Аксиома параллельности

х х х

Тот, кто любит, должен разделять участь того, кого он любит. — Булгаков М. А.

Новая реальность I, Futong E Ave (at NW corner of Siyuan Bridge), ChaoYang District, Beijing И почему затея с IKEA показалась Чжаню целесообразной и логичной? Ну, во-первых, Ибо задрал ныть о матрасе, который «всю поясницу ему переломит», и отчасти Сяо Чжань чувствовал себя за это ответственным. Почему? Дело в том, что он любит определенные позы в сексе, и большая часть из них заставляет Ибо работать бедрами снизу вверх, пока сам Чжань, м-м, «танцует» сверху, укладывается сверху, скачет сверху и ведет бедрами так, что Ибо остается только вымученно хрипеть и называть его гадом. Да, Чжань ловил настоящий кайф от таких моментов, но вот слишком твердый матрас не помогал Ибо… резонировать. Удачное слово. Нет, для здоровья спины — самое оно. Но не для секс-марафонов, как оказалось. Во-вторых, IKEA банально близко от бизнес-центра, где расположены «полевые студии звукозаписи» Yuehua Entertainment, соответственно и от работы Ибо — тот уже практически перенял на себя управление небольшого ресторанчика (все утро хвастался, что теперь ему доверили первые блюда, что бы это ни значило), и после их импровизированного отдыха он даже получит право самостоятельно вести смены. В-третьих, купить в IKEA, ощупав и опробовав, затея быстрая (как и все в Китае, когда дело касается доставки, но Чжаню казалось, что в данном случае будет совсем просто и легко) — они планировали, что матрас приедет к дому чуть ли не раньше, чем они сами туда доберутся. Потому что ранним утром им нужно выезжать в Лоян, а по возвращении Ибо настаивал на… длительном том-самом-марафоне (Сяо Чжань наконец-то взял отпуск) и это не терпело никаких отвлечений на «бытовую срань». В принципе, Сяо Чжань не ошибался в своих выводах ни в чем, кроме одного момента: в вечер пятницы людей в IKEA будет еще больше, чем в какое-либо другое время. Посетители облепили все дизайнерские комнаты: кто-то спал, кто-то читал, конечно же абсолютно каждый торчал в своих смартфонах, насилуя бесплатный Wi-fi. Казалось, люди пришли сюда делать все что угодно, но только не выбирать мебель и сопутствующие товары. Мечте о том, чтобы поваляться на матрасе и частично его опробовать, не суждено было сбыться. Как минимум потому что на том самом матрасе, который Чжань присмотрел еще в каталоге, лежал тучных размеров дед. И храпел. Чжань наклоняется к этикетке, подцепив её пальцами, пока Ван Ибо все гипнотизирует дедулю. — Да… именно «LYKKERATSI» матрас…ну, судя по всему, деду удобно, надо брать… Сяо Чжань старается звучать спокойно, но с одной стороны его душит смех при виде выражения лица Ибо, с другой — он действительно разделяет его неудовольствие ситуацией. Он мог бы и сам озвучить, что идея была дурацкой и надо было выбрать другой день или просто заказать матрас чисто по характеристикам, а не тратить вечер пятницы на такой поход, но молчит. Ибо бубнит себе под нос что-то непонятное, затем присаживается на край кровати. Целлофан, которым обтянут матрас, тоненько скрипит, но на общем фоне шума магазина это практически незаметно. Что уж говорить о дедке. Чжань тихо уточняет: — Ты что делаешь? — Я должен проверить. Сяо Чжань складывает руки на груди, наблюдая картину, которая в будущем будет всегда помогать ему в неловких ситуациях, например, когда Ибо решит в очередной раз спровоцировать его в публичном месте и надо бы унять физиологическую реакцию, или же когда ему станет вдруг безмерно грустно. Ну или когда его спросят о самом странном зрелище в жизни. Значит, двуспальная кровать из стандартного каркаса IKEA. Тот самый матрас. Дед, похожий на огромный пирожок баоцзы с седыми усами. И Ван Ибо рядышком, приподнимает бедра, словно делает упражнения для таза и ягодичных мышц. Чжань подбирается ближе, пока Ибо, подходя к делу со всей ответственностью, «вслушивается» в ощущения. Чжань наклоняется и вкрадчиво интересуется: — Ну что… резонирует? Вместо ответа Ибо резко дергает Чжаня на себя, тот мог бы и не поддаться, но слишком устал, а перспектива улечься на Ибо — волшебна сама по себе. Даже если рядом храпит странный дед. Кому какое дело? Это же гребаная IKEA в Пекине. Чжань кряхтит, устроившись сверху. Мимо проплывают люди, практически все пялятся в телефоны, либо ведут оживленные беседы. Из динамиков доносится привычный и ничего не значащий лаундж, иногда прерывается на объявления скидок в разных отделах. Сяо Чжань прячет лицо в шею Ибо, под губами тепло и немного горько из-за духов. Тот что-то мычит, привычно прочищает горло, но голос все равно хрипнет: — Точно лучше той гранитной плиты, на которой мы спим сейчас. Чжань хмыкает и впервые не заводит волынку о пользе твердых поверхностей для спины. Хрен уж с ним. Вопрос в том — как сейчас встать, когда ничего не хочется, а лежать на Ибо — самая правильная вещь в этом мире? Чужие ладони уже поглаживают по пояснице, в этом нет ничего такого, простая и неосознанная нежность. Дед рядом резко всхрапнул, заставив Чжаня невольно дернуться, нарушив идиллию. Чжань выпрямляется и кивает, говоря одними губами «берём». Ван Ибо кивает в ответ. Когда молодые люди уходят, дед лишь переворачивается со спины на бок, и продолжает видеть десятый сон. Правда жизни вовсе не живет в словах, её можно увидеть и осознать только через действия и результаты. Сяо Чжань размышляет об этом, пока распаковывает многострадальный матрас. С кухни снова доносятся невообразимо вкусные запахи, из-за чего во рту невольно больше слюны, а где-то у желудка немного ноет. С тех пор как Ибо стал изучать кухни мира и в целом разбираться в том, как строится ресторанный бизнес в Китае, Сяо Чжань стал парадоксально меньше есть вне дома и по доставке. Он был чуть ли не единственным на весь офис, у кого с собой была гора лоточков и даже супчики в специальных пакетах. Сюин дразнила его теорией: «шаолиньский монах» задался целью «откормить на убой бедного Сяо-гэ», но Чжань только отмахивался. В любом случае девушка все равно помогала ему съедать всё это с большим удовольствием. Чжань шуршит целлофаном, находит инструкцию к матрасу (серьезно, IKEA?) и даже решает в неё вчитаться, сидя на полу. Эксплуатируйте матрас в сухом, проветриваемом помещении. Не размещайте матрас рядом с огнеопасными приборами и источниками открытого огня. Удивительно. Если же такие точные указания существуют, значит — были прецеденты? Запрещается прыгать и ходить по матрасу, в том числе и детям. Упс. Ну, они не прямо-таки прыгают, ладно? И не ходят. Так… просто иногда (пару раз в неделю или через день, если Чжань не задерживается допоздна) втрахивают друг друга в матрас, а об этом тут ни слова. Чжань хмыкает вслух, переворачивая листок-вкладыш. Из кухни слышится сначала шипение, затем приглушенный мат. Чжань закусывает щеку изнутри и выжидает пару минут, все ещё скользя взглядом по тексту. Он научен горьким опытом. Первые секунды, когда Ван Ибо получает какую-либо травму, будь то ожог или подвёрнутая щиколотка, ему нужно дать пространство и ничего не делать. Вообще ничего. Лучше не отсвечивать, и если оказался рядом — замереть как сурикат. До этой истины Чжань дошел путем проб и ошибок, теперь они пропускали эти сцены, когда Чжань несется на своего парня с пантенолом наперевес, а тот огрызается и отпихивает его куда подальше, потом извиняется и мучается не только болью физической, но еще и совестью. Оказалось, что любые травмы, если это не абсолютная случайность или вражеское нападение, Ван Ибо воспринимает как некую форму поражения и это удивительно для Чжаня. То есть тот не просто «обжегся» — он допустил ошибку, которая привела его к тому, что он получил ожог, а это уже совсем другая история. В момент боли он злится на себя, и этому гневу нужно пространство всей комнаты, в которой тот находится. Чжань всё чаще задавался вопросом — открывает ли в нём Ибо какие-то новые грани или это односторонний процесс? Потому как казалось, что Ибо давно его изучил и знает лучше, чем сам Чжань. Анализируя опыт своих прошлых отношений, Чжань не видел от Ибо никаких вспышек раздражения, которые обязательно следовали через время: ни по поводу педантизма Чжаня в каких-то избирательных вещах (он мог оставить на всю ночь кружки в раковине, но вот одежда — с ней нужно обращаться максимально бережно; можно пережить и самому забыть закрывать крышки на шампунях, но чтобы зеркало было забрызгано — никогда), ни по поводу постоянных мук выбора в целом (отдельной графой шли мучения по поводу еды: Чжань либо хотел весь список меню и страдал по этому поводу, жалея, что он «легко набирает вес», либо же вообще не понимал, что хочет и ему одинаково не нравилось ничего). Ван Ибо даже не особо возмущался, когда Чжань решил перебрать его гардероб. Нет, он не выкинул его олимпийки и даже ту странную рубашку с тигровым принтом, как и «приколдесные штанцы, гэ» в огромном количестве (хоть последнее часто вводило Чжаня в тихий ужас). Он просто добавил разнообразия и теперь ловил эстетические оргазмы каждый раз, когда Ибо выбирал для себя что-то с «полок подарков от гэ». Когда Ван Ибо впервые назвал это так, Чжань испытал сильное дежавю. Ему пришлось даже ретироваться в туалет, чтобы умыться и как-то прийти в равновесие. Провалы в «несуществующее прошлое» никуда не делись, просто Чжань к ним привык и игнорировал. Но в последнее время было кое-что, что игнорировать не удавалось вовсе — чувство вины. Откуда? Из-за чего? Почему? Оно провоцировало в Чжане потребность постоянно уточнять, все ли у них хорошо, словно он та самая нелепая девица из дорам или карикатурный нежный твинк из лакорнов. Сяо Чжань не был ни первым, ни вторым, так что порывы эти в себе душил, но от чувства некуда было деться. В итоге это выплёскивалось в еще большее количество подарков, жертвенные мелочи из разряда «я пойду туда, куда ты хочешь, хоть сам не хочу» и «конечно мы заведем добермана, хоть я не считаю, что сейчас мы готовы к этому шагу, но если это еще сильнее привяжет тебя ко мне, было бы замечательно». Такого жуткого бедлама в голове и сердце Чжань не испытывал никогда. Держался он лишь по инерции, вжимаясь в Ибо по ночам крепче, заливая свою тревожность и паранойю то травяными успокоительными, то алкоголем. Но вечно так продолжаться не могло. Чжань считал эту поездку в Лоян и Шаолинь таким себе приключением и разрядкой, способом проветрить голову. Спасительной соломинкой, которая, возможно, вытянет его из этого ада внутри себя. Матов с кухни больше не слышится, Чжань встает с пола, отложив инструкцию на столик у двери. Чем ближе к месту происшествия, тем насыщеннее аромат печеных яблок и ванилина. Ибо снова решил побаловать своего гэгэ выпечкой — тот на неё откровенно падок. Чжань остается стоять в дверях, наблюдая, как Ибо осторожно ведет кончиком пальца поверх пены пантенола на своей пострадавшей руке. Чжань говорит тихо, но достаточно отчетливо: — Ты мог бы позвать меня. Ибо коротко кивает, затем улыбается со своим привычным «ничего страшного, гэ». Чжаню все это кажется очень неправильным, но он молчит. Проходит к раковине, чтобы начать мыть посуду, игнорируя наличие посудомоечной машины — он не пользовался ею ни дня. Ибо вздыхает, откидываясь спиной на стену позади себя. На столике разобранная аптечка, обертки от пластырей (Ибо решил заодно переклеить свои порезы на пальцах — всякие техники с ножами не давались ему легко), блистеры таблеток и просроченная пачка презервативов. Да, Сяо Чжань хранил их в аптечке, до того, как в его жизни появился Ван Ибо. Тот скользит взглядом по фигуре своего гэ. На нем его футболка с принтом пантеры, свободные шорты (чуть дернуть и спадут), голая ступня чешет лодыжку левой ноги. Взгляд скользит вверх. Если поцеловать под ухом — Сяо Чжань не сможет не улыбнуться, но Ибо пока что не пользуется этим тайным знанием. — Ты устал или расстроен? — А есть только два варианта ответа, да? Чжань не оборачивается, отвечая так. Это легкая язвительность, она не вносит ясности, но заставляет Ибо перебрать все события дня, чтобы понять хоть что-то. Как всегда неуспешно. Вздохнув, он собирает бардак со стола обратно в аптечку, бережно обходясь со своей несчастной рукой в пене. Перебирая всё это, он по итогу крутит пачку презервативов в пальцах и принимается гадать: — Тебя беспокоит поездка? Непривычно, что взял отпуск? Матрас тебе разонравился? Ты просто голодный? Точно, ты голодный, вот поешь и… — Открытые вопросы лучше закрытых, Ван Ибо. Но я в порядке, просто… Чжань заторможенно проводит губкой по очередной тарелке. Складирует рядом. В нём растет чувство дежавю, особенно когда Ибо оказывается справа и принимается эти тарелки протирать. Посуды не так много: венчик, пару глубоких пиал, палочки, тарелочка поменьше, зато вся в остатках топленого масла. Всё ради яблочного пирога. Тот как раз остывает на подоконнике под вафельным полотенцем. Ибо решается на роль эха и повторяет за Чжанем: — Просто? Сяо Чжань не сдерживается от полувздоха-полустона. Он хочет задать этот бесполезный и тупой вопрос уже больше недели. Он сжевывает губы, мычит что-то утвердительное вдогонку. Выключает воду, упирается ладонями по обе стороны от раковины и наконец-то поворачивается к Ибо: — Я же не сделал ничего… ужасного? Я тебя никак не обидел? Не обижаю? Всё в порядке? Такое странное чувство… ты ведёшь себя как обычно, но мне кажется… м-м. Ван Ибо смотрит как-то странно. Это заставляет Чжаня забеспокоиться, но в следующую минуту тот оказывается ближе и притягивает к себе, чтобы обнять. Когда это происходит, вся тревога растворяется в тепле чужих рук, рассеивается через мягкие касания. Чжань выдыхает куда спокойнее и обнимает в ответ. Покрепче бы. Глаза закрыть и просто дышать. Чжань не знает, что в голове его парня сейчас проносится: «Какая же удивительная хрень, и какая же, блядь, срань». Дело в том, что Ван Ибо узнает о чувствах Сяо Чжаня из прошлой жизни только сейчас. Всё то, что держалось глубоко внутри, запертое под тысячей замков. Ему удается уловить всё это через такие вот вымученные вопросы, сны, которыми Чжань делится, какими-то внезапными размышлениями. Он узнает, как на самом деле больно делал этому человеку, который иногда казался каменной и неприступной стеной со своими «принципами» и «работой во благо многих», особенно когда дело касалось отношений. Перед глазами проносится калейдоскоп всех их ссор. Они ругались со страшной ожесточенностью, с таким отчаянием вспарывали друг друга без намёка на жалость, скуля в разных углах, когда буря стихала, но на деле — какая разница, где вы физически, когда весь ты живёшь в другом? Честно говоря, Ибо удивлялся каждый раз, что всё это дерьмо пережевывалось и они все равно оставались вместе, хоть казалось, что после таких слов и действий — нужно уходить и не вспоминать. Ван Ибо еще тогда раскаивался в своих заскоках, а сейчас… сейчас ему бы хотелось, чтобы Чжань наконец-то всё вспомнил. Они смогли бы нормально извиниться друг перед другом. Со всем осознанием, повзрослев и приняв то, что были действительно не правы. Только вот, Ибо не покидало чувство, что было что-то ещё, о чем он даже не догадывался. Ван Ибо целует Чжаня где-то под ухом, затем переходит к уголку губ, чувствует, как тот всё больше расслабляется в его руках, это заставляет обнять ещё крепче. — Всё в порядке, гэ. Всё хорошо. Правда. Всё хорошо. Черная футболка измазалась пеной от пантенола, но это мелочь, которая ничего не значит. х х х Пионы начинают цвести в апреле. А где-то к концу первого летнего месяца все сорта отцветают, заканчивая свой цикл. Но Лоян до сих пор был пропитан их ароматом. Чжаню казалось, что пышные кусты цветов* спрятаны здесь повсюду, просто не показываются на глаза. Они сняли квартирку под самой крышей в старом домишке на самой обычной улочке, где было минимум новостроек, недалеко от исторического центра. Всё, что они там сделали — расплатились с хозяйкой наперед, приняли душ и закинули вещи. По меркам Китая Лоян — не самый большой город, но история его древняя и великая. Именно здесь начинался шелковый путь и именно здесь зародился буддизм (тот самый, китайский, который считался видоизмененным даосизмом, ведь большая часть населения уверена — это Лао Цзы прибыл в Индию, а потом вернулся с новым учением, усовершенствовав взгляд на мир), чтобы потом рекой хлынуть по всему Китаю, внося новые идеи и смыслы в существование цивилизации. Сяо Чжань изучил достаточно, чтобы самостоятельно провести экскурсию по городу, но интересуют его вовсе не достопримечательности, окрестные пещеры и буддийские храмы. Он внимательно следит за Ван Ибо. То, как расцветает его улыбка, когда он рассказывает о детстве — зрелище куда более важное. Вон там он гонял в футбол, вон тут дедушка учил кататься на велосипеде. Вот здесь сломал руку, когда впервые встал на подаренный скейт. А на этой улице часто танцуют хип-хоп и устраивают баттлы, он помнит, потому что сбегал сюда вместо дополнительных занятий по скрипке. На последнем факте Ван Ибо зависает дольше обычного и его улыбка постепенно меркнет. Это длится всего пару секунд, но Чжаню достаточно. Он вслушивается в слова, всматривается в лицо Ибо, ловит мельчайшие изменения. И приходит к странному выводу. Ван Ибо путается в своих показаниях. Не то чтобы Сяо Чжань собирался писать подробную биографию своего парня, но хотелось бы понимать какие-то факты. Проблема не в том, что воспоминания путались и не состыковывались (в такие моменты Ибо резко переводил тему, чем только подтвреждал смутные догадки), а в том, что это показатель… вранья? Но зачем Ван Ибо лгать о своей семье и прошлом? Они встретились в самой неоднозначной ситуации — Чжань изначально знал, чем Ибо занимался раньше и как жил, это было первым, что он ему рассказал. Есть что-то серьезнее организованной преступности под девизом «кради у богатых — отдавай бедным» в его прошлом или он хочет казаться кем-то другим для Чжаня? Много вопросов, никаких моральных сил на то, чтобы их задать, потому что Чжань все ещё панически боится его потерять. И если Ван Ибо удобно привирать ему — пусть так и будет. Чжань сможет докопаться до правды постепенно, если та всё еще будет волновать его, лишь бы Ибо никуда не делся. Он ориентируется на то, что тот делает, а не говорит. Зацепки существуют в его утренних поцелуях, ворчании, когда Чжань задерживается на работе, в том, как он откладывает свои деньги на «совместную поездку в Европу, я знаю, ты хочешь, гэ», хоть он ни разу ни о чем таком не обмолвился — помилуйте, он впервые выгрыз себе отпуск без лишней головной боли. Чжань вспоминает, как Ибо нервничал перед знакомством с его родителями, как старался понравиться кошке (почему-то считая, что их отношения не заладятся, но все произошло с точностью наоборот). Ван Ибо внимательно слушает, держит крепче, но отпускает тогда, когда просят, знает все до мелочей и при этом умеет постоять за себя, а не «служить и прислуживать». У него есть свой, цельный мир, сотканный из тысячи рецептов, которые нужно «победить, гэ, каждый рецепт — это как вызов», скорости через мотоцикл, уличных танцев и трюков на скейте, амбициозного «я открою свой ресторан, гэ» и бесконечного «люблю тебя». Прямого, откровенного и такого простого «люблю тебя». Не только в словах, но в каждом движении и даже вздохе рядом. Как сейчас. Когда Ибо смотрит на него и улыбка снова теплится на чужих губах. Чжаню хочется её поцеловать, но он не рискует, просто встает на шажок ближе. — Так значит… это танцевальная студия, где ты… учился. Но… во сколько же тебя отдали в школу при Шаолинь и как ты оказался в самом монастыре? Ван Ибо прочищает горло, опустив голову, пожимает плечами. Руки прячутся в карманы джинс, он отворачивается от потертой вывески. Мимо пробегают мальчишки, наверное, спешат на футбольное поле. В Лояне жарко, духота наваливается с пасмурных небес — к дождю. Ибо смотрит на проезжающие мимо скутеры, затем снова на Чжаня. Тот уже думает перевести тему и даже приоткрывает губы, но Ибо оказывается непозволительно близко, как для обычной улочки не самого большого города. Но они уже так привыкли и притерлись друг к другу, что жертвовать этим в угоду того, что кому-то что-то не понравится или покажется странным — да идите вы… — Гэ… Чжань замирает, потому что обычно теплый взгляд вдруг становится непосильно тяжелым. Это тоска. Чжань узнает её, но вовсе этому не рад. Сяо Чжань тихо уточняет «что?» и протягивает руку — с тех пор, как волосы Ибо отросли после «монашеского ежика», у Чжаня появилась новая привычка к удовольствию обоих. Он зарывается пальцами в жесткие, темные прядки, пытается их как-то пригладить, но получается только хуже. Невольно вызывает улыбку, но взгляд Ибо не меняется. — Я… знаешь… м. Знаешь, как в детстве придумываешь что-то вместо своей жизни, потому что та очень паршивая…а потом, когда становишься взрослым, не можешь отделить, что правда, а что вымысел… Сяо Чжань все ещё чуть улыбается. Он опускает руку и кивает, показывая, что можно не продолжать. Он понял. Пусть будет так. Они бредут по улице дальше, огибают парочку низеньких столиков, где преклонного возраста мужчины играют в карты и курят до сизого дыма вокруг; проходят мимо семейных ресторанчиков, устроившихся в ряд — пахнет одновременно многим: жареное мясо птицы, приторная сладость фруктов в карамели, а если подойти ближе — пахнёт* рыбой, та еще живая, плещется в огромных тазиках у самого входа. До конца дня Ван Ибо больше не рассказывает ничего о своем детстве, но Чжань не беспокоится. Когда вечер окутывает Лоян рассеянным светом заходящего солнца, они уже готовят ужин. Смартфон пристроен на одной из полок, музыка сливается с шипением масла на сковородке, Чжаня целуют в плечо, Чжаня целуют за ухом, Чжаня любят, и он возвращает за это вдвое больше. И что бы ни происходило в прошлом Ван Ибо с этим городом, главное, что тот подарил его Чжаню. х х х Dengfeng Ave, Dengfeng, Zhengzhou, Henan Косые стрелы дождя омывают Шаолинь. Морось набирает силу, разя загнутые крыши из темно-зеленой черепицы. Окна открыты нараспашку, чтобы впустить пасмурный рассвет и этот воздух, пропитанный влагой. На Мастере только свободное домашнее ханьфу, скорее халат, чем традиционные одежды. Его глаза закрыты, ноги скрещены в лодыжках, а руки — замерли у колен, открытыми ладонями кверху. Он слышит шепот, который предназначен только для него. Обрывки фраз, словно донесенные ветром. Совсем скоро. Я ведь обещал, Лань Чжань. Лань Чжань… За свою героическую жизнь избранные дети редко когда успевают обрести своего человека. Тот им в принципе и не предназначен. Но, как и всегда, бывают исключения из правил. Те заканчиваются трагически, ведь такая любовь обречена в любом из раскладов. Кое-кто не был с этим согласен. Всегда можно найти другой выход, это твердилось множество раз. Даже когда время поджимало, неизбежность разверзлась бездной перед ними, и никто не смог бы отвоевать жизнь у самой смерти, чем бы та ни была на самом деле. Вэй Ин не хотел её знать, он доказывал ей это уже не в первый раз. Но сейчас у него был самый мощный стимул — его человек избрал другой путь. А значит — и он хочет его обрести. Жизнь смертная, после исполнения предназначения, была отдана поиску решения. Они нашли пути того, как Вэй Ину не забыть себя, единственной загвоздкой оставался сосуд… тело. Будучи Сущностью, Вэй Ин играл свою роль как и все избранные души — забывшие полностью о своей «бренной жизни», они служили «замыслу и свету», безграничные и безучастные, знающие, что на деле всё это не имеет большого смысла. Вселенная продолжает раскручиваться, просто надо следить, чтобы не слишком медленно или же быстро. Баланс. Баланс во всём. Это всепоглощающее знание баюкало, а свобода — опьяняла. Ты мог быть кем угодно, чем угодно, в любую секунду всего времени. Каплей лавы извергающегося вулкана, солнечным светом в золотых кудрях, птицей в высоком небе над полем битвы, любым человеком во вселенной, если того сморило сном. Ты мог быть кем угодно, но не собой, ведь теперь ты — весь мир и ничто одновременно. Но… Вэй Ин помнил. Столетия медитации Лань Ванцзи, направленных только на него. Его тихий, уверенный зов. По крохе, он пробуждал душу, пока Вэй Ин впервые не вдохнул полной грудью, хоть и в чужом теле. Он помнил. Но теперь, обладая знанием куда превосходящим любое божество, бессмертного и человека, он так же понял, что делать. Требовалось терпение, ювелирная работа, время и вера. Конечно, не всё пошло по плану, Вселенная всё равно поступит по-своему, перепутает фигуры на доске, но главное — она позволила игре быть. Они почти что у цели и без потерь. Осталось совсем немного. Совсем чуть-чуть. Лань Ванцзи открывает глаза, когда дождь стихает, так и не превратившись в ливень.