо. Хань Фэй продолжает задавать параметры. Пещеры постепенно гаснут. Хенг сжимает пальцы мужа в своих. Когда тот заканчивает, в радиусе видимости светятся только две. Хенг выдыхает: — Ну, могло быть и хуже… Хань Фэй согласно мычит. И после этого еще одна пещера медленно гаснет. Как возможно, что мир, который подходит, может быть только один? х х х

«Никогде»

Первый раз в чем-то практически никогда не бывает идеальным. Это миф, который лелеют глубоко несчастные гордецы, слишком трусливые для того, чтобы достойно принять тот факт, что они просто люди. Даже боги не идеальны, и никогда такими не были, но и не о них речь. Если же что-то с первого раза получилось хорошо, это значит — либо это не первый раз и в прошлой жизни ты делал оригами, готовил блины, собирал мебель или играл на тубе так первоклассно, что «карма» перенеслась на бытие в сейчас, либо… боги над тобой шутят. Нет ничего вкуснее, чем видеть, как смертный проебывается, окрыленный прошлыми удачами и слепой верой в то, что он лучший. Хрень это всё. Причина, по которой Чжань то мажет ложкой мимо рта, то чертыхается себе под нос, а затем смотрит в одну точку, покусывая губы, заключается в том, что он не уверен в своей роли для первого секса с Ибо. Он старается обесценить это взаимное желание, ведь, в действительности, зачем? Да, он чувствует тягу к Ибо, да, он был в него нелепо влюблен, как только можно быть влюбленным в айдола (при этом сохраняя здравый рассудок), так этот засранец еще и человеком хорошим оказался. И целуется охрененно. Поправочка: он оказался его человеком. Но сейчас они в неком подобии лимба. Всё, что происходит здесь, считаться не будет. Он не будет помнить этот раз, каким бы хреновым или волшебным он ни был. Может, какие-то отдаленные фантомные воспоминания… но, опять же. Хрень это всё. Правда в другом. Сяо Чжань боится налажать. Словно ему пятнадцать, и секс этот — вопрос жизни и смерти. Рассуждая с той же точки зрения, не логично ли как раз сейчас и пробовать, раз всё это будет сном и не «зачтется»? Почему Сяо Чжань придает этому такое значение? А как же все эти мужицкие байки о том, что это как два пальца обоссать? Кроме прочего, раздражает и давит тот факт, что их старшие двойники… занимаются сексом по несколько раз в день. Они даже и не пытаются это как-то скрыть. Чжань как раз пялится на засос, бурым цветом растекшейся на шее его старшего двойника. Дизайнер выпал из их обеденной беседы напрочь, и даже не пытается вникнуть, но дергается, когда его Ибо начинает смеяться и переспрашивает: «Серьёзно, гэ?». На секунду Чжаню кажется, что его Ибо смотрит на двойника самого Чжаня как-то… излишне влюбленно? Градус внутреннего раздражения повышается, но внешне это никак не проявляется. Чжань даже немного улыбается, словно запоздало разделяя веселье. Если бы у него был брат-близнец, он бы определенно любил мудачка, но предпочитал жить максимально подальше, кажется. И где только носит главного ворчуна и вредителя этого дома? — А где… старший Ибо? Двойник пожимает плечами, подхватывая палочками огурец из салата, затем кивает в сторону окна: — Он пошел исследовать пруд. Телом. Я видел там огромных карпов и не уверен, что это удачная идея, но… Ибо перебивает его на полуслове: — Что?! А мне сказал, что это хреновая мысль! Гад, а! Сяо Чжань старший смеётся, кидая: «Ах вот, кто на самом деле автор этой затеи». Ван Ибо вскакивает, чуть не опрокинув стул, под очередной смешок Чжаня старшего. Ибо тут же за это извиняется, целует своего гэ куда-то в волосы («на счастье!»), и выбегает во внутренний двор, на ходу стягивая футболку. Дизайнер провожает его взглядом, в то время как двойник с интересом вглядывается в салат по новой, видимо, в поисках кусочков огурцов. Это уже начинает подбешивать. Тишина между ними могла бы быть приятной, как и всегда, но не в этот раз. Чжань откладывает ложку, перестав мучить свой несчастный суп с тофу и пастой мисо. Сцепив руки перед собой, он прочищает горло и решается: — Ты спрашивал меня о том, что было, но я не спрашивал, делали ли вы что-то с Ибо, ты сам сказал, что только поцелуи… только поцелуи, да? Старший Чжань все ещё предпочитает огурцы своему двойнику. Выуживает несколько и складирует себе на тарелку. Он чуть улыбается, говоря: — Только поцелуи. Пауза. Огурец к огурцу. Их становится все больше. Чжань говорит чуть тише: — Может, это и плохо? Незакрытый гештальт? И поэтому между вами так искрит? Сяо Чжань старший коротко облизывает губы и наконец смотрит в, каком-то смысле, свои же глаза напротив. Бывают люди, которые не знают себя вовсе. Но все четверо в этом доме знают себя достаточно хорошо, чтобы понимать всю ту хрень, которая происходит. Правда, только у двоих из них есть талант обличать «хрень» в слова. Старший Чжань откидывается на спинку стула и вздыхает, отложив палочки. Огурцы временно забыты. — Ты динамишь его, потому что думаешь, что на самом деле он хочет переспать со мной, ведь со мной он провел больше времени, даже целовался, и в целом, ведет себя как влюбленный щенок 24/7, подшучивая, и тем самым выводя второго себя? Тебе кажется, что он нас не разделяет, хоть мы «такие разные»? Чжань вежливо улыбается в ответ на эти риторические вопросы. Так в своей голове он ситуацию еще не оформлял, но только потому что мысли об этом доводят его до изжоги. Это тупо, он в курсе, но что поделать? Чжань берет огурец с чужой тарелки пальцами, закидывает в рот, и решает не отвечать. Только брови вскидывает. Сяо-гэ, прекрасно зная это выражение лица, складывает руки перед собой в замок и спокойно предлагает: — Ты можешь поднять этот вопрос с ним. Я понимаю, что крыть нечем и сравнивать нас нельзя, ведь мы с Ибо уже давно вместе, и приступ идиотизма я уже перерос, а ты только в расцвете… мы оба знаем, что наша ревность намного разрушительнее и стервознее, чем его. Даже сейчас, это забавно. Чжань хмурится, не совсем понимая. Сяо Чжань старший вздыхает, кривится, словно от зубной боли, трет лицо, прежде чем отвернуться к панорамному окну: оба Ибо действительно плещутся в пруду, распугав даже самых грозных карпов. Одежда яркими кляксами валяется на траве. Ладно. Стоит пояснить. Сяо Чжань переводит дух, как-то странно глянув на своего двойника, начинает на полтона ниже, пару раз прочистив горло: — М-м. Ибо всегда… неосознанно находится в поиске наставника или типа того. Искренне восхищается людьми более… зрелыми и «крутыми в сфере». Иногда это сводило меня с ума, но я понимал, что это всё какие-то детские обидки, а менторы и правда Ибо нужны. Если тот, когда ревнует, вываливает на тебя всё, а потом вы трахаетесь, с помощью чего и доказывается взаимное «я твой, а ты мой», то в моем случае… в нашем случае… я начинал дружить с теми, кто ему нравился. Если с их стороны действительно были… поползновения в его сторону, вёл профилактические беседы. Не с ним, как ты понимаешь. Ибо никогда об этом не узнавал. От того мне всегда смешно, если он высказывает мне, что я совершенно лишен ревности и мне будто бы все равно. Я парирую, ну, знаешь. Всю эту белиберду про доверие и бла-бла, — Сяо Чжань усмехается, коротко смотрит на своего двойника и снова пожимает плечами, — а на самом деле, м-м, немного выпив для храбрости, записываю голосовое сообщение… какому-нибудь Тао… в час ночи. Номер которого мне достали всеми правдами и неправдами. В индустрии и так все всё знают, так что мне не приходится пользоваться глубокими метафорами и намеками. Обычно в начале я вообще благодарю за то, что человек, м-м, присматривает за Бо-ди. Иногда я просто намекал чужим агентствам, чтобы не перегибали и следили… добавлял пару весомых красных конвертов в качестве подарка. Так что… Чжань переваривает информацию, пока его старший двойник снова берется за огурцы, решив не договаривать. Со стороны пруда доносятся смех и крики, кажется, один Ибо снова подтрунивает над другим. Эти двое неожиданно хорошо спелись. Вот, что значит — гармония с самим собой. Дизайнер подпирает голову, лениво помешивает суп, затем тихо предполагает: — Думаю, я понимаю. Но это… паршивая тактика, наверное? Старший усмехается, цепляет кусочек огурца палочками, но затем кидает обратно в тарелку, задумчиво тянет «м-гм», почесывая нос, но потом продолжает: — Мы такие, какие есть. От того, что я соглашусь с тобой сейчас и скажу так не делать, ничего не поменяется. А если вернуться к теме «незакрытых гештальтов»… брось. И перестань его динамить. Никто не знает, какие жизни по итогу нам достанутся, верно? Почему бы не расслабиться и использовать это время… в этой «нетландии». Боишься налажать, потому что у него нет опыта, а ты тоже этим не блещешь? Он отлично учится. И, по секрету, явно хочет, чтобы вел ты… — Но, судя по вам… он предпочитает же… Сяо Чжань качает головой, до конца не веря, что действительно обсуждает подобные вещи за обеденным столом со своим младшим двойником, который в данный момент смущается так сильно, что впору соревноваться с помидором из салата. Он действительно бывал таким когда-то, да? — Ван Ибо предпочитает всё. Как и я. Зачем себя искусственно ограничивать, особенно в сексе. Но, опять же, вы можете это обсудить. Чего ты мнешься? Ты же старше и вообще… — Это… тяжело? — Ну, хочешь, я вместо тебя спрошу? — Нет! — Я так и думал. х х х В последние пару дней Чжань явно его избегал. Особенно перед сном. Желал спокойной ночи и отворачивался, оставляя Ибо слушать, как их старшие двойники откровенно трахаются где-то за стенкой. В какой-то момент Ибо представил звукоизоляцию, как видел в рубках для записи. Черное покрытие с деревянными вставками материализовалось тут же. Немного помогло, да не от того. На вопросы из серии «что-то не так?» гэ не отвечал, отшучивался в лучшем случае. Но что-то определенно было не так. Ибо пробовал разные стратегии: не давил, потом наоборот давил, лез целоваться, а потом включал режим недотроги. Даже не ради того, чтобы до истины докопаться, а просто растормошить своего Чжаня. Но ничего не работало. По правде, они сейчас были бы худшей командой для игры в шарады. И все это сопровождалось легкой нервозностью — бессмертные всё никак не возвращались, а дни множились. Жить в постоянном ожидании не пойми чего, мягко говоря, не добавляло баллов настроению. Но в этот раз Чжань его ждал. Ван Ибо мягко закрывает за собой дверь. Он все же решил ополоснуться после пруда, да и подумать лишний раз. Душ помог прийти к твердому решению: он поймет, что происходит, возьмет Чжаня измором, если придется. У того были другие планы. Ван Ибо не представлял ничего конкретного для своего первого раза. Все это были либо абстрактные фантазии, либо же калька порнухи. Он застывает у двери с дурацким полотенцем на шее, в одних боксерах на влажное тело, рассматривая: Чжань только что избавился от белья и как-то совершенно трогательно сидит на краю кровати, смотря на него в ответ. Но не в глаза. Чжань скользит по нему взглядом, изучая тело, но не лицо, потом и вовсе отворачивается. Ван Ибо не понимает. В конце концов, может, гэ просто жарко, и он решил спать голым? Ибо прочищает горло и решает сделать вид, что ничего особенного не происходит. Именно в этот момент Чжань делает нечто из ряда вон: опирается на руки позади себя, наконец-то ловит чужой взгляд, и медленно разводит ноги. Если раньше Ибо хотя бы пытался строить из себя человека не озабоченного, то сейчас всё, что он может, так это просто пожирать взглядом открывшуюся картину. Это сейчас… Чжань-гэ себя так… по-блядски откровенно предложил? Чжань зажевывает щеку изнутри и все же решает нарушить тишину: — Я знаю, что с намеками у тебя туго, но… Ибо стягивает полотенце с шеи и кидает его в сторону кресла, то не долетает, но кто обратит на это внимание. Ван Ибо делает пару шагов, все ещё смотрит. Неуверенность просматривается в деталях: он сглотнул уже трижды, облизнул губы дважды, и вообще — поводов гордиться нет. Он скорее робкий школьник, который не знает, что делать с привалившим счастьем, чем «альфа-самец». Но ничего. Надо просто в себя прийти или типа того. А ещё лучше — слушаться гэ. Он опускается на колени между разведенных ног, спасибо, что тут есть ковер, но и эту мелочь Ибо сейчас не ценит — не до этого. Он укладывает ладони на чужие колени, надавливая ведет вперед по бедрам, наслаждаясь контрастом — кожа Чжаня на тон темнее даже в таких местах. На бедрах не так много волосков, они появляются ближе к паху, по внутренней стороне. Темные завитки в паху, стрела волос, ведущая к пупку. Ван Ибо сбивчиво шепчет: «Я ничего не умею, но очень хочу». Он говорит это, смотря снизу вверх. Чжань думает, что если кто-то в жизни смотрит на тебя так, ты просто обязан жить. Он осторожно запускает пальцы в жесткие волосы Ибо, сжимает, затем пытается взъерошить. — Делай то, что хочется. А я буду говорить, хорошо или нет. И будем меняться. Ты сейчас хочешь больше… Ван Ибо не слушает до конца. Наклоняется вперед, чтобы провести губами по низу живота, выдохнуть теплом на кожу и поцеловать ближе к бедру. Пальцы проходятся по внутренней стороне, немного оцарапывая. Это непривычно, и это приятно. Чжань не уверен, что кто-то вообще трогал его так за всю прошлую жизнь. Ибо уточняет: — Так хорошо? Если бы Чжань не знал его, подумал бы, что тот издевается. Особенно когда Ибо, все еще поглядывая снизу вверх, неуверенно (но только потому что хочет сразу и всё), мажет губами по полутвердой плоти ближе к головке. Ибо глухо хрипит куда-то в бедро, шумно тянет носом, и почему эта мелкая деталь заставляет Чжаня ощутить жар по телу. Ибо прочищает горло и повторяет, чтобы его услышали: — Я попробую делать так, как мне нравится. Как я делаю, когда думаю о тебе, я… — Тш-ш. Иди ко мне, Бо-ди. Ибо не нужно просить дважды. Он выпрямляется, вместе с тем подавшись ближе, в итоге подминает Чжаня под себя на кровати. Они укладываются поперек, размеры постели позволяют. Чжань стягивает с чужой задницы белье. Ибо целует так, словно Чжань может передумать в любой момент. Ему приходится гасить этот пыл, потому что лишняя нервозность не приведет их к чему-то хорошему. В какой-то момент Ибо упирается в его лоб своим, прикрыв глаза, дышит тяжело. Возбуждение достигло своего предела, они вышли на какое-то плато: пора решать, как с этим быть, хоть план «вылизать друг друга до потери пульса» тоже хорош. Кажется, последнее Ибо говорит вслух, потому что Чжань сипло посмеивается. Тянет за шею, приглашая вылизать его рот по новой. Он отводит ногу в сторону, поощряя желание Ибо тереться о себя. Тот приникает к его шее, чтобы, кажется, высосать кровь, не иначе. Ближе к изгибу растекается пятно засоса. Чжань шипит, снова тянет к себе за шею, шепчет у губ: — Что ты думал обо мне? И ты… это был я или… другой я? Сначала Ван Ибо не понимает. Мыслительный процесс в момент, когда твой член трётся о чужой, это, знаете ли, задача со звездочкой. Зато когда до него доходит… реакция смешанная, но кое-что преобладает. Ван Ибо расплывается в улыбке и подхватывает губы своими. Целует влегкую несколько раз, затем скользит глубже. У Чжаня горячий рот, у Чжаня блядский рот. Чжань любит, когда его язык посасывают, любит, когда Ибо заставляет стонать в рот, точно также, как обожает, когда сам Ибо в него рычит. Ибо отстраняется медленно, чтобы оценить вид: шалый взгляд глаз, где зрачок скоро затопит радужку, к губам прилила кровь из-за частых покусываний. Сам Ибо сейчас в еще худше-лучшем состоянии. Он самодовольно лижет Чжаня в щеку, коротко целует уголок губ и наконец-то отвечает: — Это всегда ты, Чжань-гэ. Всегда только ты. Только-только ты. Сяо Чжань доволен ответом. И лучше бы Ван Ибо не врать. х х х — Гэ, давай, зайди в воду. Мы купались целый день, вода сейчас такая приятная, этот кретин наконец-то свалил к своему Чжаню, мы можем поплавать одни… помнишь, как той ночью? На съемках? — Помнишь. Как такое забыть. Карпы точно уплыли? — Боишься, что рыбина засосет твой член? Так он подавится, у гэ такой разм… не кидайся грязью! Сяо Чжань прищуривается с улыбкой. Ибо снова просит его зайти в воду. Да и что может случиться? Смерть им точно не грозит, верно? Об этом уже можно шутить, они привыкли. Ибо решил перейти к главному оружию из своего арсенала: он чуть выпячивает губу и тянет «гэ-э», словно трехлетка. Чжань закатывает глаза. Одна рука измазана в грязи, уже плевать. Он стягивает с себя футболку, затем шорты вместе с бельем и заходит в воду под веселое улюлюканье. Ибо зачесывает волосы назад, ожидая, когда Чжань подплывет к нему вплотную. Чжань тянет его к себе за бедра, провоцируя на поцелуй. Грязь с рук уже смылась, он сам зачесывает его отросшие волосы назад парой движений. Ибо отвечает на эту любезность зеркально, только тянется за ещё одним поцелуем. Ещё и ещё. Чжань тихо цокает и шепчет: — Только в фильмах сексом можно заниматься в воде. Ты затащил меня сюда поплавать, урезонь свои таланты. — Ты сам меня к себе прижал и держишь, гэ. Определись, чего ты хочешь? Для того, чтобы ответить что-то в таком же тоне, время утеряно. Чжань смотрит слишком серьезно. Затем его объятия крепнут, и он утыкается носом куда-то в шею Ибо. Чжань шепчет «тебя». Добавляет после паузы «во всех из возможных миров, всегда тебя». Ибо обнимает в ответ, пару раз целуя у виска. Вода стирает их разницу в росте. А эти слова стирают последние барьеры между, которые у них были. Когда Чжань снова касается чужих губ, он шепчет в них «люблю тебя», получая теплую улыбку в ответ на признание. Ибо целует его снова и снова, мокрые ладони удерживают у лица. Он отстраняется, смотрит серьезно, собираясь сказать «люблю» в ответ. Но Чжань резко и громко вскрикивает, оборачиваясь. Ибо думает, что умереть здесь они все же могут, так сильно заходится его сердце от испуга. Гребаный карп мазнул гэ по ноге своей скользкой тушкой, испортив такой момент. Ибо разбирает смех, за что он получает по шее. Чжань обещает найти самого жирного жука или даже представит его сам, чтобы сунуть Ибо в постель. Оба знают, что он никогда так не поступит, но пригрозить-то можно. — Жаль, хозяева вряд ли оценят, если мы поймаем карпа и зажарим его… Чжань ничего не отвечает, только активнее тянет Ибо за собой, чтобы выйти уже из проклятого пруда. Луна, кажется, светит только ярче, будучи единственным свидетелем произошедшего. Не считая карпов, конечно.