Аксиома параллельности

But I must admit I miss you terribly. world is too quiet without you nearby. — Lemony Snicket

х х х Хуанхэ, — желтая река, — широко разливалась более полутора тысяч раз за свою жизнь, возможно, столько же ей предстоит впереди. Русло её вод менялось на протяжении столетий, пересекая девять провинций Китая, и является источником его этноса. Китай вышел из её вод, так считалось. Яньло-ван опускается на колени у кромки воды, тянется к ней рукой. Пальцы едва касаются желтых вод, когда он слышит: — Думала, никогда тебя не увижу больше… Князю Тьмы требуется немало сил, чтобы обернуться медленно, а не ринуться к источнику голоса всем своим естеством. Такая встреча не терпит пошлых жестов. С того момента, как Яньло-ван был в этой реальности в последний раз, сменилось множество эпох. Пейзажи вокруг реки превратились в однотонные пустыни: песчаные насыпи и промышленные зоны. Реку нещадно эксплуатируют гидроэлектростанции, и только редкие рыбаки захаживают сюда, скорее по привычке, чем с какой-то целью. В желтом иле реки редко водится рыба, она боится шума. Сань Мао присаживается рядом, не жалея платья. Его цвет — в тон насыпям вокруг. Яньло-ван так и не касается воды, смотрит на девушку внимательно, стараясь подметить хотя бы одну деталь, которая была бы другой, но нет. Да, волосы кажутся темнее, но на лице нет ни одной черты, ни одной веснушки, которой он не знал бы раньше. Сань Мао перерождается из раза в раз в одном теле, в одной жизни, которая тянется вечно на протяжении всех веков, что сменяют друг друга. В ней всегда одни и те же события, меняются лишь имена, декорации и оболочки. Сань Мао встречает тех, кто покидает её, и заканчивает жизнь самостоятельно из раза в раз, не имея сил вынести горечь утраты. И хоть за такое деяние душа всегда терпит суд перед престолом главного из князей, именно эта душа там никогда не окажется. Ведь Яньло-ван не способен судить ту, кого любит. У Сань Мао все тот же мягкий голос, она задумчиво шепчет: — Плохо, когда боги посещают земли, разве не так? Сань Мао не смотрит на Яньло-вана, собирает песок в ладонь, чтобы позволить ему просочиться сквозь пальцы, осесть на ситце платья. Князю хотелось бы его стряхнуть. Ему нечего ответить. Можно сказать, что он не относится к богам, но это лишь часть правды. Можно сказать, что ему жаль, но это — всего лишь слова, которые ничего не изменят. Его пальцы, слишком длинные для человека, унизаны черными перстнями. Они касаются чужой руки, самой обычной женской руки. Ближе к большому пальцу — родинка, кожа теплая, и если сжать сильнее, будет больно. Сань Мао едва заметно улыбается, смотря на их руки: — В день, когда я решаюсь… я всё вспоминаю. Все жизни до этого, но главное… вспоминаю тебя. И в этот момент хочу лишь одного — предстать перед тобой. Заношу нож, падаю с высоты, или… как сейчас. Хотела войти в эти воды и дать ей забить легкие илом. А ты пришёл… сам. Чтобы уйти? Яньло-ван переплетает пальцы Сань Мао со своими, притягивает к коленям. Он решился ещё в тот момент, когда Ли Хенг закрутил сферу перед его глазами, рассказывая, как работает время и чего бессмертным удалось достичь с этой материей в обход основным правилам. Хенг называл это «возможностью отпуска». Яньло-ван увидел в этом возможность всё исправить. Он шепчет Сань Мао на ухо «чтобы забрать», та чувствует холод его дыхания на щеке и аромат петрикора. Из-за этого в каждой из жизней Сань Мао всегда старается гулять после дождя, чтобы вдохнуть этот запах поглубже, вспоминая лишь перед смертью с чем тот связан и почему так важен. В свободных пальцах Князя появляется алый шарик, не больше грецкого ореха. Яньло-ван подбрасывает его, и через секунду сфера взрывается мелким фейерверком, унося с хлопком и Князя Тьмы, и ту девушку, что сжала его руку в ответ. Мельчайшие песчинки цвета киновари оседают поверх обычного песка. Рыбак на противоположном берегу обещает себе больше никогда не пить, раз дожил до таких галлюцинаций. х х х «Никогде» Ван Ибо начинает подозревать, что Тата и Дада друг на друга злятся. Ему совершенно точно неизвестна причина, но он уверен, что дело не в нём. И это главное. Убеждается Ван Ибо в своих подозрениях, когда водяной дракончик Дады топит кораблик Таты в его бочке, и последний спокойно называет это «несанкционированным действием». Ибо хотелось бы напомнить, что это его игрушки и это он хотел бы играться ими, но взрослые так увлечены своим представлением, что прерывать их как-то боязно. Ибо внимательно смотрит на водичку вокруг себя — все ещё переливается золотом. Он может вылезти из неё, когда та станет обычной. Тата говорил, что купаться так перед сном очень важно — из-за этого золотистого эликсира в воде Ибо растет, потому что эликсир этот  — время. И в этом мире, где они живут, время существует только в таком виде. «Жидкокристаллическом, А-Бо… нет, не жидокрическим… а, не важно». Так что если Ибо хочет вырасти таким высоким, как Дада, и таким же умелым, как Тата, и умным, как они оба — нужно вот так вот купаться каждый день. Ибо не против, ему бы просто кораблик забрать… мальчишка как раз немного ныряет в бочке, чтобы выловить его и тихо зовет Тату, чтобы он спасенный кораблик заново оживил. Тата отвлекается на долю секунды, щелкает пальцами, и кораблик снова плывет наперегонки с морским дракончиком — тот состоит из этой золотистой воды, выныривает время от времени, почти что постоянно брызгается мелким хвостом. — … ты же понимаешь, что есть причины, по которым Яньло-ван не может… — … если ты все знал, почему не остановил меня? А я тебе отвечу! Потому что блистательно-белоснежный представитель Светлых Бессмертных не мог сделать такую грязную работенку и ты знал, что это единственный способ оставить с нами… — Я не думал, что ты предложишь ему это! — А что ещё я мог предложить?! Перепих?! — Хенг. Вот когда Дада так говорит «Хенг», даже Ван Ибо понимает, что дела плохи и пора идти на попятную. Он не знает, что такое этот загадочный «перепих», но звучит как название болячки. Водяной дракончик вмиг превращается в пар, словно вся его вода… ну да, вскипела и испарилась. Золото в бочке тускнеет, Ибо подтягивает кораблик к себе и рассматривает зеленые паруса — те в порядке. Дверь кратко хлопает — Дада ушел. Тата медленно вздыхает, садясь рядом с бочкой на низкую скамью. Ибо не нравится, когда взрослые ссорятся, но что он может сделать? Такое случается не очень часто. Правда, один раз ему удалось их отвлечь — он кидался в Даду и Тату самолетиками, которые научил его делать Тата. Ибо коряво написал на кремовой бумаге крыльев «стоп!». Тата тогда почему-то немного поплакал, совсем тихонько так, но все было хорошо — он плакал не один, его обнимал он и Дада. Так ведь всегда плаканье легче проходит и быстрее, даже если очень больно, Ибо знает — не так давно свалился с дерева. А сейчас… вот опять. — Не расстраивайся, малыш…мы не всерьез ругаемся, ладно? Ибо хмурится. Рука Таты касается его щеки, чтобы легонько ущипнуть. Ван Ибо нравится, когда так делает он или Дада, но если представить, что это может сделать кто-то другой… как тот странный Тай-Суй, в гостях которого они были. В общем, Ибо решил, что его щечки — только для близких. Так что и куснул того странного мужика в пальцы, что такого-то. Его наигранно пожурили, но Дада потом на ухо шепнул «молодец» — значит, одобрил. Ибо отпускает кораблик, игрушка кружит вдоль ободка бочки. Вода становится совсем обычной. — Дада… злится на тебя… из-за чего? Ибо смотрит на Тату. Тот чуть улыбается, но это грустная улыбка. Затем говорит, что пора выныривать и идти баиньки. Ибо не любит, когда его вопросы игнорируют, но решает не повторяться, выждать паузу. Может, он не поймет или сам Тата не знает? Ибо кутают в большое полотенце, пахнет цветами, точно так же, как и в саду. Тата берёт его на руки и Ибо устраивает подбородок на его плече. Нужно пройти по коридору, затем через светлый холл. Ибо замечает Даду, который сидит там в кресле. Дада бросает «у него есть ноги, Хенг». Дада прав, ноги у Ибо правда есть, он думает попроситься на пол, но Тата так хорошо гладит его по спинке… — О, а я и не заметил, Фэй-гэ. Иди в задницу! Ногами вперёд! Ван Ибо почему-то смешно, ногами своими он немного дрыгает, пока Тата доносит его до кроватки. Всё в его комнате — это про приключения. Под потолком огромный красно-зеленый дракон, которого они запускают, когда у ветра игривое настроение. Куча игрушек, которые Тата и Дада оставляют разбросанными только здесь. Они называют весь этот мирок за деревянной дверью «зона ответственности А-Бо». Тут только его правила, а ему, блин, нравится, когда все его игрушки под рукой. Ладно, иногда действительно больно на них наступать, но он же не изверг какой — урезать игрушкам свободу! Тата помогает ему одеться в пижаму — такая же зеленая, как и крылья дракона. По ткани блуждает маленькая черная пантера, её вышил Тата, чтобы охраняла его сны. Ибо плюхается в подушки, позволяет ерошить полотенцем свои волосы. Затем, все же… задает вопрос опять, ведь ответ очень важен: — Тата… так почему Дада злится на тебя? — М-м… я помог… одному могущественному существу… чтобы он помог мне. Такие решения… ведут за собой последствия, А-Бо. И Дада просто за нас боится… Ван Ибо хмурится и дергает Тату за длинный локон медных волос: — Почему просто не попросил, чтобы помогли мы с Дадой? Тата улыбается. Ибо всегда нравится, когда он улыбается так и затем целует его в волосы. Он, конечно, не скажет об этом вслух, это как-то… щекотно говорить. Просто хотелось бы, чтобы так делали почаще. — Есть некоторые вещи, А-Бо, которые не под силу ни мне, ни Даде…ни тебе. Это не плохо, просто так вот всё работает. — Когда я вырасту, мне будет под силу всё-всё-всё. Что ты или Дада не захотят, я всё смогу сделать! Тата соглашается, целует его во влажные волосы еще раз, затем щелкает пальцами — волосы сразу же высыхают. Ибо трогает их в тщетной попытке пригладить, затем зарывается в подушки. Тата укрывает его одеялом. Слышатся шаги, дверь приоткрывается. Ибо немного приподнимается, чтобы улыбнуться Даде. Тот проходит к ним и садится рядом с Татой. Ибо продолжает победно улыбаться и подползает ближе, чтобы получить поцелуй и от Дады. Тот неизменно касается губами его лба. Ибо ползет обратно, зарывается в подушки по новой, слышит веселое фырканье Таты. Затем… знаете, такой едва слышный «чмок». Ибо открывает один глаз — Дада целует Тату, затем заправляет его прядь за ухо. Вот так и мирятся. Ибо подтягивает к себе плюшевого льва и шепчет: — Дада, ты не слышал, но я сказал Тате, что когда вырасту… — Когда вырастешь — тебе всё будет под силу, я слышал… а сейчас спи, чтобы расти быстрее. Ибо чуть-чуть ворчит что-то про то, что у Дады суперслух и у него тоже такой будет, и вскоре, унесенный теплом последнего поцелуя у лба, засыпает. Хенг пихает мужа в бок локтем: — Ты снова это сделал. — Я ничего не делал. — Прекращай усыплять нашего А-Бо, он должен засыпать сам… — Он не затыкается еще час после отбоя, тратит силы… — Так надо! — Знаешь, что ещё надо? Хенг не знает, вскидывает бровь, смотря на Фэя. Тот встает с кровати, подает ему руку, но это обманчивый жест — Хань Фэй тянет на себя, затем резко наклоняется, чтобы подхватить Хенга под ноги и буквально вынести из детской. Уже на подходе к спальне, он продолжает: — Надо наказывать бессмертных, которые думают, что им всё по плечу. У Хенга нет сил спорить, да и права голоса нет, особенно, когда его так бросают на кровать. Тем не менее — он уверен, что ничего сверх-хренового не случится. Но это… уже совсем другая история. Новая реальность II Всё должно было быть не так. Конечно, Сяо Чжань понимал, что в реальности ничего не происходит так, как планируешь или надеешься, но всё должно было быть максимально не так. Похмелье отдает гулкой пульсацией по телу, которое, кажется, провело ночь в центрифуге. Чжань собирает себя по крупицам, припоминая, что сегодня четверг, а вчера он брал себе детокс-день, так что… сегодня отработать его придется в двойном формате. Остается только надеяться, что никто без его руководства не успел наделать бед… Чжань сонно жмурится, затем трёт лицо, разгоняя кровь как и в ладонях, так и по щекам. Говорят, бодрит. Зачесывает волосы назад, выдыхает, открывая глаза резко в попытке прийти в себя. Постель изрядно смятая, сам он явно голый, непрошенные воспоминания вечера заставляют сразу же завыть, но Чжань душит звук в зародыше и получается какое-то сиплое кряхтение. Да, документы он подписал. Алкоголем поделился. Затем пошли душевные разговоры о жизни, а потом… я так скучал по тебе. — Хей, я воспользовался твоим душем. Еще поклацал кофемашину. И убегаю. Было круто. Сослепу Чжань не сразу фокусируется на фигуре в дверном проеме. «Было круто». Было круто? — Стоять. Голос звучит хрипло и низко, весьма угрожающе. Чжань бы сам себя испугался, но в данный момент он слишком раздражен и зол. На себя, в первую очередь. Где-то вибрирует его телефон, совсем скоро начнется мелодия из корейской дорамы, которую не знает только совсем далекий от медиа человек — «Beautiful»… эта срань стоит у Чжаня только на одного человека, и если его правая рука звонит ему с утра, значит, они уже где-то проебались. Но это не так важно. Чжань смотрит на Ибо прищурившись. Уже оделся, даже перчатки свои в руках держит, смотрит растерянно. Почти что так же, как и когда Чжань сказал ему приподнять бедра этой ночью… — Помоги найти телефон. Ван Ибо отмирает, кидает «конечно». Сяо Чжаня не заботит, что сам он голый. Его движения медленные и осторожные, вертолёты все ещё кружат голову. Телефон находит Ибо и, не глядя, протягивает Чжаню. Тот хрипит «спасибо», забирая телефон, свободной рукой сразу же хватая Ибо за предплечье, чтобы не дергался и не утёк под шумок. Последний уже немного нервничает. В его понимании это был пьяный перепих на одну ночь. Охрененно хороший, такой, что он даже не задумался перед тем, как подставить свою задницу, что случалось с ним крайне редко. Да и сложно назвать его сексуальную жизнь бурной, положа руку на сердце. А если быть до конца откровенным — такая нелепая история с ним приключилась в первый раз, он такое только в порнухе раньше и видел. — Доброе утро, радость моя. Скажи мне, что ты звонишь, чтобы сказать, что наш элитный торт с Ван Гогом уже давно элитно летит в элитной холодовой камере в элитный Сингапур… а. Уронили. Уронили… М-м. Ибо краем уха слышит, что в трубке продолжают что-то тараторить, но Чжань, кажется, не слушает. Смотрит перед собой, все сжимает его плечо. Воинственный и голый. Было бы даже смешно, если бы не так страшно. У Ибо не менее странные утренние порывы: он тянется к чужому телефону, забирает его. Говорит в трубку, охреневая от собственной смелости: — Простите, господин Сяо вам перезвонит. Ибо сбрасывает и кидает телефон на кровать. Почему он всё это провернул? Почему ему показалось, что это уместно сейчас? Он не знает. Роли несколько переменились с того момента, как Ибо назвал этого мужчину психом. Тот был не больше, чем клиент его фирмы с хорошей задницей. Но затем всё как-то изменилось. Они много разговаривали. Кажется, Ван Ибо вывалил на этого человека всю свою биографию, поделился мнением на каждую хрень, и даже рассказал пару секретов под дебильные смешки. Ему отвечали тем же, и более того — Ибо нравилось слушать чуть ли не больше, чем говорить. И на утро всё это ощущалось куда более стыдным, чем сам факт секса, на который Ван Ибо и спровоцировал господина Сяо, это он помнит точно. Он сам полез к этому мужчине, уселся на его колени и влез языком в его рот. Было горячо, было хорошо, было… ох. Об этом он не жалеет, но и не рассчитывает на продолжение. Он даже думал не дожидаться, когда тот проснется, чтобы уменьшить градус неловкости, которая испортила бы всё окончательно. Но что-то… заставило его вернуться в спальню. А теперь этот Сяо Чжань вцепился в него клешней, явно переживая какой-то кризис со своим бизнесом. Ибо начинает осторожно: — Брать трубку до завтрака… не хорошая мысль. Так отец говорит… Последнее звучит совсем жалко, Ибо не знает, почему ляпнул это. Невольно отбрасывает флэшбэком в ночь: в какой-то момент Ибо посчитал, что простонать Чжаню «папочка» хорошая идея. Он подсмотрел это в порнухе, ладно? Так и не понял, оценил тот или нет. Да и какая разница? Ван Ибо уже не должно здесь быть. Чжань наконец-то переводит на него взгляд, медленно кивает, прочищает горло и говорит: — Омлет. Я готовлю. Ты сидишь. Не мельтешишь и не убегаешь. — Да всё нормально, никто никому ничего не долж… — Вот это относится к «мельтешить». Просто иди на кухню, Бо-ди, хорошо? Ван Ибо кивает, ошпаренный этим «Бо-ди» до ощущения жара по телу, потому как именно так его и называли всю ночь с момента первого поцелуя. Пальцы Чжаня на его плече медленно разжимаются. Кажется, он наконец-то осознал, как вся эта сцена выглядит со стороны, так что опускает взгляд, запоздало стягивает с кровати одеяло, кутается в него и с гордостью удаляется в сторону ванной. Ибо хочется ляпнуть «чего я там не видел», но он благоразумно молчит. Вместо этого он как-то нервно решает поправить постель в целом, затем цокает на себя языком и идёт на кухню, как и было велено. И с каких это пор он такой послушный? Байду выдает около сотни рецептов омлета. Ибо удрученно смотрит на первый рецепт, затем на яйца, которые вытащил из чужого холодильника. Снова переводит взгляд на экран смартфона, листает вниз. Действий не так много, и всё кажется простым, но именно в этом и вероломность кулинарного искусства. Ибо никогда не приходилось готовить и с осознанием этого факта он встретился только этим утром. Ван Ибо решает не рисковать, садится на высокий стул и открывает WeChat. Какая-то часть его хочет привычно поделиться ночным приключением в общем чате с ребятами, но что-то ещё… ревностно охраняет произошедшее. Ибо вскользь читает сообщение от Сонджу, где тот ноет о незавидной судьбе сына главы фармацевтической компании, закатывает глаза и откладывает телефон. Всё это кажется каким-то нелепым. У Ибо урчит желудок, как раз это и слышит Чжань, вплывая на кухню. Волосы влажные после душа, чистая футболка и домашние шорты позволяют чувствовать себя человеком. Ибо окидывает его фигуру долгим взглядом, зависает на ногах. Почему ему даже волоски на них нравятся? Что это за новый фетиш? Затем, запоздало ставит перед фактом: — Я вытащил яйца. Господи, зачем. Чжань оборачивается, переводит взгляд на пиалу, кивает в знак благодарности, открывает холодильник. На столешницу выкладываются грибы, перцы, пачка замороженной цветной капусты. Ибо спрыгивает с барного стула. В нём уже кофе и четыре стакана воды, но этого мало. Зато похмелье почти не чувствуется. Он пристраивается сбоку. На самом деле он хочет спросить «почему ты меня не выгнал?», но вместо этого бодро уточняет: — Чем тебе помочь? Сяо Чжань коротко смотрит на него, затем кивает на какой-то из шкафчиков: — Найди сковородку. Лучше прямоугольную. Я сделаю японский омлет и отдельно овощи. Если по пути встретишь коричневый сахар — бери и его, он мне нужен. А затем можешь сварить кофе. И распределить факты в моей голове. Ты ведь не курьер, верно? Ты сын Ван Ханя. Ваш семейный бизнес — сеть курьеской службы Didi и такси. И твой отец… учил тебя уму-разуму, заставив быть обычным рабочим. Месяц. И закончил ты это наказание… — Трахаясь с тобой, да. Вот, нашёл. Так, кофе… Тебе крепче или мягче? — Мягче. Ибо… не надо быть со мной крутым парнем. Трахаться — звучит грубо. Ван Ибо это несколько задевает, он почему-то слышит в этом отголосок того, что подставил свой зад… в плане, он теперь не крутой парень или что-то вроде, потому что… ладно, это бред. Надо просто поесть. А лучше было бы — убраться отсюда до того, как господин Сяо проснулся и из мило-странного, всё это стало пиздец-каким-странным. Ибо прочищает горло и решает обозначить, ставя кружку под струю эспрессо: — Я… обычно я так не делаю, ладно? Просто… нас как-то… повело. Меня повело, ладно, я помню, что это я начал. Но я не строю никаких представлений и ничего от тебя не хочу, так что завтрак и это всё, вполне себе лишнее… а если тебе просто хочется какие-то дела с компанией моей семьи — тут ничем не помогу, я не имею никакого влияния на отца, окей? — Я хочу с тобой встречаться. По этой причине было бы хорошо разобраться во всем, что ты мне рассказал, я был несколько пьян, мог не так запомнить… и про отца твоего тоже. Наверняка он в будущем захочет меня кастрировать, разве не так? Ван Ибо фыркает и наконец-то смотрит на этого Сяо Чжаня. Тот методично нарезает грибы. Ибо подходит ближе, немного мнётся, но тут же бесится на себя за это. Кофемашинка победно пищит и приходится к ней вернуться. Ибо ставит на столешницу рядом с Чжанем кружку с его кофе. — Слушай, я не какая-то барышня. Ты меня ещё замуж позови. Перепихнулись и ладненько… — А ты часто так «перепихиваешься и ладненько»? — Нет. — И я — нет. Дело вообще не в сексе. Мне… понравилось. Как ты мыслишь. Хочу узнать больше. Можешь называть это не встречанием, как хочешь. Просто хочу видеться с тобой на регулярной основе. Может… да, секс мог бы быть бонусом. Но не главное. Грибы отправляются на сковородку. Чжань для начала решает обжарить овощи. К ним летят и специи, и замороженная капустка. Ван Ибо пытается уложить всю информацию в своей голове, выходит не очень хорошо. Чжань продолжает: — Пока я овощами занят, взбей яйца. Венчик я уже выложил… так быстрее будет, а то мы с голоду помрём. Ван Ибо кивает. Расколоть четыре яйца в миску и взбить их — не так уж сложно. Одна маленькая скорлупка попадает в общую жижу из белка и желтков в последний момент. Ибо старательно выуживает её кончиком пальца, затем поднимает взгляд — оказывается, этот Сяо Чжань за ним наблюдал. — Что? — Я все ещё жду ответа. Тебя такое устроит? — Встречание? Сяо Чжань кивает. Ибо отводит взгляд, берётся за венчик, начинает взбивать яичную массу. И едва слышно выдает «угу», чувствуя, как пылают уши и шея. Сяо Чжань считает, что этого «угу» вполне достаточно для начала. Он мог проебать торт за десять тысяч долларов в это утро, но Ван Ибо он уже не проебет никогда. И точечка.