Аксиома параллельности

х х х

— Вселенная всегда платит по счетам. — Правда? — Нет. Хотя должна бы.

Тай-Суй знал: связавшись с бессмертными спокойного денька ждать не придётся. Но такое наблюдал впервые. Вход в пещеру, в которой должно было быть необходимое зеркало реальности, затянуло тонкой плёнкой. Кажется, будто бы та тонкая, но это явно не так. Тай-Суй не может определиться, от этого внезапного барьера веет мощной силой. Коснуться плёнки божество не решалось. Хенг выдает неуверенный смешок и ляпает: — Это новшество в дизайне или… — Нет. Это исходит от чего-то… выше меня. Разглядеть что-то за мутной плёнкой не удается, существует только теплый свет за ней, будто бы заполняющий небольшую пещеру собой. Хенг тянется к пленке, чтобы коснуться, но его ладонь перехватывает другой бессмертный. Тот смотрит на своего мужа с легкой толикой недовольства, мол, куда ты лезешь, это может быть опасным. Как трогательно. Тай-Суя сейчас стошнит. Божество ведёт плечом и складывает руки на груди: — До вас такого никогда не случалось, так что… Это определенно связано с вами. Хенг переводит на него наигранно доброжелательный взгляд: — Спасибо, Шерлок. — Что? — Я попробую пройти. Оставайся здесь. Последнее адресовано Хенгу. Хань Фэй смотрит на него с твердостью адмирала, отдавшего приказ. Хенг отступает на шаг, чуть кивает, но в целом выглядит недовольным таким положением дел. Фэй отворачивается. Вытаскивает меч из ножен одним плавным движением. Острие касается плёнки, но не прорывает её — та хоть и кажется тонкой, на деле оказывается упругой. Нужно приложить усилие. Меч Фэя постепенно наливается платиной, бессмертный осторожно вливает в него силу; если долго смотреть на эту сталь — останется «пятно» в глазах. Хенг смотрит. В момент, когда меч наконец-то прорывает барьер, Хенг подается вперед и крепко хватается за рукав белого ханьфу. С громким хлопком, оба бессмертных исчезают, заставляя Тай-Суя вздрогнуть от неожиданности. В тишине своих зеркальных пещер, божество шепчет: — Я полагал, они бессмертные, а не безмозглые… я так надеялся на новую колбочку с землей… Говорят, что поставив у ног покойника две свечи, ты поможешь ему найти путь в подземный мир теней. Хенг смотрит на черные восковые конусы подле босых ног и не может поднять взгляд. Он все еще держит Фэя за рукав. Тот видел больше, его порыв — скрыть эту картину от Хенга, так что он заслоняет ему вид собой. Но Хенг и так всё понял. Звуки добираются до них позже. Низкий бой гонга, более частая дробь барабанов. Кроме свечей на полу, горят и фитили масляных ламп. Слышатся шаги. Оба бессмертных не уверены в том, где они и видны ли, но остаются на месте. Дверь открывается с натужным скрипом, входит мужчина в белоснежных, траурных одеждах. В его руках длинная нить жемчуга и смотрит он лишь на тело. Бессмертные остаются незамеченными, значит, они тут призраки. Хенг зажмуривается. Он знает, что должен переступить через себя и увидеть. Но он не может. Мягкий шепот опаляет ближе к уху. Хенг вслушивается в слова, понимая, что обернувшись — он лишится этой возможности. Возможности слышать сына. — Он достиг бессмертия и ушёл в горы. Сразу же после похорон. Он сделал всё так, как я просил… как в тех сказках, о которых ты мне рассказывал, па. Лодка, цветы… пущенная стрела, кончик которой — пламя. У него был шанс попрощаться, но не у вас. Я подумал, что это нужно исправить. Неправильно, что родители никогда не могут увидеть своих детей в последний раз, верно? Это тело мне больше недоступно… но я знаю. Что вы оба узнали меня. Только один поверил сразу, а другой предпочитает не обманываться лишний раз. Но это правда я, пап. Посмотри. Хенг медленно открывает глаза. Эта пытка никогда не закончится, даже если он «попрощается» по всем канонам. — Несправедливо, верно? Дети бессмертных никогда бессмертия не обретают… мы обретаем кое-что другое. Всё и ничего. Силу менять миры и судьбы, взращивать новые и вместе с тем понимание, что этого делать не стоит. Мы проходим такой путь, что знаем… нельзя управлять этим. И нельзя сделать так, чтобы всё и для всех было хорошо. Мы можем только…сохранять баланс, следя за богами, бессмертными и людьми. И направлять их… я, наверное, первый… кто решил использовать всё это и в корыстных целях. Потому что… вам не должно быть так больно. Хенг наблюдает, как тот человек, которого его сын называл любимым, методично пересчитывает количество одеяний на… теле. Должно быть нечетное число. — Это всего лишь оболочка, верно? Ты сам так говорил множество раз… Хенг спрашивает себя — что слышит сейчас Хань Фэй? В каких словах нуждается он? Они те же или их сын шепчет что-то иное? Со стороны казалось, что горе утраты Хенг переживал куда сильнее, но глупо вообще пытаться сравнивать такие вещи. Голос сипнет, но Хенг старается вытолкнуть из себя: — Ты… провернул всё это, чтобы… суметь взять нас в этот момент той реальности? Переступить правило? Чтобы мы… увидели тебя и попрощались? — Изначально план был другим, так появилась возможность… пойдём. Хенг смотрит, как мужчина в белых одеждах наклоняется к телу сына и касается сухими губами его лба. Хенг моргает. Реальность вокруг идёт рябью, словно кто-то бросил камень в гладь воды, всё меняется, как только та успокаивается. Они на берегу реки. Фэй держит его за руку крепко. Ближе к воде стоят около десятка человек. Одежды преимущественно белые. И есть трое у самой кромки воды. Тот самый мужчина, еще один, чьи одежды отливают тёмным пурпуром, и кто-то, кому их сын рассказывал всё те же сказки. Хенг однажды пришел к тому во сне, он знает. Стрелы наготове. Наконечники поджигаются в момент полёта, на самом пике траектории, легким пассом рук — новый бессмертный испытывает свою силу. Ветер дует с юга, трепля волосы и одежды всех, кто собрался у реки. Стрелы попадают в лодку. Через секунду по ней растекается пламя. Хань Фэй твердо говорит: «Хватит». Мир вокруг исчез, схлопнулся. Они остаются в полной тьме. Хенг не знает, есть ли тут хоть что-то, или они просто парят в небытии, но он слишком слаб, чтобы устоять. Он опускается наземь, его рука выскальзывает из хватки Фэя. В этот момент вокруг расцветает глубокая ночь. Вскинув голову, можно увидеть небо, полное звезд. Где-то есть и луна, но показаться та не осмеливается. Фэй опускается рядом. В следующий момент снова находит его руку, чтобы сжать, но уже не так крепко, как прежде. Вокруг лишь нефритовая трава, пахнет терпко, даже остро, забивая ноздри свежестью, словно её только-только скосили, но это не так. Она ведь цела. — Простите… Голос отовсюду и из ниоткуда одновременно. Фэй наконец-то перестаёт сжимать чужую ладонь, но не отпускает её. Хенг не уверен в своей способности говорить, да и не пытается. Зато Хань Фэй подбирает слова, медленно, но верно, улавливая суть: — Нам никогда не станет легче, А-Сянь. Но это не значит, что это плохо. И никто из нас не отпустит тебя, даже если… мы попрощаемся с тобой. Дети бессмертных… это не «плоть и кровь», это — души. Ты — новая душа, которую мы собрали из собственных. И мы знали, на что идём. Бессмертная жизнь… долгая, она вечная. Как и вечна та боль, что мы через неё проносим. Покой недоступен нам. И никогда не будет. Но это не_плохо. Это просто плата. Плата за всё. За любовь, за все те радости и счастье, что мы все ещё можем испытывать. Всё хорошо. Это баланс. Точно такой же, как и во всём. Всё хорошо… у тебя же всё хорошо, верно? Знать, что ты… м-м. Что ты не просто растворён… это хорошо. Ответом служит шелест травы вокруг. Так продолжается минуту, а может — часы. Хенг вскидывает голову, наконец-то успокоившись. Он хочет в это верить. Когда голос появляется снова, Хенг уже готов. Сын говорит: — Поэтому вы так и вцепились в те души… вы хотите их спасти, потому что можете, в отличие от меня… хоть со мной вы заранее знали, что так и будет. Хенг поджимает губы, затем кивает сам себе. Ему бы просто увидеть, но это невозможно. Они и без того получили многим больше, чем другие. Хенг коротко обводит губы языком, ловит на себе взгляд мужа и кивает — «порядок». Всегда порядок. Хенг прочищает горло: — Надежда, А-Сянь, особое человеческое качество. Даже зная, мы просто надеялись, что лазейка есть. Но её не было. Как ты… ты как-то себя чувствуешь? Ты в порядке? Молчание затягивается вновь. Хенг не может перестать искать взглядом хоть что-то, что могло бы «быть их сыном», но тщетно. Голос появляется спустя несколько пассов ветра: — Иногда я помню всё, а иногда — я ничто. Иногда я могу выбирать, кем быть. Заимствовать тела, и выполнять поручения. Иногда — просто блуждаю по реальностям и времени. Ветром, птицей, светом, рыбой… но мне всегда спокойно. И никогда не так, когда я думаю о вас и чувствую эту боль. Я хотел это исправить. — Всё хорошо, А-Сянь. Определенные вещи… не нужно исправлять, даже если кажется, что это необходимо. Эта боль… хорошая. Она делает нас живыми. И напоминает нам, что мы люди, хоть и никогда не умрём. Спасибо… что нашёл способ… услышать тебя, я… Хенг хочет закончить, что он на это и не надеялся, когда с небом начинает происходить нечто… странное. Если бы они были на земле в какой-то из стандартных реальностей, это был бы всего лишь звездопад. Хань Фэй медленно поднимается, Хенг следует за ним. — Я нашёл один способ… вы можете сейчас попросить для себя одну человеческую жизнь… или… попросить жизни для тех душ, что гостят у вас… выбрать жизнь, которая закончится покоем, и никакой вечности и боли в ней… или выбрать жизни для других. В новой жизни мы могли бы снова обрести друг друга, я бы… был обычным. И мы бы все… потом стали всем и ничем. Либо же… — Нет. А-Сянь… нет. Всё в порядке. Я… мы не хотим проживать человеческую жизнь, забыв всё то, что мы пережили до этого, это словно бы обесценит всё. И мы хотим помнить и продолжать любить тебя. Каким ты был с нами, какую жизнь прожил и что делаешь сейчас. Это твоё… и наше предназначение. И сейчас… правильным будет помочь тем душам прожить своё. Хорошо? Хенг старается улыбнуться под конец. Хенг сжевывает «но я бы всё отдал, чтобы просто обнять тебя сейчас». Хенг понимает, что на самом деле хотел бы прожить эту хренову «обычную жизнь», но не такой ценой. Звезды продолжают стремительно падать, в какой-то момент до земли начинают долетать крохи света, они разбиваются на миллиарды песчинок, словно бенгальские огни. Их становится всё больше и больше. А голос сына становится тише: — Тогда… я подобрал миры… я их немного исправил, чтобы все сработало в те моменты и души прижились в телах. Па, отец… я больше… мы больше никогда не сможем так поговорить… — А как же… а как тогда, когда ты появляешься в других телах? М-м? Ты много раз так… — Больше я не смогу так сделать… — Хорошо… Ничего хорошего. Хенг держится, потому что выбора нет. Встав единожды на свой путь, нельзя сомневаться и выбирать что-то другое. Спасти души — будет правильно. Отпустить сына… попытаться отпустить его — тоже. Никому от их боли не легче, только хуже. Но Хенг совершенно не готов к этому. Особенно когда перед ними появляется мальчик. У него росчерк грязи на щеке, одежда местами порвана, его глаза, эти глаза... Мальчишка бежит к ним сквозь траву. Хенг замирает, когда Фэй подхватывает малыша и привычно кружит, прежде чем прижать к себе. Хенг едва дышит, когда делает шаг ближе и касается щеки. Тёплая. Это их А-Сянь. Ему около пяти? Он снова извозился в грязи у пруда, дрался с воображаемыми драконами в роще и порвал свое ханьфу, да и ленту потерял. Наверное, она зацепилась за ветвь и треплется алым на ветру. Хенг касается губами его лба, слушая звонкий смех. Фэй обнимает сына крепче. Еще крепче. Звезды вокруг падают всё стремительнее, кажется, что какая-то из искр вот-вот спровоцирует пожар. Мир лопается, как мыльный пузырь. Бессмертных выбрасывает к сливовым деревьям во внутреннем дворе дома. Двое бутыльков с какой-то жижей падают тут же. Жижа эта переливается киноварью внутри прозрачного стекла. Хенг хватает ртом воздух, цепляясь за землю, выдергивает пальцами траву, стараясь не сорваться в вой. Фэй остается лежать рядом. В какой-то момент Чжань думает, что тот мертв. В плане, действительно мертв. Но Хань Фэй садится, следующим жестом притягивает Хенга к себе, сцепливает руки за его спиной, не давая дёргаться. И тогда весь «несуществующий» мир слышит, как Хенгу больно. Чжань сбегает со ступенек, чертыхается, когда кончики пальцев опаляет сигарета, он кидает её куда-то в сторону. Дымящийся бычок поднимет Ибо, он спускается на шум, как и двое остальных душ. Этот крик, этот вой, этот нечеловеческий рёв боли — то, что никто из них не сможет забыть никогда. Даже в новых жизнях. Близится рассвет.

Все ещё «Никогде»

Сяо Чжань не удивлен тому, что за окнами хлещет дождь. Это не ливень стеной или обычная моросящая непогода, нет. Вода конкретно так хлестает землю, стены дома и стекла окон, ветер вторит ей, срывая листья и соцветия с деревьев. Мир за стенами, возможно, не только внутренними, но и внешними (если тот есть), явно бушевал. Чжань греет ладони о бока кружки, как и его младший двойник рядом. Они заварили травяной чай, который вряд ли хоть кто-то будет пить в итоге. Оба Ибо сидят напротив. Никто не пытается нарушить тишину, не пытается высказать предположений о том, что могло произойти. Все четверо синхронно оборачиваются, заслышав шаги. Хань Фэй переоделся в черную толстовку и потертые джинсы. Идёт босиком к столу, держа в руках по бутыльку. Он ставит их перед гостями, прежде чем сесть во главе стола. Сяо Чжань прочищает горло, коротко переглянувшись с младшим двойником, и спрашивает: — Как он? Хань Фэй молчит некоторое время. Он наблюдает за переливами жидкости внутри бутыльков. Киноварь отливает золотом, словно клубится жидким дымом внутри. Фэй тихо бросает «спит». Пауза. Фэй прикрывает глаза на пару секунд, затем обводит пустым взглядом всю компанию. — Вы не можете представить, какой ценой… нет, говорить так неправильно. У нас не было выбора… но, я хотел бы, чтобы вы чувствовали. Помнить вы не будете, но вы должны чувствовать… что новые жизни достались вам очень высокой ценой и вы должны, слышите, должны… прожить их достойно. Выпейте… на ночь. По бутыльку на двоих. Проснётесь уже в новых жизнях. И всё забудется. Хань Фэй собирается встать. Его тянет к Хенгу и ничего больше не нужно. Он замирает, когда младший Ибо осторожно спрашивает: — Мы… можем попрощаться с вами? Хань Фэй смотрит на него тяжело. Слова даются с трудом, но он все же говорит их: — Бессмертные ненавидят прощаться. Мы ещё увидимся, поверь мне. Больше никто не пытается остановить его или спросить о чем-то. Хань Фэй чувствует, как холод отступает с каждым шагом. Тепло омывает его, когда он опускается на постель рядом с Хенгом. Тот жмётся к нему тут же. Становится легче. Совсем немного. Хань Фэй думает, что когда они немного окрепнут и отдохнут, надо осторожно внести Хенгу мысль о том, чтобы проведать кое-кого в далёких горах. Так тоже будет правильно. На то, чтобы хоть немного отпустить боль, у них ушло не одно столетие. Но они были друг у друга. А тот выбрал путь тотального одиночества, и скорее всего, за всю вечность не сможет оправиться. А-Сянь бы этого не хотел. Ни для кого из них.

х х х

Сначала кажется, будто бы его преследуют. Так и есть. Слева, из громадного сугроба, выныривает белый тигр…нет, это лев. Белоснежный, косматый лев со светлыми глазами. Чжань почему-то не пугается, а наоборот рад. Он управляет каким-то… черным скутером? Тот парит над снегом всего в паре сантиметров. Обернувшись, он видит Ибо. Вернее, он видит кого-то ещё на таком же скутере, только шлем его темно-зеленый. И Чжань уверен, что этот кто-то — Ибо. Тот нагоняет его, и вскоре они на равных. Лев бежит рядом. Чжань хотел бы ощутить ветер, но снять шлем — затея так себе. Ибо говорит что-то, это слышно во внутренних динамиках. Кажется, он хвалит их льва. Вау, оказывается, этот грозный зверь — их «малыш»? Чжань вторит ему. Перед глазами появляется интерфейс, прогнозирующий начало лесной полосы через двести метров. Голос Ибо в динамиках весело сообщает «нам придется попотеть». Чжань соглашается. Сон смазывается. Это ведь сон, верно? Чжань оборачивается, видит свое отражение в зеркале. Напольное зеркало в светлой деревянной раме. Белый халат, кажется, врачебный? Галстук завязан криво, придется переделать. Ибо появляется откуда-то со спины, сначала в отражении, потом — руками на галстуке. Ибо говорит «я начал завязывать, я и закончу, убери руки». Чжань слушается. Вглядывается в его лицо. За излишнее любопытство он получает вопросительный взгляд, а затем поцелуй в уголок губ. Ибо говорит: «Это будет прорыв, ты справишься, люди тебя и без того любят, причем — с рождения; всегда завидовал твоим пациентам, они ведь в первый раз в жизни видят кого? Правильно — тебя! Счастливые». Чжань совершенно точно не понимает, о чем он. Он только открывает рот, чтобы переспросить, но сон снова меняется. Какое-то время он чувствует, будто бы падает, но затем… резко оказывается сидящим в кресле. Ибо сидит напротив. Они в какой-то кофейне, кажется? Чжань смотрит в панорамное окно, за ним взлетная полоса. Снова смотрит на Ибо. У того пенка на губах. Чжань невольно улыбается, тянется к нему салфеткой. Тот подается ближе. Салфетка едва касается чужих губ, как раздается выстрел. Ещё и ещё. Чжань не успевает понять, что произошло, его снова перекидывает в следующее «видение». В этот раз он стоит у качелей. К нему бежит мальчишка, просит покатать. Чжань ищет Ибо взглядом на полном автомате, и находит почти что сразу. Тот толкает коляску свободной рукой, другой удерживая малышку лет четырёх. Она пускает мыльные пузыри и смеётся. Мальчишка дергает Чжаня за руку. Он называет его папой. Чжань не уверен, но что-то подсказывает ему и он хрипит, прочистив горло: — Да, Бао? — Хочу покататься! Первым! Я проверю качелю на прочность, только потом можно усаживать Джули! Чжань заторможенно кивает, поднимает голову, чтобы увидеть, как Ибо ему подмигивает. За секунду до того, как их… дочь? Да, дочь. Зачем-то влепляет ему по лицу крышкой от мыльных пузырей. Чжань выдает смешок и сон вокруг снова дёргает. Чжань моргает. Он стоит посреди поля. Поля цветов. Высокие, пестрые. Он никак не может вспомнить их название, почему-то ему кажется это важным. Ибо не заставляет себя долго ждать, он зовёт его и Чжань оборачивается. Тот стоит с охапкой тех самых цветов и уточняет «достаточно, гэ?». Достаточно для чего? Чжань смотрит на него и с каким-то странным чувством замечает проседь волос над виском. Откуда-то слышится лай. Чжань оборачивается. Мир вокруг покачивается, словно Чжань собирается упасть, но вместо этого он… просыпается. В голове — каша. Он помнит, как целовал Ибо перед сном, деля вкус странного красного пойла, немного напоминающего кровь и горькие травы. Помнит бессмертных. Помнит всё то, чего помнить не должен был. Прошлую жизнь, где он вырывал время на поцелуи и ночи с Ибо у плотного графика публичного деятеля. Те дни, что он прожил в чужой шкуре графического дизайнера. Вечное лето в мире-между-миров, где бабочек было столько, сколько звезд на небе, вещи появлялись и исчезали по желанию, а их двойники проигрывали им в монополию из раза в раз. Айфон продолжает свою трель, Чжань тянется к тумбе, стягивает телефон, чтобы отключить его. Тишина. Она даже оглушает. Постепенно Чжань всё больше не уверен в том, что было сном, а что реальностью. В голову пробираются какие-то новые воспоминания. Чжань не хочет их, потому что чем больше «вспоминает», тем тяжелее вспомнить прежнее… то, что снилось? Всего лишь снилось… верно? Нужен кофе. К тому моменту, как Чжань заваривает его, добавляя в черную жижу дольку лимона, он уже не может вспомнить имя того парня, который раз за разом появлялся во сне. Он помнит всё, что связано с ним, но не имя. Зато помнит, что сегодня выходной. А завтра — первый рабочий день на новом месте. С понедельника он — главный звукорежиссер Yuehua Entertainment. Будет руководить, лично записывать только самых перспективных ребят, вести платиновые проекты и принимать судьбоносные решения. Вот так-то. К середине дня Чжань приходит к выводу, что странные сны и весь этот сумбур в голове, всего лишь последствия его недавнего обморока. Определенно. Ему нужно больше отдыхать и беречь себя на новом рабочем месте. И всё будет в полном порядке. Так ведь?