Аксиома параллельности

Многие люди готовы вечно страдать (как «несчастный»), чтобы не страдать один раз (как «мужественный», т.е. «решительный»). — Мераб Мамардашвили

х х х

В мирах между мирами, там, куда добраться никто и никогда не сможет, там, где очутиться может каждый, всегда стремится в бесконечность древнейший ствол бамбука

Страх темноты, — никтофобия, — один из самых распространённых страхов среди всего человечества. Будь то ребенок или взрослый, это то, что заставляет внутренности сжаться, мысли — забиться раненными пташками в несчастной черепной коробке, в то время как тело цепенеет от испытываемого ужаса, пока сердце бьется так часто, что ещё чуть-чуть и лопнет. Многие трактуют этот страх с точки зрения «боязни неизвестности», не всегда вдумываясь в то, что это значит на самом деле. Ведь… что такое неизвестность, как не смерть? Темнота и смерть связаны тесно. Темнота и смерть почти что одно и то же. Ван Ибо боится темноты. Дело ли тут в эмоциональной чувствительности или впечатлительности, в том, что во тьме никогда не происходило ничего хорошего (мама всегда уходила, как только становилось темно, и Ибо оставался один), в какой-то глубокой врожденной ранимости, которую Ибо старается спрятать, или в генетике предков (с тьмой боролись испокон веков), не имеет никакого значения. Особенно сейчас. Когда Ибо находится в кромешной темноте. И в каком-то смысле… мёртв. Так ведь? Он выпил ту красную жижу из бутылька. Сяо Чжань обнял крепче, его губы коснулись ближе к виску, затем и макушки. Они уснули. Чтобы проснуться в другой реальности и найти друг друга заново. Прожить жизнь, которую у них чуть было не украли. Но что это? Их обманули? На самом деле они, словно те набившие оскомину персонажи старых пьес, погибли? И больше никогда не… — Кто здесь? До этого момента Ибо не чувствовал своё тело, но сейчас — встрепенулся всем своим существом. Ощущения постепенно возвращаются к нему. Нечто холодное и мглистое под ним, словно земля; в это можно зарыться пальцами и он поступает так, жадно впитывая саму возможность тактильности. Ван Ибо вдыхает поглубже. Запахи — влажные, густые; так пахнет вода, которую лишили движения. Если всё же… что-то возвращается к нему… Возможно… вернётся и свет? Голос звучит снова, в этот раз Ибо может смекнуть — тот слышен откуда-то слева. Он совсем тихий, словно детский. Голос повторяет «кто здесь?». Ибо не знает, стоит ли ему отвечать, но, кажется, вопрошающему не менее страшно. — Я тут. Ты… можешь идти на голос? Я ничего не сделаю. Мне самому очень страшно. Так… темно. Ибо начинает слышать больше. Осторожное хлюпанье, короткие и частые вдохи, которые замирают в ломаном ритме. Всё ближе и ближе. В какой-то момент слышится «ой», влажной возни становится всё больше и кто-то… падает на Ибо. Тот рефлекторно обнимает его. Это не так уж трудно — тельце щуплое, совсем маленькое. Ребенок? Судя по голосу — мальчишка. Хлюпанье грязи смешивается с откровенным всхлипыванием. К Ван Ибо жмутся и тот обнимает крепче: — Тише… тише. Ты не один здесь. Больше не один. Мы… где мы? Мальчишка не отвечает. Он и не знает, где он и в ком пытается найти защиту. Тьма все ещё здесь, держать глаза открытыми не имеет никакого смысла. Мальчишка срывается в рыдание и все, что может Ибо, обнимать и неуверенно поглаживать по спине. Странно, но каким-то образом… его уже не так сильно волнует эта темнота. Может, это такая новая реальность? В которой так… темно. Или он — слепой? — Ты тоже ничего не видишь же, да? — Темно-темно-темно-темно… Ибо решает не акцентировать внимание на очевидном, но позволяет себе искорку радости — не слепой. Уже неплохо, верно? Одно дело — темнота снаружи. Совсем другое — вечная темнота изнутри. Ибо предпринимает попытку переключить ребенка, как только его рыдания начинают стихать: — Хей… как тебя зовут? Мальчишка молчит, шмыгает носом. Постепенно успокаивается окончательно. И затем совсем тихонько шепчет где-то у шеи: — Меня зовут… Ибо. Ван Ибо. В этот момент мальчишка впервые в своей жизни слышит матерное слово и не знает, что оно значит. Но ему всё равно. Главное, что он больше не один в этом бездонном мраке. Темнота — половина беды. Ибо переносил её с трудом, но сейчас, когда тебя за руку держит мальчишка, которому явно страшнее (и он имеет на это право, в отличие от взрослого Ван Ибо, как тот говорит сам себе), свой собственный страх понемногу отступает. Ибо даже кажется, что и тьма вместе с ней, ведь он уже различает хоть что-то в пространстве вокруг и это даёт ему понять: они посреди бамбуковой рощи. Ничего не меняется ни спустя сто шагов, ни спустя двести. Ибо попросил мальчишку считать их шаги вслух, чтобы отвлекся. Его перестало трясти где-то на семьдесят третьем. Ибо старается не смотреть на него часто, потому что даже в неясных силуэтах… он легко узнает себя. Ведь это он и есть. Видимо, он должен был переродиться в этом теле, но что-то пошло не так. Ибо не может даже предположить, где они оказались. Могло пройти пару часов, а могло и дней. Усталость не чувствуется, но это про тело… морально — уже почти что невыносимо. Голые ступни утопают в грязи, он плохо может различить на себе одежду, но спасибо, что та хоть есть. На мальчишке нечто вроде белого халата, так что с каждым новым «часом», Ибо все легче его «видеть» светлым пятном за собой. Он наконец-то останавливается и поворачивается к нему. Ему не хочется этого говорить, но, судя по всему, они застряли здесь. — Давай… передохнем. Ты устал? Мальчик отрицательно мотает головой и только сильнее сжимает чужую ладонь. Ибо кивает сам себе. Он бы тоже предпочел блуждать до последнего, лишь бы выйти хоть куда-то, но… это пока бесполезно. Нужно подумать. Ибо утягивает мальчишку за собой под очередной бамбуковый ствол. Те тут всех размеров в плане толщины, но вот высоту понять невозможно — стволы уходят в темно-серую мглу, всё выше и выше, и конца не видно. Мальчик слушается, прижимается к его боку, уже двумя руками держит за ладонь. Ибо нужно его разговорить, чтобы понять хоть что-то. Он не знает, как подступиться, чтобы не сделать хуже. Но решается: — А-Бо… можно называть тебя А-Бо? Мальчишка кивает. Принимается играться с чужими пальцами. Ибо коротко прочищает горло и продолжает, внутренне морщась (ответ знать даже страшнее, чем блуждать по этой чернильной мгле вокруг): — Сколько тебе лет? Мальчишка вскидывает голову и показывает открытую ладонь. Пять. Ему пять лет. Ибо старается об этом не думать. В мире много несправедливости, верно. Много ужасных вещей. — А-Бо… что ты помнишь до того, как здесь… оказался? Мальчик сначала мотает головой, затем смотрит на Ибо, перестав терзать его пальцы. Он шепчет: — Маму. А ты? Откуда ты? Ибо не знает, как объяснить, да и смысл. Он просто говорит «из другого мира», и ведь не врёт. Мальчишка кивает, будто бы это в порядке вещей. Ибо не знает, какой еще информации можно добиться, какой вопрос задать. Выхода он не видит тоже. Глубоко вздохнув, он откидывается затылком на ствол бамбука и смотрит на его бесконечность. Это не дело. Совсем не дело. — Твоё имя… не сказал. Как твоё имя? Ибо ухмыляется краем рта. Наверное, ребенок не воспримет, если он назовется его же именем. Может, даже обидится, решив, что его передразнивают. Ибо прочищает горло и говорит: — Меня зовут… м-м. Хах. Меня зовут Сяо Чжань. Так вот меня зовут… блин. Безысходность подбирается всё ближе, почти что овладевает сознанием, вгоняя в панику и в какое-то тупое оцепенение одновременно. Ибо трёт лицо, пытаясь радоваться, что то у него есть. Всегда может быть хуже, всегда может быть… Мальчишка неожиданно подается ближе. Тот тоже должен был привыкнуть к тьме и различать все эти блеклые силуэты/очертания. Он опускает свои ладошки на лицо Ибо и начинает его хорошенько прощупывать. Ибо не пытается его остановить, пусть делает, что хочет, лишь бы не ревел. Мальчишка останавливается так же внезапно, как и начал. Кажется, смотрит на Ибо сурово. А затем припечатывает: — Врёшь. Ты не гэгэ. Паника накатывает с новой силой. Ибо уже и не дышит, не слышит, зрение гаснет тоже. Но так только кажется. На самом деле он смотрит на мальчишку, который не отводит взгляда в ответ. Ибо хрипло шепчет: — Ты… знаешь Чжань-гэ? Что… что с ним? — Он читает мне сказки. По выходным. Как и всем детям, но мне на одну больше. У Ван Ибо очень хреновое предчувствие. Мальчишка продолжает: — Он сказал, что придёт ещё. Он всегда приходит… но в прошлый раз не пришёл. Лучше бы ты был им. Ван Ибо не может не согласиться. Ему становится дурно. Что за реальность их ждёт? И ждёт ли всё ещё? Если он здесь — где Чжань? Мальчишка снова берёт его ладонь в плен. Сжимает указательный палец, затем средний. Тихо бормочет: — Он так и не рассказал… сказку. Там был принц и его друг… тоже мальчик, но тот мог превращаться в дракона и… Закончить мальчишке не даёт внезапный, пронзительный свист. Он несётся на них мощным потоком ветра, заставляя стволы вокруг гнуться. Ибо рефлекторно тянет мальчишку на себя и обнимает, позволяя прятаться лицом в шею. Ветер набирает силу, свист превращается в вой бамбуковой рощи. Ибо жмурится. Всё проходит и это пройдёт, всё проходит… Ибо открывает глаза синхронно с писком мальчишки у самого уха и утробным, звериным рёвом, пробирающим до самых костей. Что бы…или кто бы это ни был… надо бежать. Никогде, за пару дней (в человеческом понимании) до встречи в «У Утёса Хребта» Бессмертные не нуждаются во сне в обычном понимании. Они спят, чтобы дать своему телу передышку, но само состояние скорее схоже с трансом, чем со сном. Бессмертные могут контролировать каждую частичку своего тела, если пожелают, бесконтрольность грёз — невиданная роскошь. Но Хань Фэю нравится эта иллюзия покоя, особенно если та — одна на двоих. В таком состоянии лишь поистине сильнейшая угроза либо же Созыв могут пробудить бессмертных. Но, как оказалось, на это способен и откровенный, охрененно громкий на всех уровнях, искренний мат одной упрямой и безгранично светлой души… Хань Фэй просыпается, потому что сквозь транс он услышал, что он козёл, хренов пердун и бледнолицый ублюдок, и если тот не появится, Ван Ибо срубит весь этот ебучий бамбук голыми руками и засунет ему… в общем. Хань Фэй косится на Хенга. Тот ушел в целительный транс пару дней назад, так что достать его оттуда не может даже сам Фэй, но вопреки этому Хенг немного хмурится. Фэй задумчиво проводит кончиком пальца по морщинке между его бровей. Наклоняется, целуя в волосы, и видит, как тело Хенга расслабляется по новой. Хань Фэй заправляет медную прядь за чужое ухо и садится в постели. В голове все еще отголоски крика Ван Ибо. Очень интересно. Но разбираться с тем, почему у того получилось, можно и позже. Сейчас нужно понять — что вообще происходит? Бессмертный хмурится, пока одевается (спортивки, футболка, олимпийка, ну и меч бы не забыть). Целует Хенга ещё раз, прежде чем выйти из спальни. Он прокручивает зов Ибо в голове, и единственная зацепка в нём — бамбук. Если Хань Фэй правильно понимает… такое отчаяние, с бамбуком в антураже, может вызвать лишь одно место во Вселенной. Встав лицом к пруду, Хань Фэй глубоко вдыхает, а в следующую секунду резко рассекает воздух перед собой мечом. В пространстве, вслед за острием, образуется рваная рана, светится золотом. Хань Фэй растягивает её свободной рукой и пролезает внутрь, чтобы ступить в грязь Бамбуковой Тиши. Отвратное место. Самое отвратное на свете место. Самое мёртвое из всех мёртвых мест. Нет никого, кто был бы рад тут оказаться, никого, для кого это измерение было бы домом. Кроме лишь одних существ, чье племя было сослано сюда множество тысяч лет назад. Встреча с ними предвещает лишь мучения в вечности, ведь «умереть» тут невозможно. Они будут гонять тебя по Бамбуковой Тиши и питаться твоим страхом, который будет длиться и длиться, потому что у этой охоты нет конечной цели. Башэ. Честно говоря, Ван Ибо не знал, что способен на это, но время ли сейчас удивляться? Никак нет. Каким образом он взобрался с мальчишкой на спине на хренов бамбук — история умалчивает, — но самое главное, что забрался. Огромная змея, покрытая то чешуей, то мехом, оплетала толстый ствол, всё пытаясь до них добраться. Она изучала добычу кровавыми глазами-щелями, словно наполненными лавой. Ибо упорно карабкался вверх, повторяя, чтобы мальчишка держался крепче. Он понимает, что они не «умрут», но, судя по всему, есть вещи и похуже смерти. Между повторяющимся «не смей разжимать руки», он умудрялся орать на бессмертных, которых знал, обзывал весь мир, всех богов, которых только мог вспомнить, и почему-то своего старого соперника по мото-треку из прошлой жизни. Змея, как и бамбук, казались бесконечными. Первая развлекалась, ведь явно могла достичь своей цели за один рывок. Ибо сцепливает зубы и снова карабкается ввысь. Неизвестно как долго это продлилось бы, но тут он чётко слышит хлопок и косится вниз. Разглядеть трудно, но он видит… свет. Что-то внизу светится платиной. А затем… Раздается шипящий вой, словно опрокинули огромную сковороду с маслом, всё это вновь перерастает в гул, а из него в рёв. Змея взвивается всем телом, сжимая бамбук в предсмертной агонии, тот трещит, но не ломается. Всё стихло. Ибо тяжело дышит, смотря вниз. Только его сбитое, до ломоты в ребрах, дыхание и разрезает эту вернувшуюся тишину. Мальчишка всё так же крепко вжимается в него, обхватив шею. Чешуйчато-меховое тело начинает постепенно исчезать, словно его и не было, лава угасает в прорезях глаз. Снизу доносится знакомый голос: «Падай, я поймаю вас». Ван Ибо громко фыркает. Он начинает медленно сползать вниз, повторяя для мальчишки «всё хорошо» и «нас спасли». Первая хорошая новость за время нового существования, будь оно неладно. Пыхтя, Ибо подбирается к земле всё ближе и громко выдает: — Когда ты говорил, что мы ещё увидимся, я не думал, что это будет так. Хань Фэй позволяет себе едва заметную усмешку и первым делом снимает с чужой спины мальчишку. Взглянув на него, он сразу же узнает в этом заплаканном личике Ван Ибо. Мальчик уже перешел из стадии страха в стадию «дуюсь и отрицаю», так что пытается вырваться из хватки бессмертного. Тот аккуратно опускает ребенка, который тут же обнимает Ван Ибо за ногу и прячется за ним. — Если перестанешь бояться окончательно, для тебя станет куда светлее. Бамбуковая Тишь питается страхом, существует благодаря страху и, наверное, самое мерзотное наказание из всех… осторожно. Ван Ибо морщится. Картинка сейчас — просто загляденье. Хань Фэй идёт впереди, его меч в ножнах — палка-поводырь для Ибо, руку которого все сжимает мальчишка. Бессмертный сказал, что отведет их к Водной Глади, откуда уже сможет перекинуть «на ваши пути». Чем ближе они к пункту назначения, тем сильнее пахнет затхлой водой, но Ибо уже почти что привык. Мальчишка сзади плетётся всё более неуверенно, наверняка задумался о своей судьбе, но выбирая между одиночным скитанием по недружелюбной темноте с монстрами, и прогулкой с двумя странными мужчинами, он выбирает последнее. Ибо не должны заботить все эти сложные вопросы мироздания. Он повторяет себе это уже в раз десятый, но в итоге останавливается, заставляя Фэя обернуться. Ибо оборачивается на мальчишку, затем снова смотрит на бессмертного: — Что с ним будет? Фэй смотрит за спину Ван Ибо, мальчишка снова прячется за ним. Бессмертный переводит взгляд на Ибо, говорит спокойно после паузы: — Он пойдет дальше. Его страх затянул вас сюда, потому что в момент гибели, он испытывал животный ужас. Душа еще совсем чистая, она резонирует со всеми потоками. Если бы не было тебя, вспышка страха сменилась его будущей жизнью, но так как возник ты, всё спуталось… но я отведу его дальше. Не беспокойся. Ван Ибо не может не беспокоиться, но кивает, готовый продолжить путь. Он коротко оборачивается на мальчика и шепчет «ему можно доверять». Мальчик кивает в ответ, но теперь держит Ибо за ладонь двумя руками. Позже, когда Хань Фэй прорежет пространство мечом и кивнет Ибо на выход, тот обнимет мальчишку крепко-крепко, почему-то извинится, хоть вины его нет ни в чём, и даже рывком приобнимет бессмертного. Когда прорезь между мирами затянется, Фэй переведет взгляд на мальчика. Тот понимает, что прятаться ему уже не за кого, и как бы страшно ни было, он будет держать голову прямо. Хань Фэй присядет перед ним, чтобы заглянуть в глаза на одном уровне. Медленно протянет кончики указательного и средних пальцев к его лбу. Коснётся едва ощутимо. Мальчишка медленно моргнет, затем его тело обмякнет, подхваченное бессмертным. Хань Фэй заберёт его домой. Новая реальность II, в которой всё не так однозначно Грудная клетка горит раскалённым железом. Сяо Чжань не может сделать ни вдоха, ни выдоха. Словно внутри него кислотой растекется отрава, а рот — забит песком. Только что он закрывал глаза, лежа в постели, его тело обвивали руки, надежнее которых нет ничего на свете. Сейчас — он один. Сейчас — он сдаёт в борьбе. Ещё немного и мгла наступит навечно, но… в голове калейдоскопом проносятся кадры, которые он никогда не жил, но которые чувствует так, словно был там. Он ничего не может разобрать, зато воздух… воздух врывается в его тело мощным потоком заново. Сяо Чжань выныривает из бурых вод Янцзы. Всё, что он есть сейчас — титаническое, древнейшее желание выжить. Он не осознает, как добирается до берега. Ползет по песку, пока хватает сил, воды уже не заберут его снова. Чжань перекатывается на спину и жмурится, дыша надсадно, тяжело и часто. В прошлый раз, когда он оказался в другой реальности, о том, кто он и что происходит, приходилось узнавать самому. Сейчас всё иначе. Воспоминания нападают на него, не дав окончательно прийти в себя. Но и прошлый опыт никуда не исчезает. Чжань просит себя вслух «притормози», голова сейчас расколется, но никакие мольбы не помогают. Сяо Чжаню восемь, он стоит на табурете в начальной школе и звонко поёт песню про бамбук. Сяо Чжаню тринадцать, его мама попадает в больницу. Сяо Чжань ходит туда каждую неделю. Мелькает что-то ещё. Мальчишка в белой робе, он ходит за ним по пятам. Чжань угощает его. Читает сказки. Денег… не хватает денег на лечение мамы. Деньги, всегда нужны деньги. Отец находит, но этого недостаточно. Чжаню шестнадцать. Матери лучше, но постоянно нужны лекарства. Они переезжают в деревню. Чжань… Чжань бросает обучение и работает? Да, он постоянно работает. Отец в долгах, много долгов. Отец исчезает, Чжань не знает, где он. Скорость воспоминаний набирает обороты: Чжаня везут в машине, он не знает, где отец, он клянется. Он надоедает этим людям. Боль по черепу, от него прошивает по позвоночнику, немеют ноги, немеют руки. Приклад бьется о его голову еще раз. Его сбрасывают с моста. Сяо Чжань резко открывает глаза. Что там Хенг говорил о карме? Им не о чем беспокоиться? Чжань выпрямляется, наконец-то отдышавшись. Под ребрами болит, голова гудит, кажется, у него что-то сломано, определиться трудно. Чжань смотрит на свои сбитые костяшки пальцев в свете тусклого фонаря, вдолбленного в песок всего в паре метров. Он щурится, осматриваясь. Вокруг только песок, кусты, какая-то мусорка. Он снова смотрит на темные воды реки, чуть поднимает голову, чтобы увидеть тот самый мост. Лететь высоко. Его тело не могло бы выдержать этого, так что то, что он имеет сейчас — чудо. — Потрепало тебя знатно… У Сяо Чжаня нет сил испугаться. Он поворачивается на хрипловатый голос. Перед ним стоит старушка: толстая седая коса на правом плече, вплетенная в неё лента, прищур светлых глаз, кожаная куртка поверх цветастого платья, босые ноги утопают в песке, и палка, на которую она опирается, обвязана лентой в тон той, что в волосах — зелень. Чжань склоняет голову набок. Старушка отчего-то фырчит с улыбкой и кивает в сторону: — Пойдем. Добро пожаловать в новую жизнь. Ты немного припозднился, долго барахтался, но я люблю дышать свежим воздухом. Пойдём-пойдём… Сяо Чжань медленно встает с песка. Внутри него слишком много: ярость за эту жизнь, гнев на мир в целом, тоска, потому как тот мальчишка из больницы — он знает, что это Ибо. Хоть тело и устало, и сейчас, когда адреналин схлынул, Чжань чувствует, что вот-вот упадёт без сил, голова его работает ясно и четко. Старушка идёт медленно, на свой посох почти что не опираясь. Чжань закашливается, когда та начинает курить свою трубку — дым едкий и густой. Старушка коротко оборачивается и кидает «да это полезно, Чжань-Чжань, вдохни поглубже». Сяо Чжань нервно посмеивается и делает, как велено. В конце концов, это далеко не самое странное, что с ним происходило и ещё, видимо, произойдет. Пляж всё никак не заканчивается, но с каждым новым шагом Чжань чувствует своё тело лучше, его уже не заносит, и боль у ребёр стихла. Он прочищает горло, но всё равно хрипнет, когда спрашивает: — Вы кто? Старушка кряхтит, не отвечает. Сяо Чжань ждёт, хоть от любого имени сейчас толку не будет. Это просто вежливость и жалкая попытка понять происходящее. Наконец-то Чжань видит деревянный домик, он ближе к кромке леса, чем к берегу. Песок переходит в землю, Чжань ступает на холодную и влажную траву. С его одежды все ещё капает, ветер пару раз омывает его, заставляя вздрогнуть. Старушка стучит трубкой о столик перед домом, выбивая остатки табака. Чжань обнимает себя руками, хоть от этого еще холоднее — он прижимает мокрую ткань футболки к себе сильнее, гадость. Он осматривается, вскидывает голову, обращая внимание на небо. Оно наполняется светом и красками: пурпурный, лиловый, персиковый, нежно-розовый… перистые облака то тут, то там. Старушка запахивает свою куртку плотнее, прослеживая взгляд Сяо Чжаня: — Я Сен Линь. И та, кто возьмется выходить тебя, чтобы ты смог сделать всё правильно и найти, кого надо. А это сложно. Ты не якорь, не маяк. Ты — другая сторона. Вы не ищете, вас ищут. Сяо Чжань бы хохотнул сейчас, ведь абсурд только набирает обороты. Где там его беспокойство о бесцельной жизни графического дизайнера? Мир, оказывается, куда шире. Чжань не рискует, сдерживая нервный смешок — ребра ему спасибо не скажут. Он кивает, решив уточнить, пропуская то, что понять сейчас всё равно не в силах: — Сен Линь… как лес? Старшука кивает, повторяя «как лес», а затем жестом манит за собой. Пора, наконец, высушить этого несчастного, напоить и залечить пару ребёр. Над Янцзы восходит солнце, её воды спокойны и степенны, и пленных она не берёт.