Аксиома параллельности

х х х

Nothing's gonna hurt you, baby

As long as you're with me, you'll be just fine

Nothing's gonna hurt you, baby

Nothing's gonna take you from my side

Новая реальность I Пекин, Beijing Jiahe Duanzu Apartment Пекин не хотел расставаться с холодом. У них был долгосрочный роман, город все еще цеплялся за привычное, только вместо снега постоянно получался дождь. Небо снова плотно затянуло серой пеленой, воздух стал холоднее на пару градусов, порывы ветра обещали хлестать нещадно, выворачивать зонтики и пробираться под ворот пальто. Сяо Чжань смотрит на беспросветное «ничто»: шторы так и не были задернуты, а с высоты двадцатого этажа не видно ничего, кроме неба, особенно когда лежишь щекой на чужой груди. Телефон где-то в коридоре или на кухне, Чжань слышал, как тот звонил, но это ни разу не была мелодия, которая стоит у него на кого-то из родных, а значит — не имеет значения. Сегодня пятница. Наверное, он уже как пару часов опоздал в Yuehua Entertainment. Во рту сладко, словно после спелого личи, но при этом сухо. Горячий чай не помешал бы, но выбраться из постели сейчас кажется преступлением. Чжань опускает взгляд, наблюдает за собственными пальцами. Те мягко касаются чужого плеча, ласкают кожу круговыми движениями. Чжань чуть смещается, всё ещё боясь навредить. — Можно? — Забавно, что ты спрашиваешь об этом сейчас… ай, гэ. Можно. Не болит, не бойся. Наверное… никогда не сойдет. Но лучше так, да? Эй… не грузись. Не болит. Правда. У Ван Ибо есть темная полоса гематомы по торсу. Она берет начало у правого плеча и заканчивается с левой стороны низа живота. Это след от множества лопнувших сосудов под кожей в тот момент, когда ремень безопасности врезался в тело, чтобы уберечь. Как видно, весьма удачно. Сяо Чжань не стал расспрашивать. Повинуясь очередному необъяснимому порыву в тот момент, он провел по всей длине губами, мягко исцеловал каждый сантиметр поврежденной кожи. Он изучил Ван Ибо со всех сторон, подолгу всматривался в глаза, чуть ли не подсчитал все родинки, спросил про каждый мелкий шрам, но был ли смысл во всех этих действиях, если он даже не понимает, что ищет в нём? Чжань подбирается кончиками пальцев к чужой шее. Очерчивает выразительный кадык. Скользит выше, вторит мягкими касаниями абрису скул. Щетина еле-еле проклевывается. Сколько же ему лет, а? Ибо чуть хмурится во сне, но все еще не просыпается. Покрывало едва прикрывает его. Честно говоря — только «срам» и прикрывает. Так обычно заставляют возлежать натурщиков для картин под ренессанс. Чжань усмехается краем рта, приподнявшись на одном локте. Возможно, если бы ему на практике попадались такие натурщики… О, блин, чем он думает? Чжань шепчет вслух: «Я бы тебя нарисовал». Лишенный тяжести, к которой привык, Ибо хмурится выразительнее: к сведенным бровям присоединяются чуть поджатые губы. Припухшие. И от сна, и из-за поцелуев. Будут саднить. Чжань садится в постели, окидывая картину долгим взглядом. Он не нашел ответа на вопрос, кто этот Ван Ибо и почему он так…ему нужен. К рассвету он с этим просто смирился. Принял, как данность, учитывая, что ночь всегда диктует какие-то свои, особенные правила, и подобные «странности» даются легче. Но сейчас уже позднее утро. А приходить в себя желания нет. Магия не рассеялась с первыми лучами солнца, знаете ли. Чжань все еще смотрит на Ибо, когда тот медленно открывает глаза. Сяо Чжань не знает, что стоит говорить в таких случаях. Существует ли какой-то определенный этикет, да/нет? Обычно с одноразовым сексом довольно просто — вы прощаетесь после «доброго утра» и чашечки кофе, если произошедшее ночью было обоюдно приятным. С отношениями — сложнее, но вы хотя бы сначала о них договариваетесь. А это к чему соотнести? Тишину разбивать страшно. И это еще одна странность — скованности в общении они не ощущали, когда после парочки раундов решили поболтать до рассвета, прежде чем наконец-то уснуть. Даже выходили покурить на балкон: Чжаню очень захотелось и он нашел смятую пачку гвоздичных сигарет. «Из командировки в Италию, попробуй». Ибо попробовал. А потом выкинул пачку с двадцатого этажа, за что получил тычки под ребра. «Гэ, тебе не нужно иметь в запасе что-то, что тебя драматично травит, лучше поешь». Поесть они тоже поели. Чжань пожарил им омлет, пока Ибо вытирал лужу из-под размороженной на полу курицы и пачек овощей. Всё это было ночью, но кажется чем-то далеким. Похожим на те сны, что так часто стали сниться Чжаню. Молчание затягивается, Чжань коротко обводит губы и думает отвести взгляд, но вместо слов Ибо манит его пальцем. Чжань не сдерживает фырканья, — кто и когда это в его жизни позволял себе подобный жест, что за хрень, — но… Чжань слушается. Подбирается ближе, но не так, как Ибо ожидал. Сяо Чжань нависает сверху, всматривается в заспанное лицо. Удивляется собственному желанию куснуть Ибо за щеку, покрыть всю его шею чередой коротких поцелуев, попытаться сгрести в охапку, и в итоге, конечно же, сдаться, чтобы в охапку сгребли тебя. Сяо Чжань сдерживается от всего этого, только почему-то прокручивает в голове. Так ярко и так привычно, словно воспоминание. Вместо этого он наклоняется ближе, коротко целуя чужую улыбку. А затем, не дав себе времени на сомнения и лишнюю неловкость, бодро выбирается из постели. Уже в дверях он слышит хриплый смешок и емкое «засранец». Сяо Чжаня это не задевает. Кажется, у него впервые за долгое время все действительно хорошо. Хоть объективно — он в полной заднице. Сяо Чжань множество раз страдал из-за своих представлений о любви. Ему казалось, что ему нужен человек, который вместе с ним будет рассматривать полотно Ван Гога полтора часа, молчать в кофейнях с очередным журналом, помогать протирать пыль с раритетных печатных машинок, иметь стопроцентную совместимость в QQ, выбирать одни и те же прихватки онлайн, любить японскую и итальянскую кухни, читать сложную литературу и выгрызать время на походы в театр. Логично ведь выбирать себе партнера по максимальному сходству, вам будет комфортно вместе, вас будут радовать одни и те же вещи, вы будете разделять одни и те же привычки (бег по утрам, проветривания до мурашек по коже, уважение к кашемиру), съедать пиццу целиком (а не «тебе — ананасы, а мне — грибы»). Конечно, вы все еще будете разными людьми, но возможность конфликта будет сведена к минимуму. И это ли не прекрасно? Конфликты — это плохо. Так ведь? На деле оказалось всё куда сложнее. Иметь рядом с собой почти что копию себя же — затея откровенно хреновая, рано или поздно это превращалось в унылое болото. При этом у тебя не было объективной причины для расставания, ведь все же хорошо. В этом и проблема. Вы никуда не движетесь, но в то же время даже деградируете как-то… никак. Чжань каждый раз считал, что проблема конкретно в нем. Не провоцировал расставание, но понимая, что чувств больше нет, мрачнел. По итогу от него уходили, и это все равно задевало. Что бесило ещё больше. В последний раз Чжань зарекся отношения выстраивать в принципе и взял себе тайм-аут на неопределенный срок, планируя вернуться к редким встречам через приложения ради секса, и всё тут. А теперь он стоит посреди галереи на официальном пятом свидании с будущим шеф-поваром и пытается держать лицо. Ещё пару минут назад он видел в картине перед собой нечто большее, чем просто оранжевую кляксу посреди полотна. Но когда к нему присоединился Ибо и наклонился к его уху, спрашивая с искренним интересом «это блевота хомячка в макросъемке, натянутая на полотно?», его интеллектуальные порывы конкретно угасли. Да, Чжань думал, что ему нужен человек, который сможет всматриваться вместе с ним в полотна Моне и Дега полтора часа в приятном молчании. На деле оказалось, что ему нужен человек, который сможет спокойно сказать, что перед ним говно. Если это и правда говно. А не пытаться найти в этом нечто большее, чем оно есть. Чжань все еще смотрит на кляксу, сжевывая улыбку, наклоняется к Ибо в ответ, шепча: — Там подписано, что автор… имел в виду те цвета, которые мы видим, когда закрываем глаза и смотрим на свет… — Гэ, но это совсем на это не похоже… — Ну, художник видит так… В ответ на это Ибо выразительно вздыхает, бурчит что-то про «горе в семье», тем не менее находит руку Чжаня, чтобы привычно переплести пальцы. Ибо тянет его за собой и Чжань повинуется. Уже как пару месяцев, кажется? С той самой пятницы. Они провели весь день вместе, а когда Ибо собрался уходить, Чжань просто сказал «останься». Официальная версия называлась «до того, как обживешься в городе», но на деле… Чжаню захотелось, чтобы Ибо «обжился» у него. Да, он в курсе, что явно рехнулся. Сюин сообщала ему об этом с завидной регулярностью и всё ждала подвоха. Кодовое имя «монах» никак от Ибо не отцеплялось, хоть Чжань уже раз сто объяснял, что тот был «учеником мастера Шаолинь, а не монахом!». Подруга искренне переживала за Чжаня, но не могла найти никакой информации на этого Ван Ибо даже по своим тайным каналам. А Чжань просто верил в то, что ему рассказывали и этого было достаточно. Для Ибо не нужно было быть кем-то другим, быть лучше или обходить какие-то острые углы. Они до странного легко друг друга слышали и слушали. Единственное, чего Чжань начинал бояться — что это когда-нибудь закончится. Но… как-то он слышал фразу «не стоит плодить несуществующие сущности и бороться с ветряными мельницами». Сяо Чжань учился ценить здесь и сейчас, потому что устал жить то прошлым, то будущим. В сейчас Ван Ибо показывает ему единственный экспонат, который ему понравился. Интерактивная картина живет в кромешной тьме зала благодаря проектору. По белой стене тянется зеленая линия, затем появляется кроваво-красная. Они параллельны и не пересекаются. Понять, что те двигаются, можно только по желтым точкам по бокам, те сменяют друг друга, играясь оттенками и размерами. В какой-то момент параллели начинают не то чтобы пересекаться… они переплетаются, вбирая в себя и желтые точки. Чжань вскидывает брови, думает подойти ближе, чтобы считать QR код и прочесть об этой работе больше, но Ибо останавливает его, прихватив за плечо. Он решает объяснить ему сам: — Называется «Аксиома параллельности», гэ. Автор какой-то там… Кэтсу, кажется, плохо запомнил. Но мне нравится философия. Этого японца впечатлила теория про пересекающиеся параллели, он наложил её на всякие древние мифы о душах… пришел к выводу, что важен не столько момент пересечения, как момент переплетения… честно, я ничего не понял, но мне нравится думать, что это он так показывает… м-м. Когда людям, кажется, и не суждено встретиться, но они все равно друг друга находят. И найдя, уже не отпускают, а тесно переплетаются. Вместе становятся чем-то третьим, другим. Но не теряя себя. Ладно, я какую-то хрень несу, но… — Я понял, Бо-ди. Я тебя понял. Ибо осторожно бросает на Чжаня взгляд, чувствуя, как тот сжал его ладонь посильнее. Сяо Чжань, не отрываясь, наблюдает за линиями, которые пересекаются и тут же переплетаются из раза в раз, совершенно не повинуясь законам планиметрии. Ибо старается запомнить его таким. Абсолютно завороженным моментом. Чжань чему-то усмехается, затем смотрит на него в ответ. Сокращает расстояние между ними, чтобы коротко поцеловать в уголок губ, но Ибо не дает ему отстраниться. Кажется правильным целовать его сейчас вот так, все еще переплетая пальцы, свободной рукой прижимая к себе плотнее. Скрытые в темноте, всего в паре шагов от лучей проектора. х х х Совет Старейшин, Остров Драконов В главном зале собрания неизменно пахнет пачули и шалфеем. Сочетание тяжелое, на вкус Фэя — даже дурное. Но считается священным. Курительницы расставлены по периметру, аккурат под сферами света, от дыма некуда деться. Нужно просто глубоко вдохнуть и смириться. Лучше сосредоточиться на мерном журчании источника ровно в сердце древней пагоды. Говорят, что именно из этих вод и был создан первый Мир. Хань Фэй посещал Совет редко и только по вопросам, чей масштаб затрагивал Вселенную в целом. По этой причине за его голос старались бороться, ведь в привычной игре со старыми пнями все было предсказуемым, чего не скажешь о ситуации, когда есть некто, выбывающий из обычного уравнения. Всего одно «нет» или одно «да» — чаша весов накренится. Сейчас на Совет был выведен довольно личный для Хань Фэя вопрос, бессмертный не мог это проигнорировать. Он понимал, что в этот раз собрание скорее театр, и пьеса эта посвящена ему лично. Фэй занимает свое место за круглым мрамором стола, садясь в высокое кресло цвета слоновой кости. Бессмертные постепенно заполняют зал, тихо переговариваясь. Оглядевшись, нельзя не заметить, что все они предпочитают светлые одежды. Но степень её белизны у всех разная. Хань Фэй единственный вправе носить ханьфу чистейшего белого оттенка, без примесей. Смотря перед собой, Фэй невольно вспоминает, сколько раз конкретно это ханьфу было запятнано кровью. И сколько раз он выводил её из этой ткани всего лишь щелчком пальцев. Медленно подняв взгляд, он смотрит на плавающие под прозрачным потолком иероглифы. Те светятся золотом и являют собой тот самый вопрос.

[Права бессмертных: границы личного и всеобщего блага. Где грань?].

Надо признать: они не были осторожны в последнее время. Личное взыграло над общим. Такое случается и не сказать, что редко. Просто не так уж часто… это влечет за собой изменения крупных масштабов. Ну, например, Князь Преисподней не решает исчезнуть, прихватив из мира живых свою возлюбленную, озабоченный вопросом её смертности. Боги не начинают потихоньку осознавать власть Бессмертных, как серых (какая ирония) кардиналов всего сущего. Среди всех слоев Иного Мира не начинаются волнения на тему «как быть должно и сколько кому чего можно, доколе житие будет таким и не пора ли чего изменить». Древнейшие механизмы, благодаря которым и существует все Мироздание, странным образом начинают барахлить, допуская столько мелких, но значимых ошибок. Все ставится под сомнение, и даже это сомнение тоже… вызывает вопросы. Почему всё это происходит? Детали… мелочи… случайности. Всё это неподвластно никому, и если уж случается — Мироздание одобряет, ведь оно само расставляет фигуры по доске. Оно вновь испытывает их? Или действительно хочет измениться? Сегодняшнее собрание скорее будет судом и попытками понять, как все исправить. Фэй знает лишь один вариант. И, быть может, лет тысячу назад ещё согласился бы с тем, что тот справедлив: бессмертные, боги и сущности никогда не должны получать то, чего хотят. Эта возможность существует только для душ, которые перерождаются из раза в раз именно по этой причине, исполняя свою карму. Но для всех остальных — нет. Бессмертные считают вечную жизнь бременем, боги — о ней мечтают, а сущности никогда не получают забвения. На этом всё и держалось. Но сейчас… Фэй думает, что должен быть другой путь. Или хотя бы ряд справедливых исключений. Когда раздается первый удар гонга и все бессмертные замирают на своих местах, поднимая головы, чтобы посмотреть под купол зала, Фэй ещё не знает, что его ждёт не просто суд. И весь этот театр… затянется надолго. Решения будут принимать крайне медленно, позволяя времени, на которое они никогда не обращают внимания, течь и течь… Хань Фэй имеет куда больше, чем каждый в этом зале. Рано или поздно жажда расплаты за это должна была овладеть большинством. А сейчас бессмертные в кои-то веки были едины в своем мнении на их счёт. И они уже давно всё решили. Каждый в этом зале переживал потерю своих детей, каждый в этом зале бесконечно жертвовал, каждый в этом зале не имел возможности возвращаться к тем, кого любил, хотя бы по банальной причине того, что те были смертными. Но никто из них не познал в достаточной мере Свет, чтобы тот смог выжечь чисто человеческие пороки. Например, зависть и тягу к мнимой справедливости. Говорят, лет сто медитации в этом помогает, но среди старейшин совета это было не в чести. Считалось, что уход в горы — приемлемая слабость и право бессмертного. А они достойно продолжают борьбу и следят за балансом. Как бы не так… Нерушимое правило Собраний — оставлять свои амулеты и оружие за пределами Острова, — в этот раз было особенно строгим. Но Хань Фэй не придал этому значения. На острове и без того невозможно использовать никакую из внутренних сил. Ни богов, ни существ, ни бессмертных, конечно же. Хань Фэй недоступен ни для кого и ни для чего. Пока не покинет пределы Острова Дракона. Хенг знает это. Но всё равно пытается связаться трижды. Ничто не может быть действительно реальным в мире между миров, если не взято извне. Ничто не может навредить тебе, если ты в это не веришь. Но как доказать ребенку шести лет, что огонь, который охватывает их внутренний двор, лижет стены дома, провоцирует дым и едкую гарь — иллюзия? Бессмертный и сам чувствует этот жар, убирая барьеры восприятия, чтобы понимать, каково Ибо. Хенг встает на колени перед мальчишкой и берет его лицо в ладони, заставляя смотреть на себя: — Слушай меня внимательно, хорошо? Ничего не бойся. Сейчас мы пойдем в пруд. Я сделаю так, чтобы ты мог дышать под водой, просто не думай об этом, ладно? Мы будем под водой и огонь нас никогда не достанет, договорились? Такая вот игра. Но… А-Бо. Мой маленький принц, м-м… наш храбрый воин, да? Если что-то пойдет не так. Помни несколько вещей. Мы с Дадой тебя найдем, хорошо? Нет, А-Бо, я не говорю, что так и будет, тише… но если сейчас что-то пойдет не так…ты окажешься в другом месте, понятно? И ты сразу поймешь, кому доверять. Держись этого человека и не отпускай его. И пока ты будешь с ним — мы с Дадой всегда тебя найдем. Обещаю. Обещаю тебе. Клятва на мизинчиках, ага? Вот так. И никогда, слышишь, никогда не снимай с себя амулет быка. Кивни. Вот так, хороший мой… Хенг целует мальчишку в щеку пару раз, прежде чем подхватить на руки. Иллюзия или нет, но материю огонь сжирает быстро. Та рассыпается под его гнетом в песчинки цвета киновари. Скоро от их мира, который никто и никогда не должен был найти, не останется ничего, кроме кровавых песков и вечного огня. Хенг не может из него выбраться, словно кто-то расставил силки поверх, Хенг не может побороть пламя, сколько бы ни пытался. Последний гвоздь — Фэй его не слышит. Но Хенг знает, что пруд останется. В этой воде столько его силы, сколько не соберет ни один амулет. Вода — самая могучая из стихий, когда речь идет о том, чтобы сохранить и выжить. А-Бо вжимается в своего Тату, послушно не открывает глаза, прячется в чужую шею. Запах жасмина и сандала успокаивает, Ибо старается дышать глубоко, как его учили, когда ему страшно после кошмаров. Хенг постепенно входит в воду, шаг за шагом. Его красное ханьфу мокнет и тяжелеет. Плеск едва различим на фоне гудения пламени вокруг них. Все глубже и глубже. Полностью. Ибо страшно, он не может не дрожать. Он чувствует, как губы Таты прижимаются к его волосам. Осмелев, он открывает глаза, понимая, что они уже под водой. Он может дышать, так странно, но лучше об этом не задумываться. Сквозь толщу воды видно багряное зарево. Их дом горит. Их мир горит. Ибо чувствует, как цепочка на шее словно наливается свинцом, а сам амулет бычьей головы теплеет. Мальчишка не понимает, что происходит. Тата не открывает глаза, шепчет что-то одними губами. Ибо все ещё дышит. Глубокий вдох на счет три, степенный выдох на счет четыре. Он пытается сказать что-то, но не получается. Объятия Таты становятся всё крепче. А затем он открывает глаза, смотря вникуда — зрачок поглотил радужку, — и разводит руки, отпуская. Ибо не понимает, что происходит. Тата куда-то исчезает, а он то ли тонет, то ли… летит. Это длится всего секунду, в следующую — наступает оглушающая темнота. Она длится мгновение, а может — дни. Ибо не понимает. Амулет на шее нагревается так сильно, что жжётся. Ван Ибо хочется кричать и он кричит. И как только крик прорезает тьму — он спотыкается и начинает падать вновь. Но оказывается вовремя подхваченным. Ибо не знает человека, который держит его на руках. У него добрые глаза и родинка под губой. Он хмурится, но не из-за злости, а скорее из-за искреннего непонимания: — Ты что… с дерева свалился? Яблоко из-за тебя уронил… ты откуда летел? Так долго кричал, а потом у-ух… Сердце все еще колотится где-то в глотке. Мальчишка не понимает, вырваться ему или нет. Он осторожно смотрит по сторонам. Вокруг лес. Хвойный лес. Такие Ибо видел, когда они с Татой и Дадой ходили в гости к Тай-Сую или другим божествам в разные миры. При мысли о родителях мальчишку охватывает беспокойство, он пытается вырваться из чужих рук. Его опускают на землю. Ибо плюхается на траву и сразу же тянется к амулету. Ещё теплый. Мужчина перед ним присаживается на корточки, склонив голову набок. Ибо наконец-то осматривает его внимательнее, как учили: определить по одежде время — явно не мир технологий, на мужчине форма, похожая на ту, которую Ибо раскрашивал сам на оловянных солдатиках; отметить длину волос, понимая сословие — у мужчины те длинные, собраны в неряшливый пучок, но тем не менее это не короткий ежик; всмотреться в глаза, понимая намерение — Ибо выдыхает на счет три и встречается с мужчиной взглядом. Снова смотрит на родинку под губой. Хмурится. Это что-то напоминает ему… но что, вспомнить трудно. Ибо страшно и как-то пусто. Он ничего не понимает. Снова оборачивается, но картинка леса вокруг не думает меняться. Нет ни шагов, ни красных или белых одежд вдалеке. Ибо шепчет себе под нос, опустив взгляд на свои замаранные в грязи ладошки. — Тата и Дада найдут меня… Мужчина ничего не говорит. Он смотрит на амулет бычьей головы на шее мальчишки. Тянется к нему, касается лишь кончиком пальца. Тот начинает переливаться золотом. Мужчина шепчет «не может быть». Ибо прочищает горло, по правде, пытаясь запретить себе плакать, он слишком глубоко в своих мыслях, чтобы заметить эти странные манипуляции. Сейчас не время, но в глазах все равно печёт. Мальчишка остервенело трет лицо, встает, отряхивая свое любимое зеленое ханьфу. Хмурится — ботинки он где-то потерял, одни носки со Спанч Бобом… вот дела. Тата сказал, что он окажется рядом с человеком, которому можно доверять. И пока он рядом с ним — они его найдут. Ибо смотрит снизу вверх, протягивает мужчине руку: — Меня зовут Ван Ибо. Вы должны позаботиться обо мне, пока за мной не вернутся мои родители. Не могли бы вы сказать, где мы находимся? Мужчина не знает, от чего он в шоке больше: от резко делового тона или от ситуации в целом. — Ты правда считаешь разумным довериться первому встречному в лесу? Тебя мама не учила, что так делать нельзя? Ибо все еще протягивает руку, не размышляет долго, припечатывая: — Я на вас упал. Я не мог упасть на кого попало. А мама меня ничему не учила. Её у меня нет. Мальчишка не уверен, почему при последней фразе лицо незнакомца странно меняется. Он просто сказал, как есть. Мужчина смотрит на его руку. Медля, все же протягивает свою и мягко сжимает в рукопожатии. Ибо чувствует умеренную силу и тепло. Ему стратегически важно быть хорошим мальчиком сейчас, ведь надо быть рядом с этим человеком, чтобы Тата и Дада его нашли. Значит — надо быть полезным. Ибо собирается с мыслями и начинает тараторить: — Я умею сам одеваться, умею читать, писать и считать. Немного владею коротким мечом, умею плавать, собирать орехи и ягоды, знаю, какие ядовитые. Умею точить колки, делать из бумаги зверюшек, заговаривать деревянные игрушки, чтобы летали, умею… — Воу-воу, всё, стоп. Всё. Тихо. Тш-тш. Если хочешь, чтобы я о тебе позаботился… самое главное сейчас — уметь молчать. Ладно? Ибо молча кивает, во все глаза смотря на мужчину. Неловкость ощутима, но только для взрослого, потому что Ибо так глубоко о ситуации не думает вовсе. — Так… ладно. Меня зовут Сяо Чжань. И раз ты не падаешь на кого попало… я о тебе позабочусь. Но ничего не обещаю. Я одиночка, понятно? Ты… можешь пригодиться, хорошо. Съем тебя, если что… Это попытка припугнуть или насмешить — непонятно. Ван Ибо просто молча смотрит на этого Сяо-гэ. Тот ожидает какой-то более бурной реакции, но когда и спустя минуту ребенок просто продолжает на него пялиться — машет на того рукой. — Идти можешь, Ван Ибо? Пока падал — ничего не повредил? Ибо осматривает свои руки, затем ощупывает ноги. Печально смотрит на любимые носки, и поднимает такой же печальный взгляд на мужчину. Тот смотрит на чужие ноги, потом в лицо мальчика. Да ну что за… — Ладно. Я понял. Я донесу тебя до города и там мы купим тебе нормальные ботинки. Что за монстр нарисован на твоих этих штуках? Это что вообще? — Это носки. Когда-нибудь вы поймете. А нарисован — Спанч Боб. — Это дух? — Это губка. — Губка это… нечисть? Это у тебя как амулет от нечисти нарисовано? Ван Ибо не знает, что ответить, чувствуя, что заходит в тупик. И как всегда в таком случае, мальчишка просто кивает. Сяо Чжань удовлетворен ответом и говорит забираться ему на спину. — Если кто спросит — ты мой младший брат, понятно? Надеюсь, твои родители богаты… — Очень. Я купался в золоте каждый день, чтобы расти. Вы не пожалеете. Сяо Чжань ничего не отвечает, только думает, что, возможно, уже начинает понемногу жалеть. Но не каждый день на тебя с неба падает ребёнок из пророчества… что-то это да значит.