Аксиома параллельности

х х х

Количество степеней свободы (теория вероятностей) — это количество значений в итоговом вычислении статистики, способных варьироваться. Иными словами, количество степеней свободы показывает размерность вектора из случайных величин, количество «свободных» величин, необходимых для того, чтобы полностью определить вектор.

Никогде

За время своего бессмертного существования, как бы иронично это ни звучало, Хань Фэй уверился в парочке избитых истин. Стоя в дверном проеме южной гостевой спальни, он как раз размышлял об одной из них. Взгляд скользит по тесно сплетенным телам, льняное покрывало скрывало лишь нижнюю половину картины, но не трудно догадаться, что эти двое обнялись как можно крепче, в этой извечной, бессознательной попытке стать единым целым. Фэй не понаслышке знает, как это происходит. Губы Ван Ибо навечно застыли у лба Сяо Чжаня. Это был момент, когда их души, подхваченные эликсиром, расстались с оболочкой. А тела остались. Здесь им не грозит разложение, да хоть какой-то из процессов. Ни одной из душ в телах нет, значит, тело перешло в разряд объекта, изнутри ими ничто не движет. А извне… время в их мире закольцовано, никуда не утекает, не деградирует и не развивается. Очень комфортно для бессмертных, никаких тебе мигреней, диссонансов и дезориентации — извечный набор «джетлага», который бессмертные испытывают в разных реальностях бесконечной Вселенной. Хань Фэй шепчет под нос, закрывая за собой дверь, входя в спальню глубже: «Ничто не берется из ниоткуда и не исчезает в никуда». Истина. Нельзя учесть всё, что-то всегда выбьется из плана, со временем Фэй научился относиться к этому с философской точки зрения. Подумать о том, что они будут делать с телами, не успели. Было немного не до этого, верно? Вычлененные из уравнения существования хоть где-то, спрятанные вне времени и пространств, тела остались навечно здесь. Фэй подходит ближе. В приоткрытое окно мягко влетает пара бабочек. Черная и белая. Фэй наблюдает за их полетом. Белая садится на оголенное плечо Сяо Чжаня, пока черная, словно на страже, кружит над кроватью. Тела можно было бы навсегда оставить здесь, в этих комнатах. А можно построить отдельные пагоды для того, чтобы уложить там. Двое и двое. Уничтожать оболочки глупо, вдруг души не приживутся в новых реальностях, или что-то пойдет не так. Но и оставлять их призраками в собственном доме… странно. Или, всё же, стоит убедиться, что они справились в новых реальностях, и тогда можно будет расщепить тела до звездной пыли… Фэй оборачивается, хоть дверь только начинает открываться. Он не уверен, что всё это стоит видеть Хенгу, но тот сам выбрал зайти сюда. Бессмертный спал и спал, отказываясь приходить в себя. Фэй позволял ему это, приходил, чтобы лежать рядом и гладить по волосам, потому что знал: иначе Хенг не найдет в себе сил встать хоть когда-то. Такое уже случалось. Бессмертный не закрывает за собой дверь, проходя к мужу. Коротко глянув на тела, он переводит взгляд на Фэя, плотнее закутавшись в багровый халат: — Я хочу, чтобы мы запечатали второй этаж. Не нужно никого из них трогать. Просто запечатаем. Его не будет видно, словно никогда и не было. — Но мы будем знать, что… — Мы будем знать. Пусть спят. Хенг говорит только это. Выходя, он не смотрит на постель. Спустившись со второго этажа, он приказал себе забыть, что тот существует. Как делал с очень многим за всё время своего существования. Фэй остается в спальне на дольше. Он прикрывает тела до плеч. Закрывает окно, чтобы больше никогда не открыть. Бабочки останутся в этой комнате навечно, сторожить несуществующий сон. Фэй проходит к следующей спальне. В ней Ибо обнимает Чжаня поперек груди, в то время как Чжань целует его в макушку. В этой комнате окно не было открытым, портьеры плотно задернуты, но под потолком вьется намного больше бабочек. Фэй насчитывает около семи. Если бы сейчас Хань Фэя спросили, что он чувствует, он бы не смог ответить. Этот Чжань собирал цветы в саду, но так и не поставил их в вазу: пышные пионы лежат охапкой на комоде. Хань Фэй делает это за него. Пионы, чьи белоснежные листья никогда не опадут, а запах так и останется витать в комнате, занимают своё место в пустой вазе. Фэй бросает на тела последний взгляд, прикрывая дверь мягко и тихо, словно боясь разбудить. По мере того как он идет дальше по коридору, комнаты за ним начинают таять. Спускаясь по лестнице, тают и ступеньки, картины и фотографии со стен исчезают, чтобы оказаться на более привычных местах: в спальне, в гостевом пространстве, в мастерских, библиотеке, кухне. И в еще одной комнате, точно так же запечатанной на века. Детской. Широкополая соломенная шляпа. Потертая рубашка в клетку, джинсы, рваные в нескольких местах. На ногах — резиновые кроксы. В руках — секатор. Хенг ушел в сад, чтобы остаться там на весь день, которому сегодня он позволил длиться. Кусты вокруг пруда стоит подстричь, цветочные клумбы проверить на наличие вредителей. Все это можно было бы сделать щелчком пальцев, но Хенг любил копаться в земле. Забраться в пруд, чтобы заново заняться лотосами — это он оставил на десерт. Хенг игнорирует шаги по тропе, не оборачивается, хоть прекрасно чувствует на себе взгляд Фэя. — Мы можем поговорить? Прошло… — Не говори мне, сколько прошло, это не имеет смысла. Ты сам это знаешь. Можешь помочь с садом, а если нет — лучше уйди. — Ты не хочешь узнать, как у них дела? Хенг всё же оборачивается. В его взгляде свинцовая тяжесть, разлитая медью в тон волос. Хань Фэй принимает её с достоинством, просто смотрит в ответ. Стоит тут, в проклятом костюме, только из реальности… Хенг выпрямляется, глубоко вдыхая. От цветов пахнет свежестью и чем-то яблочным: красные пионы цветут буквально в паре метров. Но от Фэя тянет сандалом и мускусом. Хенг коротко проходится языком по губам. Этот аромат перебивает всё, а не вдыхал его бессмертный довольно давно. Он отрезал себя от всех миров, от Хань Фэя, от собственных мыслей. Посвятил себя саду. Такому же бессмысленному занятию в вечной жизни, как и всё остальное. Хенг бросает секатор на траву, стягивая с рук перчатки (в которых тоже нет смысла — даже если он себе отчекрыжит палец, тот вырастет заново, стоит лишь захотеть). — Ты ведь знаешь, что если бы не ты, я бы посвятил свою вечность поиску того, как её закончить? Сдохнуть — вот моя великая цель. Но в жизни есть ты. И только потому, что ты в ней есть, я тут и стою. Хань Фэй кивает, расстегивая пуговицу на пиджаке, глухо добавляет «знаю». В этих словах нет жестокости, это просто правда. Фэй добавляет: — А ты знаешь, что если бы не ты, то я бы проводил свою вечность в горах. Или где-то еще. В глубокой медитации. Как в единственном эквиваленте смерти для бессмертных. К чему это? Хенг пожимает плечами, наконец-то выбираясь из своих кустов. В какой-то момент Фэй подает ему руку, и хоть в этом нет нужды, Хенг пользуется помощью. Чтобы руку эту и не отпустить. — Просто решил напомнить. Себе и тебе. Но о Бочжанях я пока говорить не собираюсь. Фэй вскидывает брови: — Бочжанях? — Что? Это экономит слова. Или мне выговаривать всё это дерьмо? Да, мне интересно, как там поживают младший и старший Ибо, младший и старший Чжань. Говорить о них не хочу и знать не хочу, потому что ещё злюсь. На всё и сразу. И хочу есть. Фэй притягивает к себе мужа коротким рывком, соломенная шляпа слетает с медных волос, но Хенг не против. Он поддается, обнимая в ответ, утыкается носом в чужую шею, вдыхая глубоко и долго. Немного подмывает снова сорваться, саднит в горле и жжется в глазах, но Хенг только вжимается в мужа теснее. Тот шепчет где-то у уха: — Одного Ибо занесло в Шаолинь… — М-м. — А другого Ибо занесло в… — Неинтересно. — М-м. А про Чжаня? Старшего? Младшего? Хенг вскидывает голову, чтобы заглянуть в глаза Фэя, переходит на шепот: — Я знаю, что для тебя всё это не легче, просто иначе. Но всё ещё не могу понять — как это работает? Или ты скрываешь от меня свои нервные срывы на протяжении всех этих лет? Парочку я видел, но тогда, правда, рушились города и лились реки крови… Хань Фэй усмехается едва заметно, свободной рукой поглаживает Хенга по щеке, убирает прядь за ухо. Сколько раз он уже делал подобные жесты? Не счесть и слава Небу. Он наклоняется, коротко целуя Хенга в губы. На вкус — цветочная вода с медом. — Ты. Ты — мой способ переживать боль. Каждый твой срыв, каждая твоя слеза и твой крик — всё это тоже моё. Я просто не умею это…выплескивать. А ты делаешь так за нас двоих. И только благодаря тебе и тому, что ты делаешь, я и держусь. Без этого я бы сломался. Не помнишь, каким я был до знакомства с тобой, м? Хенг качает головой. Разве была какая-то там жизнь до встречи с Хань Фэем? Да, что-то было… но с первой минуты, как они встретились и начали орать друг на друга, словно женаты пару десятков лет, началась та жизнь, что длится… и длится. — Мне не кажется, что у меня был шанс узнать, каков ты без моего на тебя влияния, Фэй-гэ. — Справедливо. Тогда… тебе придется просто мне поверить. Без тебя меня бы и не было. — Это работает в обе стороны. Хань Фэй чуть кивает, затем прижимается губами к чужому лбу. Хенг прикрывает глаза. Тепло. Тихо выдохнув, и снова зарывшись в чужую шею носом, бессмертный бурчит: — Так… как Ибо занесло в Шаолинь?.. И, дай угадаю… это старшего занесло? — Мгм. — Его карма поражает воображение, у младшего все, вроде, не так плохо с ней… а что на ужин? — И не говори… на ужин… твой любимый острый тофу. — Фэй-гэ. — М-м? — Ты лучший. Хань Фэй выдает тихий смешок, затем получает поцелуй, который перетечет в нечто куда более серьезное, стоит лишь добраться до дома. Мир внутри и вне миров стал больше, расширив свои владения на пространство вокруг их логова. И в нём даже завёлся черный, лоснящийся кот, которого Хенг назвал Чэньцин. О шляпе бессмертный конечно же забыл, и та, возможно, обидевшись, исчезла. х х х

Новая реальность I

На подъезде к Пекину Если бы Сяо Чжань был рядом, он бы посмотрел на Ибо своим фирменным взглядом «я подозреваю в тебе придурка» и отчитал менторским тоном (в такие моменты Ибо всегда хотелось заткнуть его самым действенным способом — рот в рот, правда, Чжань такие порывы не ценил). Но проблема как раз в том и заключается, что Сяо Чжаня рядом нет. Ван Ибо твердо решил строить новое «долго и счастливо», изучил положение дел (добыв досье на себя же), и понял, что денег у него на это «долго и счастливо» действительно нет. Да, с милым рай и в шалаше, но, честно говоря, это всё какие-то западные приблуды. Материальный достаток — важный столп в жизни, на котором можно вертеться со своей любовью как угодно. Без него вертеться особо не на что, несколько безрадостно и никогда не про свободу. У каждого, безусловно, планки разные. Кому-то и шалаш — предел всех нужд, но Ибо знает себя. И вряд ли Чжань, проживая какую угодно жизнь, унял свои амбиции. Не нужно делать из денег культ, но и без них мало что получится. Особенно в Китае, окей? Так что, когда до Ван Ибо дошло, что проворачивает их Мастер… он, особо, не колебался. Да, в каком-то смысле это вне закона. Ладно, это ограбление. Но ограбление награбленного. Что-то вроде Робин Гуда? Схема проста, как и все гениальное: шаолиньских боевых мастеров часто приглашают устроить шоу за хорошие деньги на всяких закрытых (иногда не очень) мероприятиях. Зачастую на таких мероприятиях богатые мира сего хвастаются тем, чем хвастаться в открытую нельзя: согласитесь, какое удовольствие заиметь коллекцию каких-нибудь ваз династии Хань, но не иметь возможности об этом говорить и выпендриваться? Херня полная. Просто чахнуть над своими богатствами, даже ни разу не сфоткав в сеть?! (в последнем случае на помощь приходят специально разработанные для богатых приложения, что-то вроде инстаграма для избранных). В общем, такие себе вечеринки, на которых (буквально и не очень) меряются размерами своих достоинств. И пока шаолиньские боевые мастера устраивают шоу, другая часть тех самых мастеров… тырит. Вазы, камни, слитки. Всё, что лежит не так или так. Ведь, традиционно многие из таких вечеров проходят в доме кого-нибудь из толстосумов. Красота и цвет социализма… навариться на этом можно хорошо, конечно, не так архи хорошо, если бы шаолиньские ребята занялись кибербезопасностью, но тоже прилично. При этом риск — минимальный. Быть ограбленным — позорно, заявить об этом нельзя. Так что за всю историю этих «операций», на шаолинскую банду никто не заявлял ни грязно, ни через структуры. Порой потерпевшие даже натравливали их на конкурентов, советуя это «шоу» друзьям. В общем-то, в какой-то момент Ван Ибо обнаруживает себя на заднем сиденье минивэна Chery Karry, в обществе Цзытао, Исюаня и еще парочки ребят, имена которых прежний он наверняка знал, но сейчас Ибо вспомнить их не может. Тао вслух повторяет все пункты плана, которые они разрабатывали совместно с мастером несколько недель. Ибо слушает внимательно, и только сейчас подмечает деталь: это закрытая вечеринка yuehua entertainment. В груди теплится нечто вроде надежды. Улыбку Ибо окружающие считывают, как предвкушение первого дела и наживы. А сам Ибо практически уверен — Случай на его стороне. Да, последний месяц он каждый день выходил за территорию Шаолинь, чтобы побайдить Сяо Чжаня — оказалось, что таких «Сяо Чжаней» по миру очень много и того единственного искать было очень сложно (видимо, в этой реальности Чжань даже не стал вести свои влоги о книгах и пробежках, что за?); он находил номера и звонил на все, уверенный, что сразу же узнает голос. Но тот самый голос всё никак не звучал. Даже сейчас, всего пару минут назад, он набирал очередную комбинацию цифр из реестра слитой базы (скорее всего для рекламных агентств), но трубку не взяли. Тао хлопает его по плечу, затем сжимает, возвращая в реальность: — Ибо-о! Что хочешь купить, когда получишь свою долю?! Ван Ибо снова расплывается в улыбке. В голове крутится «хочу остров, чтобы съебаться от всего мира и зажить там с гэ», но вместо этого говорит довольно предсказуемый ответ: — Мотоцикл. Парни поддерживают его, кто-то восхищается тем фактом, что вопреки жуткой аварии, Ибо все ещё мечтает и о скорости, и о дороге в целом. Как узнал сам Ибо — он никак не был связан с людьми в машине. Он возвращался из Лояна в Шаолинь, его подвозила попутка. Весьма неудачная, как оказалось. Ибо старался не циклиться ни на «чужой-своей» жизни, ни на самом факте аварии. Весь он был сосредоточен только на том, что будет дальше. Раз ему выпал второй шанс, во всех смыслах, надо его не проебать. Через двадцать минут минивэн наконец-то въезжает в Пекин. Платье Сюин идеально сочеталось с костюмом Сяо Чжаня. Это не подметил только ленивый. Тон в тон, рука в руке. Чжань, подающий Сюин бокал с подноса, сама Сюин, смахивающая несуществующие пылинки с плеча своего друга. Лучший агент по работе с айдолами и главный звукорежиссер. Если бы кто-то приказал музыкантам заткнуться и все замерли, можно было бы услышать, как скрипят зубами окружающие. Со стороны казалось, что эта красивая пара наверняка говорит о каких-то, знаете, успешных и крутых вещах. Может, обсуждают какие-нибудь выходные с именитыми продюсерами, или покупку новой машины, а может — кто-то из них даже приглашен на камерный вечерок с BTS? Да что угодно. Кроме правды. Сяо Чжань делает мелкий глоток шипучки и чуть наклоняется к подруге: — У моей… м-м предыдущей бывшей было такое белье, я тебе покажу. Она надевала, чтобы не натирало. Тебе сильно больно? Улыбка Сюин тает в бокале, который она выпивает одним махом, а затем шепчет: — Надо худеть, а не белье покупать. Но это всё строение… гребаные ляхи. Может, уже снять кого-то, чтобы свинтить с вечера… если не получится, то уходим вместе через часик? Ты кого-то заприметил? Чёрт, везде только такие смутно знакомые лица… никакой свежей крови? Что там по программе? Сяо Чжань вытаскивает из внутреннего кармана пиджака смартфон и листает приглашение. Выступления многообещающего молодняка позади, мальчиков и девочек уже напаивают и обещают золотые горы, известность масштаба EXO и прочий стандартный набор. Позади выступление с классической музыкой от японских друзей, сейчас же просто играет ненавязчивый джаз. Чжань листает дальше, смотрит на время, понимая, что листнул далеко. Алкоголь уже немного выбивает из колеи, Чжань фокусируется: — Через… минут пятнадцать… нас ожидает шоу от… шаолиньских мастеров! Должно быть очень… — Сяо Чжань. Избегаешь меня? Ван Ливэй возникает перед Чжанем во всем великолепии своего темного костюма от Hugo Boss, с граненым стаканом виски, и легким перегаром, который пробивается сквозь душные нотки Wonderwood. А ведь вечер только начался. У господина Вана явно была тяжелая неделя, раз он набрался и пошел в наступление так быстро. Сюин делает шажок в сторону, чтобы поймать очередной поднос и взять бокальчик. Чжань вежливо улыбается, чуть опускает взгляд. Со стороны это может показаться кокетливым смущением. На самом деле Чжань мысленно отчитывает себя за то, что расслабился и выпил уже не один бокал, а целых три. Звукорежиссер концентрируется на кольце Ван Ливэя, затем смотрит в его глаза: — Добрый вечер. Нет, с чего бы? Просто еще не столкнулись. Нравится вечер? Сюин говорит… — Не столкнулись, потому что взглядом ты меня не искал? Ван Ливэй сейчас игнорирует все, и пахнет это неприятностями. Чжань извиняется перед Сюин и кивает «старому другу» на выход из главного зала. Избегать не получится, но можно попробовать протрезветь и расставить все… акценты в их отношениях на места. Не устраивать сцен прилюдно. Напомнить и о браке, и о детях, извиниться, что там еще можно сделать… Чжань планировал выйти куда-то на воздух, на худой конец — добраться до туалетов, если там никого нет. Но Ван Ливэй втаскивает его на главную кухню, оттуда — тащит по коридорам, кажется, к подсобкам. До Чжаня медленно, но верно доходит, что парфюм от Wonderwood очень силен, и если через него пробивается перегар… Ван Ливэй пьян до кондиции неразумного животного. Эта мысль должна отрезвить, особенно, когда Чжаня вбивает спиной в стену. Тут тихо. Коридор белый. Ведет куда — неизвестно. Квадраты потолочных светильников окрашивают все в холодные тона, какая-то из ламп мигает, заставляя подсознательно нервничать еще больше. Чжань старается вести себя разумно и плавно. Пока что ничего не говорит. Ван Ливэй уже потерял где-то свой стакан, ворот рубашки расстегнут, а галстук надо бы поправить. Он тяжело дышит, смотря на Чжаня сверху вниз. Рост ему позволяет. Чжань не к месту вспоминает, как они любили играть в баскетбол. Всего года два назад. До того, как Ван Ливэй впервые попробовал протолкнуть свой язык в его глотку. По пьяни, конечно же. Но что такое действия и слова по пьяни, как не скрытые желания, густо замешанные на запрете и страхе? Чжань пытается оценить свои и чужие силы, если думать о самом плохом сценарии. Плюс в том, что Ливэй куда пьянее. Минус в том, что тот в три раза больше. И точно знает, чего хочет. Чжань морщится, когда чужие пальцы сдавливают его челюсть. Ван Ливэй хрипит, лицо обдает жаром и маслянистым, мясным запахом: — Может, если ты наконец-то мне дашь, то из моей головы выебешься, а? Ты же уже свободен… это не будет изменой. Просто трах, а? Чжань отворачивает голову, но его возвращают на место. Чужое колено уже вдавлено между ног, те пришлось расставить. В меру начать паниковать, но Чжань отчего-то спокоен. Он почему-то уверен, что Ван Ливэй все равно не перейдет черту, хоть все происходящее говорит об обратном. Чжань старается поймать чужой взгляд, но тот скользит по его лицу, не фокусируясь ни на чем, словно Ливэй действительно не понимает, что делает и где находится. Чжань предпринимает попытку разъяснить: — Это не будет изменой для меня, потому что я свободен. А ты женат, Ван Ливэй. Эй, приди в себя? Что ты делаешь? Ты выпил лиш… блядь! Сначала Чжань не понимает, что происходит. Вспышка боли расцветает у изгиба шеи, жжется и пульсирует, пока чужие зубы впиваются, чуть ли не в попытке прокусить до вены. Это трезвит похлеще остального. Чжань взбрыкивает, старается врезать между ног, в голове хаотично крутятся какие-то тупые мысли про самооборону, но чем больше Чжань пытается вырваться, тем сильнее на него напирают. У Ван Ливэя бычья шея, короткий ежик волос, за который нельзя схватиться, широченная спина и, видимо, опыт в том, чтобы хорошенько удерживать несговорчивых людей… в этом человеке нет ничего от того, кого знал Чжань. И в данную секунду он понимает это абсолютно точно. Но, кажется, поздно. Всё становится многим хуже в тот момент, когда его вмазывают всё в ту же стену, но лицом. Бьют сначала по одной щиколотке, затем по другой, чтобы ноги расставили шире, пока рука крепко удерживает за шею, вдавливая щекой в шершавую поверхность. Хаос мыслей всё тупее и тупее, начиная с риторического «что вообще происходит?», заканчивая нелепыми попытками достать до Ливэя руками. Чжань не считал себя тем, кто не может за себя постоять, но фокус в том, что никогда прежде не сталкиваясь с насилием даже гипотетически, он просто не понимает, что делать и как, чтобы это было эффективным. Часть него находится в онемении, не осознавая происходящее до конца. Попытки вырваться не прекращаются, Чжань говорит вслух: «Что ты, блядь, делаешь?». Он говорит громко, в какой-то момент он даже орёт, но в ответ его тянут за волосы и снова вбивают в стену. Кажется, что ещё с большим рвением. Вспышка осознания: пьяному Ливэю нравится его сопротивление. Видимо, это то, что он никогда не получал от своей кроткой жены. Чжань почему-то вспоминает её лицо. Гнева становится всё больше и больше, в какой-то момент рука Ливэя оказывается в доступности, он совсем немного теряет хватку, ведь ловит кайф от того, как трётся о чужой зад. Чжань чувствует эту твердую плоть сквозь ткань брюк. Мелькает дебильная мысль, что член там уж не такой, каким можно похвастать. Чжань кусает чужую руку, сжимает челюсть с силой. Но затем… все исчезает. И давление, и рука. — Я тебя, сука, кастрирую прямо сейчас. Какая знакомая рожа, здравствуй! Этот голос явно не принадлежит Ливэю, это мог бы сказать сам Чжань, но он слишком занят тем, чтобы привести дыхание в порядок и вообще осознать происходящее. Первое, что он замечает, это пластмассовая маска Джокера на полу. Затем — Ливэя повалили на пол, на нём сидит какой-то парень смачно вбивает кулак в его рожу. Чжань хрипнет, но все же пытается «навести порядок»: — Эй, эй! Хватит! Хватит, ты его… Парень оборачивается. Чжаню чудится какой-то щелчок. То ли извне, то ли изнутри. У парня слишком знакомое лицо. Он встает, игнорируя стоны Ван Ливэя: у того кровь течет из носа, да и в целом из лица сделан мякиш. Он все трогает и трогает его, воя, повернувшись набок. Чжаня это мало интересует. Он разучился моргать, разучился дышать. Парень оказывается к нему совсем близко. Он словно что-то ищет в его глазах. Чжань слышит «помнишь?». — Ты… Доносится топот, кто-то бежит. По коридору разносится: «Ван Ибо!». Парень перед ним не реагирует. «Придурок! Ты сорвал маску?! Ты дебил?! Погнали! Бля, что за хуйню ты устроил?! Уходим! Быстрее!» Кто-то дергает парня перед Чжанем, его, кажется, собираются увести? Чжань хватает его за предплечье. Ибо отводит глаза всего на секунду, Чжань пытается понять, что он ляпает, но это какой-то диалект. В следующий момент парень снова оказывается слишком близко и Чжань опять прижат к стене. Что за дивный вечерок, а? Только в этот раз он почему-то совсем не против. Давление мягкое, парень шепчет у губ в какой-то легкой панике, всё повторяет и повторяет: — Ты в порядке? Да? Порядок? Он успел тебя поцеловать? Скажи? Он целовал? Чжань наконец-то моргает, ощущая себя словно под наркотой. Может, так и есть? Он отрицательно мотает головой. Его губы ловят в короткий поцелуй, прежде чем отступить. Парень произносит «Ван Ибо». Шепчет у уха «ещё вспомнишь», прежде чем убежать. В коридоре остаются только дурацкая пластмассовая маска Джокера, Ван Ливэй с перебитым носом, и охреневший Сяо Чжань, который совершенно не знает, что со всем этим делать, зато точно знает — этого парня он уже где-то видел.