Аксиома параллельности

х х х

В языке самòа, главенствующее значение имеет заповедь трёх «s» ⠀ SAPRE, SENCE, SEIND — дословно переводимы как: «скитание, спасение, смысл» ⠀ Их суть заключена в том, что всякая блуждающая душа скитается среди неисчислимого множества таких же душ, пока не встретит исключительную, словно вырванную часть своей, где коснувшись, вдохнёт в неё спасение, а сплетаясь — обретёт в ней свой смысл.

Dengfeng Ave, Dengfeng Shi, Zhengzhou Shi, Henan Sheng Солнце взошло над монастырем всего пару часов назад. Большинство жителей Шаолиня уже давно тренировались, ещё часть — были заняты на общей кухне, и лишь в одном из внутренних двориков, на самой верхушке холма, был накрыт маленький столик. На нём уместились глиняный чайник и одна плошка. Но чай никто не собирался пить — тот и без того давно остыл. В этот день Мастер отобрал всего трех учеников. Дети не знали, чего ожидать, но ощущение избранности каждому из них было в новинку: будучи сиротами, которых взрастил обычный приют провинции Хэнань, эти дети были всего лишь «одними из». Бритыми налысо мальчишками, от которых отреклись ещё при рождении. Говорят, Мастер часто выбирал именно таких — от кого отреклись, а не тех, чьи семьи забрала Судьба. Всем троим очень хотелось ерзать: хоть они и сидели на подушечках, те явно кололись, изготовленные из какой-то грубой, неприметной ткани. Конечно — не привыкать. Но чесалось даже сквозь штанишки. Три пары любопытных глаз рассматривали бледное лицо своего наставника. Тот смотрел куда-то поверх своих учеников, затем едва заметно склонил голову набок и наконец-то обратил на них внимание. Взгляд казался ни холодным, ни теплым. Никаким. Можно было бы сказать — безучастным. Сложно было понять по нему хоть что-то. Прохладный ветер растрепал листву ближайшего дерева, затем коснулся волос наставника — странно было видеть у кого-то из взрослых такие густые и длинные волосы. Они ниспадали на плечи тяжелыми прядями, черные, словно смола, которой промазывают крыши. Наверняка доходили до середины спины, не меньше. Словно поняв, что дети рассматривают сейчас его волосы, Мастер в пару легких движений завязал те в высокий хвост. Теперь можно было увидеть выбритые по бокам виски. Этот взрослый не был похож ни на одного наставника или монаха, которые успели встретиться детям по пути. Даже одежды и те были белоснежными, а не серыми либо же оранжевыми. Мастер поочередно взглянул каждому мальчишке в лицо. Первый — опустил взгляд практически сразу же. «Часто били». Второй — смотрел в ответ прямо, чуть вздернув подбородок, весь натянутый, словно тетива. «Несломленный». Третий — неуверенно ему улыбнулся. В его глаза Мастер смотрел дольше всего. «Сильный». — С этого момента вы — мои ученики. К концу дня я дам имя каждому из вас. Вы — семья. Вы никак не относитесь ни к одному из детей монастыря, кроме учеников вашей касты. Вы можете играть с другими, общаться, но никогда не выдавать секретов. Вы будете отличаться. Ваших волос больше никогда не коснется бритва, и лишь когда наступит день совершеннолетия — вы подстрижетесь в первый раз. Ваши одежды будут либо темно-серыми в дни работ по монастырю, либо же белыми во все остальное время. Ваша еда будет другой, вода — тоже. Вас могут сторониться. Вы не должны реагировать ни на что. Если обижают — игнорировать, идти к старшим. Они всегда о вас позаботятся. Доверяйте им, слушайтесь их. Вы будете тренироваться дольше других учеников. Кроме тренировок вы будете изучать еще несколько предметов. А теперь перейдем к правилам… — А до этого что было? Мастер переводит взгляд на Третьего. Именно он задал этот вопрос, хоть и шепотом. Наставник никак на это не реагирует, просто выдержав паузу. Затем продолжает: — Я знаю, что вы не запомните их сейчас. Но у вас еще будет шанс их выучить. Я спрошу о них завтра. Перед завтраком, после тренировки. Попросите у старших, чтобы они вам напомнили и рассказали еще раз. Правило первое: осваивая технику клана Гусу, вы укрепляете дух и тело. Вы обязаны заниматься от рассвета до заката, запрещено заканчивать занятие, когда вам вздумается. Если понятно — кивните. Хорошо. Второе: совершенствуются ради самозащиты и защиты тех, кто слаб. Вы укрепляете и развиваете циркуляцию ци, воспитывая в себе отвагу и смелость в бою. Тот, кто нарушит это правило, соизмерим с тем, кто нарушает буддийские предписания. Наказание — изгнание. Только самозащита и защита слабых. Никогда — нападение или поиск выгоды через силу. Это ясно? Правило третье: никогда не демонстрируйте пренебрежение и заносчивость. Четвертое: с собратьями вы должны общаться мягко и обходительно, будьте искренними, ничего не бойтесь. Нельзя, пользуясь силой, обижать слабых. Пятое… — Мастер… а что такое пренебре…пренеброжение? Это уже несмелый шепот Первого мальчика. Для наставника они сейчас предельно одинаковы внешне, только глаза горят по-разному. Слышится ответный шепоток: Второй мальчик решил помочь. — Это когда… когда ты так кривишься, если что-то…что-то очень гадкое… — А… ага. Мастер вспоминает, что детям перед ним лет по девять. Немного подумав, он снова устремляет свой взгляд куда-то вдаль. Второму мальчику кажется, что в этих янтарных глазах есть крошечные всполохи золота. Наставник смотрит на них вновь, продолжая ровным голосом: — Мгм. Пятое… никаких соревнований. Никакого соперничества. Не имеет значения, кто быстрее, кто выше прыгает, кто сильнее. Шестое… нельзя употреблять в пищу мясо и вино. Седьмое — хвастуны будут нарекаться отбросами и тому, кто посмел возвысить себя над другим, уготовано наказание игнорированием на месяц, а так же обетом молчания. Пока что все ясно? Трое мальчишек кивают одновременно, словно заведенные болванчики. Мастер подавляет в себе желание коротко вздохнуть. Он перебирает в голове все правила, их более сотни, но когда они имели смысл? Он оставил лишь самые главные. — Восьмое: мыться каждый день. Гигиена очень важна. Остальных бреют не только по причине того, что так принято… это делается для того, чтобы предупредить появление вшей. Знаете, что такое вши? Вижу, что да. Чтобы не допустить их — мыться каждый день. Когда волосы отрастут — вычесывать и мыть с шампунем, это ясно? Зубы. Зубы тоже очень важны. Чистить дважды в день. Старшие будут проверять. Я тоже могу проверить. Девятое: чистые тарелки. Вы должны есть всё, даже если что-то вам не по вкусу. М-м… и десятое. Мальчишки даже немного подаются вперед, ведь наставник сделал такую значимую паузу, прежде чем объявить последнее правило. В какой-то момент дети пугаются, что тот забыл, что хотел сказать — настолько его лицо становится совершенно непроницаемым. Но затем, следует короткое: — Не перекармливать кроликов. Не давайте им морковь — в ней слишком много сахара. У них есть нужная еда. Это понятно? В этот раз ученики кивают чуть заторможеннее, но в каждом загорается огонек еще большего любопытства. Наставник неожиданно вскидывает руку — рукав белого ханьфу соскальзывает, можно увидеть часы. Apple. Вибрируют. Мастер задумчиво смотрит на маленький экран, затем переводит взгляд на детей: — Мне пора. Вас заберет Тао. Слушайтесь его, он всё вам покажет. Запомните правила. Наставник встаёт порывисто, всего за пару шагов пересекает двор, и скрывается за дверью. Мальчишки переглядываются друг с другом, Третий пожимает плечами. Затем шепчет: «Мастер такой красивый, правда?». Второй фыркает, а Первый застенчиво отряхивает свои колени от несуществующих крошек. Пряно и сладко пахнет соцветиями вишни. Ветер снова набирает силу, и в следующий момент детей осыпает белоснежным водопадом лепестков. х х х Новая реальность II Пять с половиной месяцев спустя Когда мотоцикл проезжает рядом с грузовиком, его притягивает к нему. Причина в том, что через уменьшившееся пространство между грузовиком и мотоциклом воздух бежит быстрее. Ван Ибо думает, что Сяо Чжань — его грузовик. Только не тот, который проезжает рядом, а тот, кто летит прямиком на него, чтобы размазать в лепешку. Удивительно — Ван Ибо не собирается сдвигаться с места. Пальцы пахнут апельсином, он только что его чистил. Если попытаться содрать кромкой зубов кожицу под ногтями — будет вкусно. Ибо делает так, когда нервничает. Но не при Сяо Чжане. Того это бесит. Ван Ибо думает, что злиться — это плохо. Вот Будда не злится, верно? Злиться — это как плеваться на Солнце, задрав голову. Толку от этого никакого. Ван Ибо думает так, потому что пряный и терпкий аромат, стоящий в комнате — это травка. И сейчас в его мозгу происходит довольно много процессов. Например, повышается активность гиппокампа. Он где-то читал об этом. Смешно, это слово напоминает ему о гиппопотамах. Он представляет маленького бегемотика где-то в своих извилинах. Ван Ибо улыбается. Зря, хотя… как посмотреть. Его впечатывают в стену. Он выдает одними губами «вау». Это движение резкое, порывистое. Он наконец-то смог добиться от Чжаня каких-то ярких эмоций, а не спокойствия удава, которое часто бесило. Только Ибо сейчас не может оценить этот запал в полной мере. Затылку больно, по идее. Сказать сложно: он чувствует эту боль лишь как неясное онемение, всего на пару секунд. Сяо Чжань красивый, когда злится. Ибо говорит об этом вслух. Чжань смотрит в его глаза довольно долго, прежде чем разжать пальцы — он скомкал футболку у груди. Кажется, растянул горловину. Чжань отступает. Спрашивает ровным тоном, складывая руки на груди: — Почему ты делаешь это? Ибо чуть морщится. Сейчас он не способен на злость или обиду, ему все равно, все нормально и даже хорошо. Слова даются легко, как не было довольно давно. Он возвращается к постели, садится на её край и берет ещё один апельсин. Его кожура смешно брызгает соком. Ибо чистит цитрус, чтобы разломить на дольки и устроить в глубокой тарелке. Он чистит апельсин для Чжаня. Методично, старательно. Убирает все эти белые хреновинки, чтобы красиво, как с картинки. Вся постель заляпана соком, завалена обертками от снеков, пахнет все это сладко и дурно, но кому какое дело. Ван Ибо забаррикадировался в своей квартире и уже неделю не выходил на связь. Ему надо было подумать. Чжань приехал не в самый удачный момент, но одно дело игнорировать звонки, совсем другое — не открыть дверь, когда желанный всем своим существом человек стоит за ней. Смешно. Конечно же Ван Ибо её открыл. Ибо усмехается, повторяет вопрос Сяо Чжаня себе под нос, а затем резко вскидывает голову: — А почему ты смотришь на меня каждый раз так, словно видишь кого-то другого? Так сильно его все ещё любишь? Или её? Ибо изучает лицо Чжаня всего пару секунд, прежде чем снова уставиться на цитрус в своих руках, но даже его затуманенный дурманом мозг понимает — он попал в цель. Потому что Чжань сразу же удивлен, а не смотрит на него с искренним непониманием. Чжань осознает, о чем идет речь. Значит — так и есть. Паршивенько. Разумом Ибо это понимает, но сейчас — не чувствует. Сейчас он думает: да что в этом такого? У Сяо Чжаня была жизнь до встречи с ним. У Сяо Чжаня была в ней первая любовь, это ясно. С ней ничего не сравнится. Все последующие попытки познать любовь в жизни — лишь суррогат, жажда ощутить то, что было в первый раз. Ван Ибо в этом уверен, потому что… ну да. Влюбился впервые. Так вот нелепо. До каких-то розовых соплей, бреда в словах и действиях, криков, попытки заставить другого соответствовать тому, что ты о нем думаешь и как представляешь, но при этом — все это огромное, теплое, необъятное… Когда ты счастлив просто от факта того, что другой дышит рядом. Тебя это будоражит, но в то же время — только рядом с этим человеком ты по-настоящему спокоен. Вряд ли что-то сравнится с этим чувством, да Ван Ибо и не хочет ничего сравнивать. Он уверен, что ему не придется. Есть только Чжань-гэ, вот и всё. Просто… иногда слишком больно. Ибо хочется затянуться ещё, но косяк Сяо Чжань слил в унитаз. Как и весь запас из целлофанового пакетика. Первым делом, как только зашел в квартиру и учуял запах. По правде, Ибо ещё ни разу не видел его настолько свирепым, как в тот момент. Ему казалось, что тот даже несчастный сливной бачок проломит. Ибо прокашливается, горло немного саднит, он говорит спокойно, стараясь пояснить и понизить градус «серьезности ситуации»: — Она медицинская, если что. В Штатах я бы мог на постоянной основе себе выписывать. У меня показания есть… м-м. В детстве был миокар… — Ты не в Штатах. И тебе это не нужно. Ты ведь не пользовался этой… услугой до этого. Почему не выпивка? Раз уж так захотелось себя потравить? Ван Ибо фыркает. Ему снова смешно, в голове дурацкий каламбур: потравить травкой. Улавливаете, нет? Чжань-гэ тоже не оценит, Ибо знает. Потому и молчит. Долька к дольке. Матрас прогибается — Чжань садится рядом и смотрит на него так, что хочется отвернуться. Смесь вины, какой-то жалости… отвратительно. Ибо протягивает ему дольку апельсина: — Глупый гэ. Алкоголь делает только хуже, а травка… только лучше. Я устал от того, что мне больно. С детства… что-то не так. Потом я встретил тебя и перестало так быть. Но потом… ты так смотришь. Ты так по кому-то скучаешь. И стало больнее, чем было. Я, на самом деле, плохо боль переношу. Всем всегда вру, что в порядке. Все так надо мной тряслись каждый раз, бесило жутко, запрещали потом много. Так странно. Оказалось, я это перенес…не только на увечья всякие. О, гэ, прикинь, однажды я перелом не заметил… — Правда? — Угу. Ибо поднимает голову. Чжань тянется к нему, чтобы устроить свои теплые ладони на щеках. Гладит большими пальцами. Смотрит, практически не моргая. Ибо чуть улыбается. Тепло, спокойно, хорошо. Не больно. — Сейчас я тоже так смотрю? — Нет, гэ. Сейчас ты видишь меня. — Я всегда вижу только тебя. Ибо отрицательно качает головой, ладони Чжаня все еще на месте. Тот зеркалит усмешку, приближается, чуть было не ткнувшись носом в чужой. Ибо подмывает скосить глаза, чтобы тот рассмеялся, но он этого не делает. Шепчет хрипло: — Ничего страшного. Мне жаль, что ты так тоскуешь по кому-то, я не могу его или её заменить, да и соревноваться с… — Заткнись, пожалуйста. Помолчи. Ибо слушается. В конце концов, он всегда слушается. Чжань коротко целует его под левым глазом, затем мягко касается щеки и уголка губ. Когда он отстраняется, становится немного холодно. Ибо не нравится. Ладони Чжаня смещаются на его шею, оттуда — к плечам. Чжань шепчет, разминая и поглаживая: «Я заварю нам чай, тебе нужно много пить, а потом плотно поесть». Ван Ибо выдает очередное «угу». Воображение рисует самый обычный сценарий: сейчас Чжань приготовит им ужин, постепенно эффект от травки угаснет совсем, Ибо начнёт очень сушить, он захочет спать, и они, крепко обнявшись, действительно уснут. А потом не будут вспоминать об этом странном разговоре и откровениях, которые выдал рот Ван Ибо. Может, до следующего раза. Главное, что хоть это и есть…то, что делает Ибо очень больно… он смирится со временем, да? А что еще важнее — Сяо Чжань никогда не уйдет. Ибо в этом уверен. Сколько бы глупостей он не совершал. Сяо Чжань его не оставит. Только вот сейчас на кухню уходит, мазнув губами по щеке напоследок. Ибо медленно встает с постели следом, принимается собирать шкурки от апельсинов с кровати. Надо бы перестелить. Когда тарелка наполняется доверху, дольки вперемешку с кожурой, Ибо слышит хлопок. Обернувшись, он видит мужчину. Мертвенно-бледный, с мокрыми, длинными волосами, он смотрит прямо на него, одетый в какие-то длинные, алые тряпки. С него капает вода. Ибо не чувствует страха, его мозг сейчас на это не способен. Он чувствует любопытство и выдает короткий смешок. Чжань возвращается в спальню, на ходу спрашивая «ты что-то разбил?». Наткнувшись взглядом на «галлюцинацию» (а именно так Ибо уже успел окрестить мужика), он бледнеет почти что так же. Вывод… не галлюцинация? Совместная галлюцинация? Ибо даже чуть хмурится. В следующую секунду мужчина падает на пол без сознания, а Сяо Чжань выкрикивает короткое «Хенг!», кинувшись к нему. Почему-то Ван Ибо приходит к умозаключению, что тот ему очень дорог. А учитывая контекст прошлого разговора… Этот «Хенг» Ван Ибо не нравится. Откуда бы тот ни появился. х х х Остров Дракона Мастеру приходится обходить трупы снежных барсов. Чаще всего те белоснежные, но попадаются и серые с черными пятнами. Он не задерживает на них взгляд, скользит поверх, словно и не видя. У животных разинуты пасти, глаза — стекло, у большинства вспорото нутро. Мастер не сдерживается лишь у входа в пагоду. Возле нее лежит особо массивный барс, такой же мертвый, как и остальные. Только вот у его брюха копошится краснохвостый фаэтон. Далеко же занесло птицу от простора бесконечного океана. Мастер смотрит, как фаэтон выдирает из брюха кусочек плоти. Едва сморщившись, Мастер щелкает пальцами и от птицы остается лишь одно кроваво-красное перо. Оно взлетает, ведомое импульсом, чтобы степенно опуститься на белоснежный мех барса. Мастер толкает массивные двери пагоды. Трупов тут уже нет. Пустота и свет сквозь прозрачный купол. На Острове Дракона никогда не наступает ночь. Пахнет слишком сладко, от того — тяжело. Мастер подмечает грузную каплю чего-то алого, она падает стремительно, аккурат в воды источника, который бьет ровно посередине священного храма. Выдолбленный в мраморе глубокий фонтан. Мастер медленно поднимает голову, синхронно с насмешливым и сиплым голосом, доносящимся из-под купола: — Горы… все же тебе надоели… Ванц… — Молчите. Теряете силы. Мастер осматривает стены пагоды, обилие курильниц, кресел и подушек. Снова поднимает голову, всматриваясь внимательнее: Хань Фэй распят под куполом, его удерживает множество копий. Те прошили тело бессмертного насквозь, острием застряв в толстом стекле. По ним лениво струится кровь, вязкая и тягучая, собирается у концов рукоятей и изредка капает вниз. Мастер насчитывает одиннадцать копий заговоренного металла с разными цветами набалдашников. Столько же, сколько и кланов бессмертных, самых древних. Не считая его и Ханей. Какое поразительное единодушие. Ничего не меняется. — Хенг… лучше иди к нему. Я… сползу рано или поздно… Не в первый раз… купол треснет. Мастер никак это не комментирует. На Острове Дракона сложно обойти запреты на энергию и хоть какую-то «магию» — импульсы глушатся в зачатке. Бойня, что была здесь, стоила бессмертным множества амулетов и собственных сил, и, как видно, им удалось одержать победу на Фэем. Все же, около пяти десятков на одного… странно, что отделался ещё относительно легко. Мастер думает пару минут, выходит из пагоды. Осматривается ещё раз. Ничего, кроме витиеватых дорог, вымощенных камнем, сплошь и рядом в трупах животных. Лишь вдалеке виднеется лиственный лес. Мастер оставляет массивные двери открытыми, подперев ту, что вечно норовила закрыться, телом того самого барса, и принимается методично волочить туши внутрь. Фэй хрипит снова: — Хенг…и А-Бо… Ванцзи, я… справлюсь. Иди к ним. Я не знаю, что с ними… — Вы бы почувствовали. Они в порядке. Господин Ли никогда не был дураком, а ваш… сын… он с ним. Берегите силы, у вас их мало. Если упадёте во мглу, отпаивать вас придется дольше… или же очнетесь в Бамбуковой Тиши. Держитесь. Молча. Хань Фэй хочет возразить снова, но даже со своей «высоты», прекрасно видит этот упрямый взгляд. Бесполезно. Через время он закрывает глаза, концентрируясь лишь на чувстве тепла, где-то глубоко внутри себя. Хенг жив, он знает это. Остальное может подождать. Чуточку подождать… Мгла почти что настигает бессмертного, но затем он чувствует похлопывание по щеке. Ванцзи измарал свои белые одежды в крови барсов, их груда под ним невообразима. Мастер балансирует на не особо крупной тушке, прикладывает немало усилий, чтобы вытащить первое копье. Удается далеко не с первой попытки, но чем дальше, тем легче идёт. Боль расцветает и тут же гаснет по приказу Фэя. У него все еще есть на это силы. Последнее копье дается тяжелее всего, и когда Ванцзи рывком выдергивает его, по куполу идёт крупная трещина. Фэй тихо и хрипло стонет, обмякая, Мастер ловит его, наблюдая за тем, как трещина расползается всё дальше. Подхватив тело на руки, Ванцзи просто спрыгивает с горы мёртвых барсов. И когда его ноги касаются мрамора пола, купол трескается окончательно. Бессмертный успевает выбежать из пагоды до того, как куски стекла разбиваются о пол. Иронично. Стеклянный купол пагоды символизировал прозрачность деяний бессмертных перед всем Сущим. Мол, они ничего не скрывали, это был «эстетический жест». Полная лажа. Хань Фэю претит «отдыхать» на чужих руках, так что он благополучно встает на ноги. Немного покачнувшись и поморщившись. Раны затягиваются, но нехотя — энергии мало, да ещё и глушится. Фэй прикрывает глаза, чтобы добавить процессу немного осознанности, представляет, как регенерируют ткани. На это понадобится время, но разве оно у него есть? — Нужно… к Хенгу. — Ваш дом был уничтожен адским пламенем. Его запустили туда… остальные. Прежде чем искать, нужно восстановить силы. Бессмертные… никто из них не на вашей с Хенгом стороне. Яньло-ван… хотел забрать ваш дом для себя, так что это было сделкой. Корни предательства уходят куда глубже, чем кажется. Я советую обратиться к божествам. Хань Фэй пытается собрать отросшие до лопаток волосы грязными пальцами. На них запеклась кровь, обе кисти еще не восстановились, в них зияют дыры. Фэй как никогда чувствует себя живым мертвецом, и это не самое приятное чувство. — Мне нужно найти мужа и сына, Ванцзи. Всё остальное подождёт. В приоритетах только это. — Я помогу найти всех троих. Только сначала вам нужно восстановить силы. Без этого ничего не выйдет. Всё только начинается, 公公. Так предрешено. Фэй сначала не понимает, хмурится, неуклюже качнувшись вновь. Затем тихо переспрашивает: «Троих?». Ванцзи не говорит ничего в ответ. Он наблюдает за полетом феникса, там, ближе к солнечному свету, рассеяному по небесам Острова, который давно надо было бы смыть тайфуном к чертовой матери. Мастер выдает краткое «мгм». Большего от него вряд ли можно дождаться.