Аксиома параллельности

х х х

Порой легенда, выдержавшая испытание временем... выдерживает его не случайно.

Новая реальность I Пекин, Beijing Jiahe Duanzu Apartment Китайские каши всегда водянистые, напоминают кисель. Ван Ибо не ценил их от слова совсем. Ни в своей прошлой жизни, ни в памяти о жизни в Шаолине (только если это не та самая странная кашка, которую готовил сам Мастер). Но утром та должна быть на столе, как профилактика и его гастрита (тот поджидал его, Ибо знает), и причина радости Сяо Чжаня. Ибо добавляет в мерно бурлящее варево кукурузу и крабовое мясо. Вот так сразу. Обычные каши ему не нравились, так что он нашел компромисс. Из рисовой жижи это уже превращается в блюдо под названием конжи. По правде говоря, именно конжи и называется безмерно разваренный рис, достигающий консистенции чуть ли не пудинга. Безвкусно, калорийно, безвредно. Это первое, чему его научили на новой работе. Он полагал, что это важно для меню, на деле оказалось — старик Кукванг хотел, чтобы он сначала сам научился питаться правильно, потому что видел, как тот хомячит «вражеский сэндвич» на курилке. Так вот конжи. Его фишка в том, что тот очень долго варится. Очень долго. Вы сейчас наверняка представили нечто вроде «часа полтора», но нет, все куда серьезнее. Рис варится от четырех часов, а затем настаивается еще часик. И только вот потом туда и можно добросить мясо, имбирь, зеленый лук. Ибо конечно же не стоял над плитой все четыре часа. Полусонный, в одном белье, он закинул рис в шесть утра, вернулся в спальню и продрых часа три под теплым боком гэ. Потом смартфон завибрировал, Ибо поднял свою задницу, снова прошлепал на кухню и со среднего убавил интенсивность индукционной плиты до минимума. Затем был душ, зарядка, протеиновый батончик, чупа-чупс за щекой и вот только теперь он нарезал для конжи ещё и имбирь с зеленушкой. «Спящая красавица» начала подавать признаки жизни. Ибо фыркает себе под нос и чуть не давится сладкой слюной, когда слышит ворчание из спальни, а затем шипение вместе с неподражаемым: «Ван Ибо… почему мой будильник не сработал?!». На этот вопрос есть парочка ответов. Ибо представляет их себе как варианты теста: А. Гэ, сегодня суббота, ты не работаешь по субботам Б. Гэ, ты извращенец, который решает вставать в семь утра в выходной, я решил, что это против природы, не осуждай меня, а просто пойми, это ради твоего же блага В. Гэ, полагаю, это заговор. Мы во всем разберемся, только почисть зубы. К конжи Ван Ибо задумал подать «пирог с дайконом» — выглядит, как омлет, но на деле это перетертая японская редька с рисовой мукой, все это великолепие жарится и подается с разными соусами. Если же мы говорим о Сяо Чжане — тот будет острым. Ван Ибо так и не озвучивает ни один из вариантов ответа. Чжань вплывает на кухню, взъерошенный, сонный, совершенно непохожий на того собранного, взрослого мужчину, на котором лежит ответственность за весь аудио-контент монстра Yuehua Entertainment. — Мои очки… — Зачем они тебе сейчас, гэ? Чжань не может найти достойный ответ, так что просто коротко целует Ибо куда-то в шею, затем потягивается всем телом. Футболка задирается, он поглаживает себя по животу, тянет за волоски под пупком по привычке, смотря в окно. Девять утра, суббота. Летний Пекин не в плену у смога, небо ясное и кажется таким высоким. Чжань коротко облизывает губы, задумавшись о чем-то. Затем проходит к холодильнику, чтобы вытащить графин с водой. Они специально переливали все из пластика после последнего нашествия мамы Чжаня — та уверовала, что пластик растворяется и оставляет свои частицы в воде, если хранить ту в бутылках. Неизвестно, сколько эта привычка еще продержится, но пока они действительно с этим заморочились. Чжань наливает воду и себе, и Ибо. По-хорошему утром надо бы пить теплую, но сейчас так захотелось… Глоток за глотком, освежает и бодрит. Чжань прикрывает глаза на пару секунд. Впитывает эту уютную тишину, которая состоит из многих деталей: шипит масло на плите, Ибо прочищает горло, все ещё бурлит конжи вместе с кукурузой и крупными кусками крабового мяса. Всё это пахнет слишком хорошо и уже привычно. Сяо Чжань ставит стакан на столешницу, снова подбирается к своему «карманному повару», и обнимает со спины. Ткнувшись носом в чужую шею, Чжань вдыхает цитрусовые нотки геля для душа, проходится губами по теплой коже, шепчет хрипло: — Давай… проведем выходные вместе. Ибо издает нечто среднее между хмыканьем и вопросительным «мгм». Он занят тем, что переворачивает очередной прямоугольник будущего омлета, коротко смотрит на Чжаня, замечая таким же шепотом: — Гэ… мы живем вместе и практически всегда проводим выходные вместе… ты о чем? Сяо Чжань как-то странно хмурится. Качает головой сам себе. Ибо бы посмеялся, что это нечто вроде странной формы раннего склероза. Если бы не было так страшно. — Мне кажется, что я о чем-то забыл. Не было никаких планов на выходные? По работе? Нет? Наверное, это всё остаточное после сна… почему-то уверен, что нужно лететь куда-то… в Шанхай? На… какие-то… съемки. М-м. Чжань все больше хмурится, отлипнув от Ибо. Снова проходит к окну. Ибо выключает плиту и откладывает лопаточку. Дело в том, что в последнее время, Чжань всё чаще испытывал странные для него моменты дежавю. Рассуждал о тех вещах, которыми никогда не интересовался, но откуда-то о них знал. Удивлялся сам себе, но не подавал виду. Чаще всего эти вещи касались Ван Ибо напрямую. Например — Чжань знает, что тот никогда не говорил ему о своей аллергии на йод и яблоки. Ничего катастрофического, просто того могло либо обсыпать, либо опухали губы. Тот все равно упорно тащил яблоки в рот, и Чжань с первого такого момента бил его по рукам. Иногда он «вспоминал» какие-то эпизоды из жизни, внезапно и ярко, но … вряд ли они могли быть? Взять хотя бы те, что связаны с хором во время школы. Он же бросил его через два года занятий, после того, как ему в сотый раз красноречиво объяснили, чтобы он в индустрию даже не думал соваться. С этим своим типажом, щеками, слишком сладким голосом и зубами грызуна. Он не ездил ни на какие фестивали тайком от родителей, не было такого! Или было? Чжань все чаще путался. Его это пугало, так что он запрещал себе думать и намеренно лже-вспоминать. Мысли о том, что он сходит с ума, стали частыми гостями, о которых он предпочитал умалчивать. Корил ли он себя за это? Безмерно. Вдруг он и правда с какой-нибудь шизой? На что тогда обрекает Ибо? Надо говорить, говорить сейчас, пока не поздно. Пойти к специалисту, взять тайм-аут… Ван Ибо возвращает ему объятие со спины, держит крепко. — Давай завтракать. И проведем выходные вместе. Сяо Чжань в очередной раз успокаивается. Думает, что всё это глупости, он слишком себя накручивает. Он согласно мычит и разворачивается в чужих объятиях, чтобы получить короткий поцелуй. Ибо улыбается у его губ и напоминает почистить зубы. — Вот засранец… — А кто тебе виноват… Полное осознание пережитого опыта накапливалось постепенно. До этого момента у Ван Ибо не было времени и ресурса на то, чтобы проанализировать и как-то уложить всё в голове. Он привык реагировать на жизненные обстоятельства незамедлительно, сразу же видеть задачу, которую нужно решить. Прошлая жизнь? Оставаться на плаву, зарабатывать деньги, оберегать близких людей, не давать Чжаню закрыться от их отношений, культивировать свои навыки, достигать большего и лучшего, помереть в глубокой старости с чувством полного удовлетворения и позже Сяо Чжаня, оставив в этом мире след. Почему позже? Потому что не в его планах доставить Чжаню такую боль, хоть он понимает, что вот этот вопрос он уж точно проконтролировать не сможет, увы. Жизнь в «Никогде»? Разгребать по мере поступления, поддерживать Чжань-гэ, быть той опорой и константой, которая так ему нужна (а то шарики за ролики заедут), наконец-то разрешить все вопросы, верить, бескомпромиссно верить и, конечно же, не сметь забыть. Сейчас? Казалось бы, можно выдохнуть и вернуться к первоначальному плану действий из прежней жизни. Просто с мелкими поправками на известность. Но то знание, что поселилось в голове Ван Ибо, требовало ответов. Как всё работает, как достигается бессмертие, зачем души перерождаются, и всё-таки… кто-то может уже нормальным языком объяснить про карму?! Не напортачит ли он? Всё ли из того, что произошло — чисто нелепая случайность мироздания, или в том, что Бисе выполнил его неосознанное желание был какой-то смысл? Почему именно он? И что происходит с Чжанем? Интуитивно Ибо понимал  — тот просто вспоминает. Обрывками, яркими вспышками, снами. Его Сяо Чжань постепенно просыпался на всех уровнях, но разве это легко принять мозгу этого тела? Продукт эволюции, он умело защищался от всего странного, не входящего в алгоритмы обычных действий. Ибо не понимал, как можно подтолкнуть Чжаня к этому или наоборот уберечь. Где-то глубоко внутри себя он немного боялся, что случится, когда Чжань вспомнит абсолютно всё. Будет ли он счастлив так, как бывает сейчас? Когда у них нет таких достижений, как прежде, зато есть квартирка в Пекине, планы завести собаку, поездки к родителям Чжаня на праздники, здоровый сон и здоровый секс, ну и около пятидесяти тысяч подписчиков в доуине. Это Ибо до обидного легко отказался от прежних амбиций, что случилось в один момент, без особых сожалений. Эта реальность дала ему тело, выдрессированное шаолиньским стилем ушу, болезненное прошлое плюс к собственному, а ещё понимание истинной ценности жизни. Того, чего он действительно хочет. Но испытания «прежней личностью» у Ван Ибо не было. В своей голове он спокойно мог отделить чужие воспоминания от собственных, что было очень на руку, просто потому что он ничего не забыл и мозг… как-то быстро адаптировался. Шок Ибо пережил куда раньше, наверное, в первые дни в Никогде. В принципе, Ван Ибо и без того редко когда копался в сути, мог просто принять многие вещи, как факт и не пытаться распутать клубок умозаключений. Чего нельзя сказать о Сяо Чжане. Утро плавно перетекло в день, они не занимались ничем особенным — уборка, очередная попытка Ван Ибо научиться готовить лазанью, мытье всей кухни после, а сейчас был «тихий час» перед ужином. Каждый занимался своим делом, но сегодня Ибо решил быть поближе. Так, на всякий случай. Устроился на том же диване напротив, вытянув ноги, зеркаля позу Чжаня. Время от времени сжимал его холодную ступню свободной рукой, и тоже читал. Конечно, хоть чтиво и было легким, в ум оно не шло: Ван Ибо весь был в мыслях о том, что творится с мозгом Чжаня и может ли он хоть как-то помочь. Скосив взгляд, он наблюдал, как Чжань поправляет очки время от времени, покусывает подушечку большого пальца, ухмыляется краем рта, переворачивая страницу, иногда выдавал едва слышное «о» и задумчивое «м-м». Не верится, что такую палитру эмоций может вызвать книга с названием «Горная деревня». — Гэ… снова какая-то нудятина? Сяо Чжань дочитывает абзац, прежде чем перевести взгляд на Ибо. Тот опустил свою книгу, так что Чжань кивает на неё, мол, «а у тебя что?». Ван Ибо медлит, но книгу все же поднимает, демонстрируя обложку. — Вот это да…я как-то не задумывался о том, что комиксы делают и в твердой обложке, такой толстый том… это что такое? Ван Ибо закатывает глаза и пихает Чжаня куда-то в бедро, бурчит: — Ничего ты не понимаешь, гэ. Это сборник Аркхэма… все про Джокера и вообще историю этой лечебницы, тут много сносок и даже несколько статей по теме… ну гэ! Сяо Чжань наигранно серьезно кивает пару раз, за что получает по бедру опять. Было бы очень больно, если бы Ибо не рассчитывал силу со всей ответственностью. Чжань расплывается в улыбке, повторяя «ну хорошо-хорошо», откладывает книгу на низкий столик. Ибо наблюдает, видит, что задумчивость снова взяла верх. Чжань потирает шею кончиками пальцев, затем снимает очки и тоже кладет те на столик. Ибо покусывает щеку изнутри, чтобы не грызть ногти. Со стороны вовсе не кажется, что происходит нечто особенное. Чжань складывает руки на груди, на его белой футболке есть едва заметное пятнышко ближе к горловине. Ибо сосредоточен на нём, готовится, что сейчас Чжань скажет о чем-то, что связано с прошлой жизнью или вспомнит что-то новое… — Мне… часто снится Шаолинь в последнее время. И Лоян. Я там никогда не был… мне кажется, это всё мое подсознательное желание узнать о тебе больше. Чжань смущенно улыбается и ловит чужой взгляд. Ибо удивлен. Никакого Шаолиня в их прежней жизни не было, это что-то новенькое. Он прочищает горло, чуть хмурится, предполагая: — Ты… хотел бы там побывать? Чжань пожимает плечами, взъерошивает волосы, чешет кончик носа, как всегда, когда ему немного неловко и нервозно. Ибо чуть усмехается, затем это становится искренней улыбкой, когда его пихают в бедро. Он откладывает свой графический роман (я попрошу), в итоге подбирается к Чжаню ближе, уперев руки в подлокотник дивана по обе стороны. Чжань почему-то смущен до крайней степени, забавно. Но лучше не говорить об этом вслух. Правда, Ван Ибо делает еще хуже, решив добить жертву, и интересуется: — Как давно ты хочешь побывать в Лояне и Шаолине, Сяо Чжань? М-м? И почему? Чжань прищуривается, поднимая голову. Он отчетливо ощущает это веселье, которое исходит от Ибо сейчас. Хочется цокнуть языком и сказать «проехали», но больше всего хочется цапнуть за нижнюю губу. Чжань подается вперед и выбирает второе, тут же отстраняясь. — Давно. Потому что я хочу культурно развиваться. И увидеть, где воспитывают таких, как ты, вдруг там есть кто получ… ай! Чжань коротко смеётся, пока Ибо кусает его за шею опять и опять. Он знает, что его дразнят, но это не мешает ему вестись. Как и Сяо Чжаню. Они решают, что поедут в Лоян на следующие выходные, и в Шаолинь заглянут тоже. Ван Ибо не думает, что за этим желанием и снами скрывается что-то ещё. Dengfeng Ave, Dengfeng Shi, Zhengzhou Shi, Henan Sheng — Хенг бы сейчас сказал, что Шаолинь не Гусу и ты несколько промахнулся на… где-то тысячу километров? Хань Фэй хрипит это, чтобы отвлечься. Раны заживали не так быстро, как хотелось, а так как были пробиты ключевые меридианы, восстановление давалось туго в целом. Лань Ванцзи любезно предложил помощь в своей манере — поставив перед фактом. Так что теперь Хань Фэй лежал в одном белье на дубовом столе, где были выбиты древние письмена, и терпел. Потому что боль — главный фактор в восстановлении. — Вы всегда говорите фразами господина Ли? Это первая реплика, которую можно было бы назвать длинной. Фэй морщится. Ванцзи снова проводит руками в паре сантиметров от его тела, переходя от одной части к другой, ведя за собой сгусток перламутровой энергии. Та опускается в раны, задерживается там, шипя и искрясь. Побуждает организм к быстрой регенерации и восстанавливает стенки меридиан. Бессмертный хрипит: — Только по воскресеньям, Ванцзи. — Сегодня суббота. Фэй судорожно выдыхает, когда Мастер уводит руки ближе к изгибу шеи. Там торчало одно из самых массивных копий, оставило за собой обширную дыру. — Сейчас будет восстанавливаться плечевая артерия, будет очень непри… — Бля-ядь… Ванцзи решает больше не тратиться на слова. Он сосредоточен, важно визуализировать процессы корректно, иначе тело потом может приносить довольно много неудобств. — Мы уже на финишной прямой, да? Ещё пару часов и можно будет… — Я закончу с этой раной. Следующий сеанс можно повторить через три дня. Нужно дать частично восстановиться самому, нельзя лезть в процессы… Фэй интересуется ледяным тоном, не дав договорить: — Издеваешься? Ванцзи коротко смотрит в глаза Хань Фэя, затем с силой вливает в рану больше энергии. Жжёт невыносимо, но Фэй не разрешает себе даже рваного выдоха. В этот раз обойдется. — Вы так не верите в господина Ли? Возможно, в этот раз его черед найти вас. — Я даже не знаю, где он. Ему помощь может быть необходимее, чем мне. То, что я чувствую, что он и А-Бо живы… это хорошо. Но это не всё. Есть вещи куда хуже смерти, и ты знаешь это. И что значит «черед»? Это не игра… Ванцзи как-то странно ухмыляется, это длится всего долю секунды. Руки исчезают. Хань Фэй чувствует, как каждая рана, куда был влит перламутр энергии, чешется и тлеет жаром. Кажется, это плата за все те разы, когда он заглушал боль своей телесной оболочки. «Наболело» на столетия вперед. — Ваша ошибка в том, что вы никогда не любили игры и просто хотели жить. Вместе. В своем отдельном мире. Вы так и поступили. Думали, что это хороший выход для всех. А ведь игры… это то, как развлекаются большинство бессмертных в своей вечности. И вы игнорировали их столетиями, словно они вам не ровня. Это действительно так, они не ровня ни вам, ни мне… но они… наш вид? Мы — не боги. Мы — не существа. И не сущности. Все ещё удерживаем наши души, сами назначили себя серыми кардиналами миров. И сами за это и расплачиваемся. Наше с вами отличие от большинства в том, что мы так и не стали бессмертными по-настоящему. В голове и в сердце. А они — стали. Им не ведом страх, они точно знают, что не умрут никогда. Но им уже и не ведома любовь. Что хорошо, а что плохо — тоже решают они сами, ведь самое мощное «наказание» нам не доступно. Им скучно, господин Хань. Но то, что осталось от человеческого в них… это неосознанная зависть. Тому, что хоть мы и бессмертны, мы — действительно живы. А они нет. Казалось бы, ненависть удел человечества…но её особый вид осел в сердцах бессмертных. И копился все эти тысячи лет. Ванцзи отходит от стола, зачем-то протирает руки ситцевой тряпкой. Кидает её на столешницу подле окна, подходит к нему ближе. Из окон мастерской виден весь Шаолинь. Бесчисленное количество изогнутых крыш из темно-зеленой черепицы, зелень высоких деревьев, ближайшие холмы, где прямо сейчас тренируются монахи. Хань Фэй впечатлен этим монологом. Он знает все философские течения и трактаты, которые бессмертные писали и будут писать о жизни вечной. Когда-то и Фэй этим страдал, но никаких плодов, кроме вечной депрессии (какая ирония), это не приносило. И да, он выбрал просто жить. Вернее, в него это вдолбил Хенг. Кажется, тот и состоит из этой постоянной, неиссякаемой и вечной тяги жить. — У тебя есть ответы, Ванцзи? Молчание затягивается. Кажется, его зять вернулся в свое обычное состояние, и эти рассуждения были редким исключением. Хань Фэй медленно садится, морщась от нового прилива боли. Ванцзи сцепливает руки в замок за спиной. А затем тихо произносит: — Восемьсот восемьдесят восемь. — Что? Ванцзи оборачивается, и договаривает: — Километров. Гусу находится в восьмистах восьмидесяти восьми километрах отсюда. Господин Ли бы посмеялся из-за этого. Хань Фэй кивает, устало улыбнувшись: — Определенно. Ещё посмеётся. Только сначала влепит мне по роже… Ванцзи выдает задумчивое «мгм». Лучше и не скажешь. Первый из миров, потерянный среди других; Говорят, что их восемьдесят четыре. Никто не знает точно. Существующие параллельно, двигаются в разном времени. Порождают собой тысячи и тысячи миллиардов миров поменьше. Первородные миры. С чего-то же всё должно было начаться, верно? Бесконечный, неутомимый процесс, который имеет отправную точку, но не будет иметь конца. Так говорят. Наверное, потому что в это хочется верить. Во что-то бескрайнее. В этом есть надежда, вот, в чем фокус. Что где-то там… за чертой, есть что-то ещё. Людей всегда будет тянуть познать это, потому что для того они и созданы. Это их предназначение. Которое даже им самим порой кажется бессмысленным. Но то, что повторяется из раза в раз, так это легенда… кто-то придет, кто-то спасет, кто-то пожертвует и возродится вновь. Вот так штука. Когда хочешь действительно что-то изменить в мире, приходится идти на жертвы. Зачастую эти жертвы — ведомые судьбой, специально созданные и воспитанные, внесенные в необходимые миры существа. Их принято называть героями. Избранными. Спасителями. Они совершают «невозможное», им часто «везёт» и они не боятся смерти. Бояться её и правда глупость. Есть вещи намного хуже и страшнее. Но что делать, если мир, который необходимо изменить… один из первых? Первородные миры никогда не смели менять, ведь это может вызвать эффект домино для всех его «дочерних» миров, и что ж тогда будет? Уже вовсе не тот сорт неизвестности, который приятно ласкает нервишки. Скорее — он огромная головная боль для всей верхней канцелярии. Какой герой нужен для такого мира? Возможно ли изменить его? Пророчество гласило, что да. Родившиеся здесь проходили те же испытания кармы, души проживали свои жизни, умирали и перерождались. Всё шло своим чередом, все законы работали. Только вот… что-то в нём было очень не так. Кажется, этот мир умирал. Как дряхлый старик на холодной постели, не видя, не слыша, не чувствуя вкуса и запаха. Заражая каждое живое существо своей хворью безразличия. Ван Ибо шесть лет, он не может объяснить словами, что это, но он чувствует это так четко. Воздух здесь чуть прохладнее, но это может быть лишь проявлением начала осени. Взгляды людей, которых они встречают на пути, чаще пусты, в них нет ровным счётом ничего. Ни радости, ни горечи, ни любопытства или страха. Все существуют словно по инерции, просто потому что иначе не могут. Ван Ибо предпочитал смотреть на этого Чжань-гэ. Его взгляд таким не был. От него не хотелось спрятаться, наоборот — чем дольше смотришь, тем спокойнее становится. — Замёрз? Ван Ибо не холодно, но он кивает. Мужчина пододвигается ближе, делится своим покрывалом поверх того, в которое укутался Ибо. Ночи стали промозглее, спать где придется уже не вариант, так что Сяо Чжань снял им комнатушку в трактире. Ибо жмётся к теплому боку, устроившись как можно теснее. Пылает пара свечей на грубо сколоченном столе. Откуда-то потянуло тяжелым ароматом зажаренного мяса. Наверное, во внутреннем дворе трактира кто-то вертит тушу над огнем, чтобы было, что нарезать гостям на утро. Конечно, если у тебя есть горстка медных цянь. Сяо Чжань тихо шепчет, смотря в никуда: — Наступит вечная мерзлота… Ибо немного ерзает, закрывает глаза. Темно, но не страшно. Он тихо спрашивает: — Это… что-то мерзкое? Звучит мерзко… — Нет… просто холод. — Он правда будет вечным? — Так говорят… только, если… — Если? Ибо вскидывает взлохмаченную голову. Чжань косится на него с легкой улыбкой. Протягивает палец, чтобы ткнуть мальчишку в щеку. — Не бери в голову… лучше спи. Выходим на рассвете. Нельзя задерживаться на одном месте. До следующего города уже не так далеко… Там останемся на подольше. Будет большой праздник, я смогу подзаработать. Ты уверен, что нет никакого способа связаться с твоими…как их… Тата и Дада? А-Бо смотрит довольно долго. Он считает человека перед собой взрослым мужчиной, — у того даже щетина проклевывается каждое утро, — но тот явно младше Дады и Таты. Во всех смыслах. А женщина на рынке даже назвала его «мальцом». У Ибо плохо с тем, чтобы определять возраст людей или существ. Взять того же Бисе — он то старец, то маленькая девочка, то… лев с крыльями. А Дада? Они с Татой готовили ему пирог на, кажется, четырехтысячелетие плюс что-то там триста двадцать… А-Бо плохо представлял, сколько это. А вечность — это слово казалось ему важным, но понять его до конца он тоже не в силах. Что-то очень и очень долгое… — Тата говорит, что ничто не может длиться вечность. И что это хорошо. Ван Ибо говорит это, но ведь сам не понимает до конца, почему так. Чжань кивает в ответ на эти мудрые слова и повторяет «ладно, спи». Мальчишка снова сворачивается под боком. Он совсем не против, когда его начинают гладить по голове. Ибо шепчет уже в полусне, сжимая подвеску в ладони. Голова быка теплая, и не переставала такой быть. — Тата знает, что я в порядке. Они с Дадой придут совсем скоро, надо…потерпеть. А когда я вырасту… смогу победить мерзлоту, если она наступит. Не должно быть вечного холода. Это неправильно. Не люблю неправильное… это неудобно. Сяо Чжань ничего не говорит в ответ. Он наблюдает за трепетом пламени на фитиле. Мальчишка засыпает. А Сяо Чжаню не удается сомкнуть глаз ещё очень долго.