Аксиома параллельности

Oh, Father tell me, do we get what we deserve? Whoa, we get what we deserve

х х х Изнаночный Пекин, сейчас сумрачный трактир «У Утёса Хребта» Забавный факт: за свои тысячи лет Хенг так и не поверил до конца, что бессмертен. Это очень человеческая штука, которой не так просто лишиться — верить, что всему приходит какой-то абстрактный конец. Мысль, что всё не вечно и нужно жить здесь и сейчас, обманывая течение времени, приятная. Без неё ценность определенных событий, вещей и людей, имеет свойство теряться. Для богов, например. По мнению бессмертного это самое главное их отличие от божеств: они все ещё уверены в конце на подкорке, хоть по факту только у них его и нет. Боги не вечны, хоть большинство в это верит — могущество, данное им, дурманит разум. Хенг усмехается краем рта, наблюдая, как Фэй подбирается к его губам. Тот начинает издалека: теплое касание от щиколотки по голени, припасть поцелуем ко внутренней стороне бедра, потереться носом о золотистый пушок там, по внутренней стороне, уделить внимание и обмякшей плоти, щедро проходясь языком, «подчищая» следы. Фэй тщательно вылизывает низ живота Хенга, покусывает мягко, движется выше и выше. Заглядывает в глаза, когда губы смыкаются на пунцовом соске — Хенг любит доставлять себе толику острых ощущений самостоятельно, так что пользуется своей чувствительностью на максимум. Этот момент сложно назвать удачным, хоть так может и казаться. По правде говоря, для определенных новостей удачных моментов и не бывает. Фэй наконец-то прихватывает его губы в поцелуй, Хенг довольно и шумно выдыхает в него, обнимая за шею. Разморенный, совершенно нежный, не способный перечить, если вдруг Хань Фэй захочет ещё или попросит вырвать собственное сердце и преподнести ему на блюдечке… Фэй отстраняется плавно, по давней и любимой традиции — трётся носом о чужой. А затем хрипло шепчет: «Мне нужно кое-что рассказать тебе. Я забрал детскую душу из Бамбуковой Тиши». Хенг сначала не понимает, неуверенно улыбаясь. А когда до него доходит, он надтреснуто шепчет в ответ: «Ты сделал что?». Ничего хорошего после фразы «мне нужно кое-что тебе рассказать» не происходит. Это известная закономерность. После подобных слов вас ждёт нечто мучительное, наверняка отдающее чувством вины, и, скорее всего, эта фраза служит вратами к глубине той жопы, которую вам придётся разгребать. Конечно, ни о каком походе к Тай Сую речи уже не было. Когда Хенг вылез из постели, затем искупался (вернее: просто сидел в теплой воде и смотрел в одну точку, не отзываясь ни на одно из своих имен), не было произнесено ни слова. А теперь бессмертный стоит у детской кроватки. Дома. В комнате, в которую он поклялся себе больше не заходить. Эту самую кроватку Хенг расписывал вручную, кажется, вечность назад: по светлому дереву выведены золотые и алые драконы, перламутровые облака и звезды, тысячи звезд, которые ещё и светились в темноте. Под самым потолком — проекции всех планет, не только тех, которые известны обычным людям в большей части реальностей. Если щелкнуть пальцами — те начинают медленно вращаться, как и должно. Спутники вокруг своих планет, планеты вокруг своих звёзд. Но пальцами никто щелкать не собирается. Хенг смотрит на спящего мальчика в кроватке своего сына и не может определиться, что чувствует. Бессмертный медленно проходится взглядом по детской, заставляя себя подмечать детали, но он и без того знает положение каждой вещи. Пройдут столетия, и он все ещё будет помнить. Тут всё точно так же, как и было в самый последний день. А-Сянь переехал из этой комнаты в другую, когда ему стукнуло четырнадцать, кажется. Они выстроили ему новую, а от старой избавляться не хотелось. Иногда, когда А-Сяню снились кошмары, он предпочитал проводить время здесь. Они с Хань Фэем строили огромный шалаш ровно посередине. В ход шло всё: подушки, какие только рисовало воображение, разнообразие покрывал и толстые жерди-посохи для надежности конструкции. Хенг читал вслух легенды и сказки. Избранным детям важно читать подобное и подчеркивать, что всё это — происходило на самом деле, а те самые герои — их предки. Хенг плавно опускается на ковер. С ощутимым усилием он заставляет перевести взгляд обратно на мальчишку. Тот причмокивает во сне и чуть хмурится, но быстро расслабляется вновь. Хенг полагал, что горечь и боль утраты выводят его на грань безумия и качнуться к нему становится всё проще. Время, как оказалось, не так уж и лечит, особенно когда у тебя его — завались на века вперед. Изощренное наказание в лаконичной формулировке: нести бремя вечной жизни, потеряв своё дитя. Но что сказать о Хань Фэе? После вот этого? Он… в каком-то смысле украл у Вселенной ребёнка. Дал ему тело, использовав пустышку с запечатанного этажа. «Это ведь его тело по праву, разве не так?». Душа сразу же трансформировала знакомую форму до своего возраста. Пятилетний малыш Ван Ибо в их доме. Живой, не проживший до конца свою карму, с совершенно чистой памятью относительно событий и связей. Тот, кто должен был скитаться по Бамбуковой Тиши всю вечность, потому что они задумали перекроить течение жизней, теперь он сладко сопит под светлым одеялком. Хань Фэй не смог оставить его там. Этому Ибо не было предрешено пути, но такова новая судьба, а они не боги, чтобы менять такие материи. И что теперь? Это не избранный ребенок. Расти он будет куда медленнее в здешнем мире внутри миров. Кто он? Что он? Потерянная душа, которую нашли насильно? Хенг протягивает руку, касаясь маленьких пальцев мальчишки. Дверь медленно приоткрывается. Хенг никак это не комментирует. Фэй считает это если не благословением, так хотя бы не препятствием. Он проходит вглубь комнаты, в которую, как он думал, они уже никогда не войдут. Фэй говорит едва слышно, низко и осторожно, подходя ближе. Он опускается на пол рядом: — Это не замена А-Сяня, Хенг. Поступить иначе… разве это было бы возможно? Хенг переводит на мужа тяжелый взгляд. Как бы поступил он, если бы встретил в Бамбуковой Тиши, в этой эссенции ада, невинную, детскую душу? Ответ очевиден и ранит не меньше, чем вся ситуация. Хенг опускает взгляд, ведёт плечом и снова смотрит на ребенка, шепча: — Лучше скажи, что нам делать, а не эти глупости… как ты мог подумать, что я решил, будто бы хоть кто-то может заменить нашего сына. Всё ещё думаешь обо мне чёрт знает что. Ты… мы украли душу… украли душу, которая завершила свой путь, не важно, что при этом она не растворилась, но ничего не нарушилось бы… мы оставим его здесь навечно? Он будет рад так жить? Ты Дисней смотрел, Фэй-гэ? Он обязательно сбежит или что-то вроде, наступит еще один конец света или как? Его душа все равно будет нуждаться в… ты случайно маленького Чжаня там не находил? Разведем детский сад! Хенг поворачивается к мужу с наигранной улыбкой на лице. Это уже безумие, да? Вот оно? Или это… его Фэй теряет человечное и начинает играть в игры богов? Вершит и перекраивает судьбы? Фэй спокойно укладывает ладонь на чужую щеку, поглаживает большим пальцем: — Помнишь… ты говорил, что без смысла всё это… вся эта вечная жизнь… всегда пытка? Но и вкладывать смысл только друг в друга… нельзя. Это может быть нашим смыслом. Мы можем… отвести всех детей Бамбуковой Тиши… к нему. Его это тоже излечит, Хенг. Но начнем с одного. И… полагаю, что где-то есть его потерянный Чжань, ты так не считаешь? Хенг не отводит взгляда, добирается до кисти Хань Фэя теплыми пальцами и обхватывает там, сжимая. Он хочет спросить у него «кто мы такие, чтобы решать подобные вопросы и так грубо нарушать устоявшиеся каноны мироздания». Впервые за долгое время это Хенгу нужно отрезвить мужа во всех смыслах, а не наоборот. Но затем… он вспоминает, как А-Сянь бежал к ним, как они смогли обнять его в последний раз. Если мироздание действительно было бы против, случалось бы в нём хоть что-то? И, может, даже вопреки тысячам лет жизни, они видят лишь самую кроху всего, что происходит и для чего происходит. Хенг отворачивается, чтобы взглянуть на малыша Ибо. И наталкивается на его настороженный взгляд. Бессмертный плавно подается ближе, Фэй отпускает его, наблюдая. Ибо коротко смотрит на Хань Фэя, словно узнав, затем переводит взгляд на Хенга. Тот шепчет: — Привет. Я — Ли Хенг… ты в безопасности. Ты ведь Ибо, верно? Бо-ди… Ибо молчит, затем тянется к Хенгу, чтобы коротко дернуть за локон медных волос. Ребенок явно пугается собственного действия, отводит взгляд. Хенг чуть улыбается: — Что ты помнишь, Бо-ди? Тот сначала неуверенно мотает головой. Шепчет «темнота». Затем «холодно». А после «не рассказал сказку…больше ничего… и моё имя… больше ничего…вообще ничего». Хенг коротко оборачивается на Фэя, а затем устраивается на краю кровати, поправив на Ибо одеяло. Тот в несколько движений подползает ближе и укладывает голову на чужие колени, вот так просто доверившись этому странному человеку с длинными волосами и взглядом, обещающим тепло. Ибо замерз, теперь он осознает это чётко. Хенг мягко поглаживает его по лбу. — Сказка… про дракона и мальчика? Мальчишка даже выворачивается, чтобы заглянуть в глаза Хенга, он явно в восторге, начинает кивать. Бессмертный улыбается чуть шире: — Я расскажу её тебе. Хочешь? Мальчик кивает пару раз. Фэй переводит взгляд с него на мужа, устраивается чуть ближе, прислонившись головой к его бедру, не собираясь вставать с пола. Хенг коротко смотрит на него и запускает пальцы в темные волосы, чуть сжав у корней, а затем вновь переводит всё свое внимание на мальчишку. Он наклоняется к нему, коротко целуя ближе к виску: — Больше никогда не будет темно, Бо-ди. Никогда так, как тогда. Скоро ты об этом совсем забудешь, обещаю тебе. Итак… Жил на свете юный принц и его дракон. Они были заперты в высокой, далёкой башне посреди древнего леса, чтобы принца никто не мог достать и навредить — он был единственным наследником огромного царства. Дракон должен был защищать принца и делал это так ревностно, что мальчик не имел возможности даже погулять вокруг их крепости… Ибо слушает внимательно. Он помнит начало этой сказки, но уже совсем не уверен в том, где слышал её впервые. Но так ли это важно? Ему тепло. Вкусно пахнет. Кажется, немного выпечкой и сандалом? Он устраивается на боку, притираясь щекой к шелку темного ханьфу, пока пальцы бессмертного мягко перебирают прядки его волос. Для себя он решил, что будет мальчиком-драконом, когда вырастет. Решено. Новая реальность II, у вод Янцзы Сяо Чжань не уверен, снилось ли ему что-то, если это вообще можно было бы назвать сном. Он просыпается, будто «включившись»: просто открывает глаза и тщетно пытается осознать, где он и что он. Но это торможение сознания не имеет ничего общего с эмоциями и телом — Чжаня скручивает спазм боли, только та ментальная, а не физическая. Через секунду он уже чувствует, как слезы пекут глаза, горло сжимает стальной хваткой и всё, что он может: утопить свой рёв в перьевую подушку. Та пахнет мылом и ягодами. Вчерашний день — смутный, смазанный эпизод. Река, холодные воды реки, которые в итоге его и спасли; сухие руки Сен Линь, ощупывающие его ребра, её шепот «Чжань-Чжань, ай, Чжань-Чжань»; плотный туман из дыма горьких трав, он стелился под потолком, дурманил голову, пока не обернул её в бархатную тьму; привкус лакрицы во рту и чего-то сладкого, это что-то все ещё растекается по языку. Сейчас Сяо Чжань до болезненного жив. Когда эмоциональный приступ проходит, дыхание восстанавливается, и он переворачивается на спину, чувствует: у рёбер ломит, рука немеет ближе к пальцам, голова — ватная. В носу щиплет так, словно он только что отплевывался от воды, но это всё из-за слёз. Те уже закончились. Голова пытается понять — что именно он оплакивает? Жизнь своего предшественника в этом теле? Странно, лицо матери точно такое же, как было и при прошлой жизни Чжаня, но вот отец… совсем другой человек. Чжань медленно садится в постели, машинально трет под носом тыльной стороной ладони, шмыгая. Он старается осмотреться, трёт теперь и глаза; откуда-то тянет чем-то молочным и сладким, не самый приятный запах, но желудок отзывается ноющей болью, а затем и урчанием. Домишко небольшой, внутри деревянного корпуса из грубо сколоченных балок — широкое пространство, вмещающее и кровать, и кухоньку, и склад съестного: какие-то коробки, бочки и два стеллажа с рядами стеклянных банок всех размеров и форм. Чжань фокусируется на худощавой фигуре, та стоит у стола, подле окна, кажется — колдует над переносной плиткой. Чжань рассматривает косу туго сплетенных седых волос. Лента в волосах уже не зеленая, а темно-синяя, а может, даже черная. В этом свете не понять. — Чай скоро будет готов, Чжань-Чжань. Ребра затянутся за три дня, я постаралась. Сен Линь не оборачивается на него, дарит пространство и время, чтобы Чжань попытался скрыть свое состояние, если захочет. Но тот не считает, что этого нужно стыдиться, тем более перед старушкой. Чжань вымученно улыбается и сипит «спасибо». Засыпая в обнимку с Ибо, он и не пытался строить предположений насчет того, что их ждёт, но даже в самой кошмарной фантазии не смог бы вообразить, что ждёт их… его… именно это. Осознание, что он ничего не знает о Ибо (кроме того обрывка чужого воспоминания про больницу), пронизывает тоской и безысходностью с новой силой, словно порыв ледяного ветра. Чжань мотает головой, стараясь прийти в себя и пока что отогнать не самые позитивные мысли. Нужно сосредоточиться на насущном: нужно в туалет, необходимо принять душ или что-то вроде, и хорошо поесть. Он хрипнет, когда уточняет местонахождение туалета, приходится прокашляться и повторить. Сен Линь окидывает его коротким взглядом, кивает каким-то своим мыслям и принимается переливать кипяток из чайника в глиняную емкость. Старушка говорит: «Вигвам на улице, поворачиваешь направо и увидишь». Чжань благодарит её и поднимается с кровати максимально медленно. Ни рёбра, ни правое колено, ни поясница ему сейчас не благодарны, но потребность мочевого пузыря выводится в приоритет. Чжань даже рад, что ему так больно — остаётся меньше сил на то, чтобы «думать мысли». Сейчас ему это явно противопоказано, ведь картинки рисуются одна мрачнее другой. При свете дня всё выглядит довольно обыденным, особенно мусор на голых ветвях кустов: какие-то куски от одноразовой посуды, ленты, словно из видеокассет, скомканные бутылки из-под колы и спрайта. На обратном пути Чжань собирает все это в кучу, придерживая себя у рёбер каждый раз, когда наклоняется. Не очень обдуманное решение в его состоянии, но этот мусор… просто бесит. Дверь со скрипом открывается, Сен Линь опирается боком о косяк, смотря на Чжаня с налётом скепсиса: — А если это — часть моей маскировки? Я все ещё пытаюсь войти в роль умудренной жизнью, нищей умалишенной… Чжань кривится в ответ на это заявление и просит «сообразить ему пакет». По правде говоря, процесс сбора мусора помогает ему разложить всё по полочкам в своей собственной голове. Отделить боль личную от боли чужого прошлого, разобраться с потребностью в мести тем, кто разрушил его (не его, не его, не его) семью, не думать о матери, погибшей в тот же вечер, когда его… это тело скинули с моста. Сен Линь не разменивалась на сантименты: чистила курильницу, пока дым все еще клубился у балок, и рассказывала ему о той жизни, что оборвалась, максимально простыми словами, не пытаясь приукрасить или скрыть хоть что-то. Жизнь ещё та. Завершилась она нелепо и несправедливо. Но что такое справедливость? Кажется, её нет ни у смертных, ни у бессмертных, ни у богов. В данный момент Чжань слишком устал, чтобы в неё верить. К моменту завтрака у него тянет в пояснице, зато поляна перед домом и ближайшие кусты были освобождены от плена пластика. Вернувшись на кухоньку, он жалуется: — Этому телу всего ничего, а чувствую я себя как… Сен Линь оборачивается, взмахнув в его сторону плошкой: — Падение с такой высоты превращает людей в фарш, хватит кряхтеть. Садись, ешь кашу. Я ждала тебя два года, чтобы ты мне ныл? На такое я не подписывалась… У Сяо Чжаня много вопросов, но на голодный желудок их лучше не задавать. А всё это ворчание старушки кажется ему даже милым. Чувство благодарности затапливает, провоцируя первую иксреннюю улыбку, но как его выразить — загадка. Чжань смотрит на блеклую жижу в тарелке, закатывает рукава пуловера. Видимо, Сен Линь явно ждала кого-то побольше, чем высокого, но определенно не самого габаритного, паренька восемнадцати лет — светлый пуловер на нём буквально висит, а спортивные штаны всё норовят сползти. Каша на вкус оказывается очень даже ничего: разваренный рис в чем-то, что напоминает молоко, в меру сладко и сытно. Чжань смутно помнит, что подобным его кормили в летнем лагере и больнице. Только вот — это в этой не-его-жизни или в той, которую лучше не вспоминать, чтобы не загрузиться ещё больше? Спустя четыре ложки, Чжань осмеливается глянуть на старушку. Та жует, сидя напротив, стучит время от времени ногами по полу, словно разминаясь или проверяя тот на прочность. Чжань тихо уточняет: — Два года? Сен Линь кивает, но не пытается поддержать «светскую беседу». Чжань начинает смотреть на неё не мигая, проще говоря — беспардонно пялится в ожидании, «тонко» намекая. Старушка вскидывает седые брови, затем вздыхает: — Время — сложная материя. Мне приказали тебе помочь. «Упадёт с моста когда луна взойдет — смягчить удар и выходить, чтобы продолжил путь». Моё дело маленькое — следовать указаниям. Промежуток времени был нестабильным, так что освоилась тут заранее, выглядывала каждый вечер, вдруг падать начнёт кто… — Спасибо. Сен Линь отмахивается от благодарности, деловито подтягивает на середину стола тарелку с нарезанными яблоками. Кивает на них, чтобы Чжань в кашу добавил. Тот слушается, хоть и не очень уверенно. Несколько минут проходят в уютной тишине, слышно только как мягко постукивают палочки по тарелкам, да через раз Сен Линь прихлебывает чай. Кажется, старушка так глубоко уходит в свои мысли, что есть тут Чжань или нет, не имеет для неё никакого значения. Сяо Чжань морально готовится к очередному подходу на дерзость, понимая, что если спрашивать не будет — никто ему ничего добровольно не расскажет. Прочистив горло и сжевав пару кусочков яблока, он задаёт наводящий вопрос: — Так значит… мне нужно найти Ибо, да? Старушка согласно мычит, тянется к другой плошке, в этот раз с орехами, и закидывает горстку в рот, начиная громко хрустеть. Выжидает паузу и наконец-то фокусируется на Чжане. Что-то в её взгляде намекает — старушка чуток над ним издевается. Чжань отвечает на это вежливой улыбкой и добавляет в голос немного вкрадчивости, наклоняясь к Сен Линь ближе: — Что мне нужно сделать? Какой сейчас год? Что значили эти слова про маяки и про якорь, что вообще… Старушка резко подается вперед, уложив палец с массивным перстнем на губы Чжаня. Тот благополучно затыкается. Намёк понят. Оплошность учтена. Сен Линь усаживается обратно, затем продолжает, хмурится, выбирая между фундуком и миндалем: — Три вопроса. На них — отвечу. Об устройстве жизни не бойся, я предусмотрела. Материальное у тебя будет, а как ты этим распорядишься — твоё решение. Я своё дело сделала. Сяо Чжань выдавливает из себя очередную улыбку, кивает пару раз, цепляет палочками кусочек яблока побольше и задумчиво жует, пытаясь отделить три вопроса от того неоднозначного вороха смятения в своей голове. Старушка уже дожевывает свою кашу, когда Чжань наконец-то спрашивает: — Как мне найти Ибо? Сен Линь пожимает плечами и отвечает тут же: — Оказаться в нужном месте и в нужное время, как всегда делал он. Волею случая. Случая у тебя нет, зато карта — есть. Чжань недоверчиво прищуривается. Сейчас бы спросить про карту, но раз у него и так она есть, ещё разберется… — Что за материальные блага? Сен Линь встаёт, забирая свою тарелку, проходит к раковине, чтобы поставить её туда, продолжает скучающим голосом: — Небольшой капитал для старта, ты мой единственный внук, если не знал. А вся остальная семья погибла. Долг уплачен тоже. Чжань сдерживает желание фыркнуть, плавно откидывается на спинку стула, памятуя о ребрах. Сложив руки на груди, он сжевывает изнутри щеку, не замечая, что дергает ногой. Чувство вины, ужаса и утраты снова подбираются к нему, как бы он ни пытался отрезать от себя не-свою жизнь. Трагедия целой семьи решалась так просто… «долг уплачен»… с помощью чего? Щелчка пальцев? Эта старушка совсем не проста, наверняка из того же теста, что и бессмертные. Чжань медленно выдыхает, прикрыв глаза. Это всё человеческая природа: когда у горечи нет выхода, она становится злобой, а злобе нужен объект. На самом деле никто не виноват, Чжань знает. Во всяком случае — точно не бессмертные и эта старушка. Чжань потирает подбородок, упирается локтями в стол, сцепив пальцы в замок. Сен Линь шепчет, подгоняя: — Третий вопрос, Чжань-Чжань. Сяо Чжань криво улыбается. Третий вопрос. Сен Линь изучает его взглядом своих серых глаз, те кажутся прозрачными и оттого — безучастными. Но это не так. Чжань задает тот вопрос, который совершенно ему не поможет в новой жизни, но понимать он должен: — Тот человек, которого я помню как отца в жизни… этого тела… не похож на моего папу. Как это работает? Сен Линь вскидывает бровь, затем разводит руками, говоря очевидное: — Значит, то и не был твой отец. Сяо Чжань чуть поджимает губы и кивает. Объяснение простое, как и всё в этом мире, если не усложнять. Он встает, забирая свою тарелку с остатками каши и проходит к старушке: — Так значит, у меня есть карта… по которой я каким-то образом… найду Ибо. Сколько ему сейчас? Сен Линь забирает тарелку из его рук, ставя перед фактом: — Ты найдешь его, когда ему будет двадцать. Через восемь лет. А пока что… тебе есть чем заняться. Выстраивай жизнь заново. И в этот раз — не лажай. У тебя же была мечта? Вот и иди к ней. Ваши мечты всегда приводят вас друг к другу. Даже без посторонней помощи. Подумай об этом. Сен Линь похлопывает его где-то у бедра, прежде чем обогнуть и сунуть посуду в раковину. Выходя из кухни, она бросает «помой здесь всё, поможет думать чище». Чжань никак это не комментирует, провожая старушку долгим взглядом. Цокнув языком, он поворачивается к раковине и откручивает кран, позволяя воде литься. Ледяная. Теплой тут и не предусмотрено. Ну что ж… Вымывая остатки каши из сотейника, Чжань качает головой с улыбкой, шепча себе под нос: «Чёрт. А она ведь права».