Аксиома параллельности

х х х

Smoke, fire, it's all going up Don't you know I ain't afraid to shed a little blood Smoke, fire, flares are going up, flares are going up Oh, won't wave my white flag, no This time I won't let go I'd rather die

Новая реальность II Всё там же, всё те же Сяо Чжань практически поверил, что у него началась обычная, простая жизнь. Да, с поправкой на то, что он гей, но это тоже в целом вписывается в рамки «обычного». Он наконец-то открыто и спокойно принял себя на всех уровнях. Даже рассказал своему отцу, и, как оказалось, это вовсе не то, что могло напугать его или хоть как-то заставить отвернуться. Подумать только, всего-то надо было… переродиться в другой реальности и набраться смелости через опыт, который, как он думал, он никогда бы не смог пережить. Проблемы носили повседневный характер, и даже тот факт, что Ибо чувствовал, что он порой «витает где-то», «смотрит на него и не видит», всегда имело оправдание в лице загруженности по работе и, соответственно, банальной усталости. Конечно, корень этого скрывался куда глубже: иногда Чжаню было немного одиноко даже рядом с Ибо. Потому что тот не мог разделить с ним те самые воспоминания и знать чуть больше о том, как устроен мир. Но это были лишь эпизодичные случаи, Чжань не думал, что тот замечает. Оказалось, ещё как. Даже успел прийти к каким-то кошмарным выводам, нагрузиться и закрыться. Надо быть осторожнее… Обычный мужик с обычными проблемами, у которого есть хороший бизнес, две машины, самый желанный и придурковатый парень под боком, планы съехаться к концу года, пережив баталии с четой Ван. У Сяо Чжаня даже был текстовый документ, где он набрасывал речи для отца и матери Ибо, а еще отдельная папка со всеми доказательствами его благородства, стабильности и психического здоровья (мало ли, вдруг родители Ибо из тех, кто полагает, что «мужеложество» это недуг в голове). Конечно, Чжань мог бы открыть рот и спросить Ибо насколько всё плохо в этом плане, но пока что пугать своей серьезностью не решался. Это вообще не в его характере, знаете. Брать на абордаж, ставить перед фактами, конфликтовать, выводить на эмоции, бить кому-то морду. Раздевать мокрых мужчин, которые не дышат. Ван Ибо повторяет это опять. «Он не дышит». Сяо Чжань не уверен, хорошо это или плохо. Что он помнил о Хенге и Хань Фэе? О том времени в Никогде? Ну, многим больше, чем даже о собственной страховке или курсе юаня сейчас. Такое не забывается, оседает в голове, но не значит, что если взболтать — не всплывет. Чжань почему-то шепчет «спокойно», но не ясно, себе или кому. Говорит Ибо идти на кухню, заваривать чай. Тот остается стоять столбом и Чжань наконец-то на него смотрит. И снова завидует способности того, другого Чжаня, читать это лицо. Да, он понимает, что на нём явно написана отрицательная палитра чувств, но полгода — это маленький срок, чтобы действительно понимать мысли Ван Ибо с одного взгляда. Но тот, слава богам, все чаще объясняется словами через рот: — Ты думаешь, я оставлю тебя наедине с этой воблой, учитывая, что ты уже лезешь стягивать с него тряпки? Сяо Чжань сначала не понимает двойное дно этого явно риторического вопроса, а когда понимает — ему становится смешно. Все ещё немного укуренный Ван Ибо умудряется ревновать к «мокрой вобле» Хенгу, которого, в общем-то, считает мертвым, раз тот не дышит. Этот день не мог стать ещё абсурднее, но определенно стал. — Страдает твоя кровать, Ибо. Перетащить мы перетащили, но нельзя оставлять его в мокром… — Я не дам тебе его переодеть. — Тогда переодень его сам. — Ты так просто позволишь мне касаться и раздевать эту жертву косплея?! Как он вообще появился? Ты его с собой притащил? Зачем? Кто он? Он мертв или нет? Одно дело — мокрый мужик на моей кровати, другое дело — мертвый мокрый мужик на моей кровати… Чжань морщится, уперев руки в бока, смотрит на Хенга. Его лицо застыло, словно восковая маска. Кожа бледная, как Чжань и помнил, но сейчас казалось, что та аж светится изнутри. Волосы мокрые, спутанные, темнее на пару тонов, чем та рыжеватая медь густых локонов. И да. Он не дышит. Но дышат ли вообще бессмертные? — Позволю ли я… я тебе кто? Хозяин? Твоей волей управляю? Сяо Чжань цепляется за самый обыденный вопрос из перечня, потому что на другие он не знает как ответить от слова совсем. «Понимаешь, Бо-ди, мы с тобой познакомились в прошлой жизни, потом меня потрепало, знаешь, я побывал в другой реальности, и ты там тоже был, прикинь, только другой ты, и, кстати, именно из-за другого тебя вся эта заварушка и началась; но потом мы все вместе оказались вот как раз с этим мужиком и ещё одним мужиком в мире между миров, а вообще, мы друг другу предназначены и ещё тогда друг друга полюбили, вот приколдес, да? А, кстати, мужик не дышит, потому что он бессмертный. Чаю?» — Ты серьезно сейчас спрашиваешь меня… кто ты для меня? Сяо Чжань наконец-то перестает гипнотизировать Хенга и переводит взгляд на Ибо, понимая, что сказал нечто очень хреновое. Честно говоря, его просто раздражает сама ситуация, он пытается лихорадочно придумать какой-то выход, понять, что происходит и что делать, так что ремарки Ибо с его «позволишь» и детской ревностью сейчас совсем не кстати. Чжань теряется окончательно, еще секунда, и Ибо явно отведет взгляд, а затем и уйдет. С губ Чжаня срывается: — Я люблю тебя. Ван Ибо моргает пару раз, склоняет голову набок. Сам Чжань начинает остро жалеть, что смыл травку в унитаз, может, накуриться сейчас — лучший выход. Это первый раз, когда он говорит Ибо о своих чувствах. Он хотел подобрать хороший момент, сказать это как-то мило и чтобы точно запомнилось. Ну, с последним он не прогадал. Он признался Ибо в чувствах над телом странного мужика в алом ханьфу. Чжань трет у переносицы, коротко смотрит на Хенга и снова переводит взгляд на Ибо: — Давай… пока что упростим нам задачу. Повторяю — я люблю тебя. Этот мужчина… мой старый друг, это верно. Ему нужна помощь. Но не больница. И да, он дышит, вообще-то, просто очень и очень медленно, но это… нормально. Это… такая его… особенность. Я понимаю, что прошу от тебя сейчас слишком много, но доверься мне, хорошо? Я сам не до конца понимаю, что происходит, но мы во всем разберемся. Обещаю. Ван Ибо все ещё молчит, зато подходит ближе. И ещё ближе. Чжань наблюдает за ним, не двигаясь с места. Ибо наклоняется к его уху и шепчет: — У тебя… какая-то кондитерская мафия, гэ? Сахарная пудра… на самом деле кокаин? Сяо Чжань в очередной раз за вечер не знает, что сказать. Чуть отстранившись, он коротко облизывает губы, а затем… кивает. Ван Ибо серьезно кивает в ответ, сжимает его плечо, шепчет вдогонку «хуево, но круто, гэ, умно». Ибо первым наклоняется над Хенгом, пытаясь разобраться в завязках странного одеяния. Чжань запрокидывает голову, зажмурив уставшие глаза на пару секунд. Господи, что ни жизнь — то пиздец. х х х «Он всё равно должен был родиться мертвым». Это первая осознанная мысль Хенга во мгле. Сейчас та кажется ему спасением, хоть обычно бессмертные стараются избегать этого состояния. Самое близкое к смерти, наверное, откуда им знать, но так кажется. Когда твоей энергии настолько мало, что приходится себя усыпить. Это почти что покой, если бы мысли постепенно не возвращались. Бессмертный решает использовать это для того, чтобы проанализировать и осознать парочку деталей. Вот он вылезает из пруда, красный песок прилипает к ханьфу, к рукам, скрипит на зубах. Вокруг лишь дым и этот алый пепел, языки пламени все ещё слизывают остатки того, что раньше было домом. Яньло-ван тут как тут, не мог отказать себе в удовольствии увидеть Хенга таким. Только вот… упиваясь своим мнимым успехом, Князь Тьмы все ещё недооценивал его. Каждый раз он считал, что будучи полубогом, он куда выше любого бессмертного. Хенг скосил взгляд, пока Яньло-ван вещал что-то. Про карму, про то, что всегда мечтал разделать Хенга и вывернуть его нутро, чтобы посмотреть, из чего тот все же сделан. Хенг не слушал, у него словно звенело в ушах на низкой ноте, он запрещал себе слышать этого обозленного выродка. Хенг смотрел на Сань Мао. А вернее на то, как та неосознанно поглаживает свой едва наметившийся живот поверх черного атласа. Женщина, сумевшая искренне полюбить чудовище, грешна в том, что всегда его прощает и оправдывает любое его зло. Женщина, ради которой Яньло-ван готов на многое, только вот проблема заключается в том, что это «многое» включает в себя лишь то, что он знает. Женщина, сумевшая полюбить, жертвенно и бесполезно, кротко и отвратительно. Они — наказание друг для друга куда худшее, чем их жизни порознь. Она никогда не скажет ему, что он монстр, а он никогда не сможет дать ей то, в чем она нуждается больше всего. Во всех смыслах. Говорят, что поступки показывают, каков человек. Хенг все ещё считал себя человеком хотя бы на процентов двадцать, и по всему выходило, что человек он хреновый. В голове было пусто, сердце, которое можно было бы и остановить, тяжело билось в груди. Хенг чувствовал себя болезненно живым. От Князя пахло землей и сыростью, он заставил его встать на ноги, удерживал за шею. Хенг все ещё смотрел на женщину. Та стыдливо опускала взгляд, все поглаживая себя по животу. Старая и грустная легенда. Про влюбленного полубога и красавицу у реки. Вот о Хенге и Хань Фэе легенд нет. Наверное потому что в их истории не будет конца и это чудесно. Хенг не знает, что сейчас с его мужем и где он, но вряд ли его положение лучше, чем собственное. Бессмертный наконец-то переводит взгляд на Яньло-вана. Тот щурится, тонкие губы усмехаются, он весь пышет самодовольством. Хенг говорит едва слышно: — Ты напугал моего ребенка. Князь Тьмы только фырчит в ответ на это и сильнее сжимает пальцы на чужой шее. Хенгу все равно, он продолжает, немного охрипнув, но не чувствуя боли: — Ты сжег мой дом. Яньло-ван расплывается в улыбке. Хенг думает, что когда зло улыбается тебе, это всегда выглядит отвратительно. Ещё Хенг думает, что он чертовски устал поступать верно. С точки зрения светлой морали. Хенг предпочитал серые оттенки, а зачастую — тьму. Ведь вопрос не в том, что свет, а что тьма. А в том, как ты их используешь. Хенг коротко обводит губы языком и вскидывает брови, хрипит на полтона ниже, и куда четче: — Ты пришел… забрать мир, который…мы выгрызли для себя. Ты пришел… забрать, чтобы дать жизнь своему гнилому семени? Забрать…в очередной раз забрать у нас… то Светлые ради великих целей и других миров, теперь ты, чтобы вырастить своего ублюдка. В твоей голове всё было так просто, Яньло-ван? Подкупить жалких светлых, которые всегда презирали нас с Фэем… отплатить всем и разом. Хах, Тай-Суй… вот, кого я навещу. Я дал ему свою землю, чтобы создать для тебя ту сферу… и он продал нас тебе. Продал эту землю без времени, чтобы ты смог попасть сюда. Вытравить нас, забрать дитя. Твоя давняя мечта. Ты ведь устал, верно, устал… Красиво. А знаешь, что ещё красиво? Хенг улыбается. В этой улыбке нет ничего человеческого. Взгляд ей совершенно не соответствует. Хенг представляет в своей руке нож. Самый обычный, кухонный нож. Для мяса, было бы хорошо. У мира между миров все ещё есть силы вытянуть его из какого-нибудь магазинчика кухонной утвари где-нибудь в Чанша. Хенг сжимает его рукоять, длинный рукав истрепанного ханьфу скрывает его, но бессмертный видит, что Сань Мао заметила отблеск стали. И в следующую секунду Хенг резко вскидывает руку, метнув его ровно в её живот. Короткий женский вскрик становится болезненным стоном, всхлипами и страшным воем всего за пару секунд. У Сань Мао дрожат руки, губы, она не знает, вытаскивать ли ей нож, рот ловит воздух, словно она рыба, выброшенная на берег. Нелепо. Хенг думает, что смерть часто нелепа. Сань Мао падает на колени ровно в тот момент, когда хватка Яньло-вана исчезает, он уже накрывает Сань Мао словно огромная, черная тень. Хенг чувствует, как силы покидают его. На этот дурацкий импульс ушел весь остаток. Мгла заберет его сейчас, а что будет дальше… Яньло-ван все же разделает его, верно? Тем самым ножом. После такого — сомнений нет. Её еще можно спасти, но не тельце внутри. Хенг чувствует, что вот-вот упадет. Может, и хорошо. Но его неожиданно подхватывают со спины. Было бы логично, если бы это был Фэй, но эти руки вовсе не его. Хенг едва оборачивается, но глаза уже не хотят видеть. Зато бессмертный слышит шепот: — Найдешь Сен Линь… она всё знает. Отец в порядке. И ты тоже будешь. Я всё исправлю. Осталось совсем немного, па. И я всё исправлю. Вспышка узнавания бьет по всему телу, Хенгу жизненно важно увидеть, но он не может. В следующий момент его уже нет в мире между миров. Пески цвета киновари впитывают человеческую кровь жадно, словно не в силах напиться. Если подарить этой земле время, там бы распустились алые цветы. Но в мире между миров больше нет и не будет ничего. Хенг считает, что пора открыть глаза. Похмелье от марихуаны далеко не такое ужасное, как после алкотреша, но действительно существует. Некоторые люди описывают это как медлительность и «туман в голове», для кого-то самый главный признак — сухость во рту и желание жрать. Ван Ибо собрал частичный джекпот — он ощущал себя очень медленным, но при этом активно хотел есть. Его мозг услужливо засунул в дальний угол и историю про мокрого мужика, и разговор по душам с Чжанем на диване, который они облюбовали вместо кровати, поделив один плед на двоих. Разум оставил лишь их теплые поцелуи, момент признания, то, как Ибо шептал это в ответ (хоть и запоздало), не отпуская Чжаня, оправдывая это тем, что тот «свалится с дивана, упадет, сломает копчик, и как им быть». В общем, когда Ибо скатывался с многострадальной мебели и полз на кухню, он никак не ожидал увидеть там конкурента в пожирательном марафоне. Но мужик был. И уже успел недурно обжиться. Волосы высохли, были даже сплетены в косу, но не перевязаны. Мужчина сидел в трениках Ибо прямо на полу перед холодильником. На бежевом свитшоте красовалась кирпичного цвета надпись Harvard, а сам он жрал тесто для печенья (импортное, вашу мать, Ибо собирался впечатлить гэ с его страстью к мучному), зажевывал его жареной курицей из контейнера, запивая весь этот пиздец соком прямо из пакета. Перед ним так же лежал спизженный планшет, на экране Ибо успел разглядеть какую-то карту, а потом встретился с мужиком взглядом. На самом деле именно «мужиком» его нельзя было назвать, скорее — утонченный, заебанный парень со слишком странным взглядом, который отлично бы смотрелся на обложке Vogue? Но Ван Ибо окрестил его именно «мужиком». Еще «воблой». И «чудиком». Он все ещё относился к нему предвзято. Воспоминания нехотя возвращались. И про мокрые тряпки, и про странные слова Чжаня. И про кондитерскую мафию. Ибо хмурится, затем трет лицо двумя ладонями, взъерошивает волосы и обходит импровизированный пикник. Надо бы найти хоть что-то, что этот незваный гость еще не успел сожрать. Ван Ибо заглядывает в холодильник, пока этот вобло-чудик отползает на своей заднице чуть подальше, чтобы дать хозяину (на минуточку) квартиры больше пространства для маневра. — Чжань еще не проснулся? Голос у этого козла тоже довольно хорош, надо признать. Не писклявый, но и не низкий баритон, который казался бы насмешкой в сочетании с такими внешними данными. Ибо мрачно рассматривает полки. Пустые контейнеры, надкушенный корень сельдерея, вскрытая пачка сосисок, где сиротливо лежит лишь одна. Ван Ибо медленно закрывает холодильник и так же медленно оборачивается: — Не знаю, что тебя связывает с моим гэ, но ты должен усечь, что он мой и мы вместе. Мужчина на полу вскидывает бровь, кажется, он в секунде от того, чтобы заржать, но сдерживается титаническим усилием воли. Кивнув, он снова закидывает в рот кусочек курицы. Слышатся шаги, сдавленный зевок, к ним присоединяется Чжань с недоговоренным «Бо-ди, ты…». Взгляд цепляется за Хенга, тот улыбается ему, вскинув голову, словно довольный кот, а затем ляпает: — Чжань-Чжань, отвези меня к Сен Линь. Сяо Чжань не успевает ответить, Ибо встает перед ним, сложив руки на груди: — Какой он тебе Чжань-Чжань, вообще уже оборзел?! Хенг немного раскачивается из стороны в сторону, явно развлекаясь, и продолжает, не обращая внимания: — Я не уверен, где она сейчас, но ты ведь наверняка знаешь, раз меня занесло к вам, а твой гонщик нихрена не помнит. Ибо чувствует, как у него горят щеки и шея, и это вовсе не смущение — это гнев. Он оборачивается на Чжаня и тычет его куда-то в грудь: — Какой еще гонщик?! — Он тебя имеет в виду, Бо-ди. Ты — мой гонщик, который нихрена не помнит. Хенг порывается ляпнуть что-то еще, но Сяо Чжань отходит от Ибо, наклоняется, принимаясь собирать весь бардак с пола. Его тон ровный и спокойный: — Вы оба сейчас помолчите. Мне нужен кофе, окей? Нужен кофе и плотный завтрак. Я не хочу ни с чем разбираться, пока не поем. Даже, Хенг, если от этого зависят миры, моя жопа, его жопа, твоя жопа… Хенг шепчет: — Какая фиксация на жопах… Но Сяо Чжань пропускает это мимо ушей. Не в восемь утра, бога ради. На столе уже образовалась горка из оберток, полупустой пакет сока и контейнер с подъеденной курицей. Чжань цокает языком, коротко оборачивается на Ибо: — Хенг дразнит тебя, а ты ведешься. У него есть муж. Тебе нет смысла ревновать меня к нему. Хенг кивает пару раз, затем плавно встает с пола, потянувшись всем телом. Ван Ибо хмыкает, снова открывает холодильник. Картина внутри не изменилась, на что он только надеялся? Ибо хлопает дверцей, мнет шею правой рукой, предлагая: — Я закажу что-то, он все…сожрал. Хенг кивает опять и радостно добавляет: — Закажи много всего! Мне нужно очень много еды. Знаешь, чего хочу? Сейчас, как же это у вас называется… м-м, дед еще на логотипе… курица, больше курицы… Сяо Чжань тихо фыркает от смеха и говорит «KFC». Хенг хлопает в ладоши, словно пятилетка, и огромными глазами смотрит на Ван Ибо, как на светоч мира. Тот прищуривается, уловив в этом призрачную тень шанса: — Только если ты пообещаешь рассказать, что вас связывает с гэ. Сяо Чжань закатывает глаза, но никак это не комментирует. Он занят своим кофе: нашел пачку, засыпает в сотейник, ведь джезвы в этом доме быть не может в принципе. Да даже этот молотый кофе он покупал сам около месяца назад, когда впервые оказался в этой квартире и благополучно застрял в ней на весь марафон о Человеке-Пауке. Хенг смеётся, затем протягивает Ибо мизинец. Бессмертный клянется, что расскажет все, только поверит ли тот ему? Вопреки плачевному положению, Хенг ощущает нереальный подъем духа. Такого с ним давно не случалось. — И к вашей Сень Пень Линь я тоже поеду. — Нет, Ибо, это исключено. — Гэ, это не обсуждается. — Я не возьму тебя с собой. — Ну, значит, на мотоцикле за вами поеду. — Почему ты просто не можешь меня послушать? У тебя сдача экзаменов на носу, твой отец… — Я тебя постоянно просто слушаю. Как видишь, я даже приютил этого странного мужика и даже не пикнул! — Вот именно, ты просто слушаешь, а не… Хенг рискует и встает между ними, но исключительно из корыстных побуждений: — Стоп игра! Ибо, сначала закажи курочку, потом собачьтесь дальше! Еда, это важно! И, Ибо… меня зовут Ли Хенг. Приятно познаком… — Ага, хорошо, Хенг. Погоди минутку, не подохнешь. Ты явно неубиваемый. Гэ, я не понимаю, что тебя не устраивает вообще… — Сказал человек, который вместо разговора предпочел накуриться у себя дома. Хенг, тебе с сахаром? — Мне с перцем, Чжань-Чжань, спасибо. — Знаешь, если бы я не накурился, то я бы первым делом твоего дружка прибил, а потом бы полицию вызвал. — Даже не начинай. — Да что происходит вообще?! — Ладно! Ты поедешь с нами. — Я бы по-любому поехал с вами. — Замечательно. — Ага. — Курицу закажи. — Заказываю! — Молодец. — Тебе какую? — Сам выбери, просто острую. — Хорошо. — Хорошо. Ли Хенг поджимает губы, продолжая наблюдать за этим словесным пинг-понгом. Браслет на руке теплый, Фэй ощущается незыблемым и определенно живым, бьется вместе с сердцем. Если Хенга спас тот, кто он думает, то Хань Фэй определенно тоже в безопасности. Как и А-Бо. Это самое главное. Бессмертный усаживается на столешницу, наблюдая, как Ибо листает меню KFC, подсовывает под нос Чжаню какие-то позиции, чтобы тот определился. Но тот каждый раз говорит «не знаю» и чуть хмурится, прося выбрать за него опять и опять. Ибо не бесится. Ибо целует его в плечо. На кухне густо пахнет кофе. Хенг болтает ногами и поворачивает голову к окну. За ним бескрайнее синее небо Пекина. И ни одного облака.