Аксиома параллельности

х х х

Любят все, но мучатся не в равной мере; есть такие, которые мучатся особенно. Их-то и называют любящими. — Плотин

У каждого внутри есть своя дамба. Она хранит в себе тонны воды, которую не очень хочется выплескивать в мир. У кого-то она поменьше, вода в ней чистая, и даже если прорвет — ничего катастрофического не случится. У некоторых эта плотина куда больше, сдерживает не только воду, но и чудищ, что живут где-то на дне. Выстраивать её приходится годами, постоянно обновляя и укрепляя. У многих дамба может дать еле заметную течь, которая в последствии станет причиной окончательного прорыва. А у кого-то этих трещин такое множество, что вода, которая сочится сквозь них, постепенно выльется вся. Просто в какой-то момент её не станет. Такому человеку будет всегда «пусто» внутри. Но бывает так, что плотину прорывает вовсе не из-за трещин, халатности в обращении или неудачно проведенных геологических исследований. Порой причина этому — проливной дождь. Тот как раз омывает собой весь Шаолинь, словно задавшись целью снести монастырь с лица земли за ночь. Но разве тот хоть раз поддался на такие провокации? Сяо Чжань блуждает взглядом по комнатке, в которой вырос Ибо. Во рту привкус миндаля, Чжань жевал орехи всю дорогу, слушая таксиста. Тот травил байки о монастыре одна веселее другой, Ибо подначивал его, уточняя детали. Этот Тэ Вэй немало удивился, когда его пассажиров встретили у западных ворот (а вовсе не у тех, где обычно прохлаждаются туристы), словно важных персон: двое монахов вышли с бумажным фонарем на длинной палке, ютясь при этом под огромным зонтом — тогда дождь лишь набирал обороты, слегка морося. Монахи традиционно раскланялись перед гостями, да ещё и назвали одного из них «блудным сыном». У Тэ Вэя стало на одну байку больше в запасе. Монахи разместили дорогих гостей «в родных стенах», посетовали, что на поздний ужин те так и не успели, и оставили, напомнив, что Ибо просто обязан прийти на тренировку ранним утром, чтобы «показать юнцам, что даже живя за стенами монастыря, возможно чтить и сохранять свои навыки». Тот против не был. Улыбался смущенно, кивал монахам, поглядывал на Чжаня, пытаясь уловить его настроение. Конечно же тот устал, но даже при таком раскладе вёл себя ещё тише обычного. Объяснить свое поведение он не мог, так что старался чаще улыбаться в ответ и сжимать Ибо то у предплечья, то просто находить его пальцы своими, поглаживая коротко и мягко. Внутри Чжаня назревала тревога, только понять её истоки всё никак не удавалось. Возможно, это чувство сродни интуиции, к которой хотелось прислушаться, но непонятно — что же та от Чжаня хочет? Не выходить из комнаты? Не терять Ван Ибо из виду? Просмотреть новости, вдруг они пропустили какое-то значимое для мира событие? С первым он пока что справляется, второе — Ван Ибо уже ушел в душевые, «проверить, как там с водой и расчистить тебе путь, гэ», так что провал. С последним… Чжань зажевывает щеку изнутри, коря себя за идиотскую тревожность, но все же лезет за смартфоном. Чтобы увидеть, что тот сел. Вздохнув, Чжань принимается копаться в своем кожаном рюкзаке, но зарядку так и не находит. Немного подумав, он подходит к рюкзаку Ибо. Тот в два раза больше, но вовсе не потому что в нём и вещей дохренища — Ибо просто нравится этот монстр с кучей застежек. Чжань видел, как тот собирался, более того — даже помогал ему в этом нелегком деле. Но всё равно… копаться в чужом добре, это не очень хорошо… Сяо Чжань раздражается на себя снова. Они уже приличное время вместе, и что такого ужасного он может там найти? Бог ты мой, ну серьезно. Чжань расстегивает рюкзак, шебуршит в нём некоторое время, наконец-то выуживает шнур зарядки (надо бы уже перейти на беспроводной способ, что ли). Краем глаза он замечает потрепанную книжонку и даже умиляется — Ибо не такой уж чтун, а тут, внезапно, взял в поездку книжку. Чжань вытаскивает и её, рассматривает обложку, вертит в руках. Мягкий переплет, диковинное название. «Неукротимый: Повелитель Чэньцин». Наверное какое-то фэнтези. Отложив книгу, он сначала инспектирует комнату на предмет розеток. Находит только одну, у двери. Смартфон приходится положить на пол, он весело пищит от счастья, оживая. Чжань возвращается к своей находке, усевшись с ней на край кровати. Пролистав пару страниц, он решает открыть книгу на аннотации, те часто пишут в самом начале. Чжань видит неровные, будто в спешке написанные иероглифы. Острым карандашом множество раз выведено его имя, но не только. Гусу. Лето. Отель. Бисе. Бессмертные. Хенг. Бледный. Младший я. Старший Чжань. Найти. Родинка под губой, родинка на бедре, родинка на мочке уха, родинка под лопаткой, зеленый чай, солнце, пять, десять, пять, десять, Чжань. Дверь резко скрипит, когда Ибо открывает её. Звук рубит нарастающий шум внутри Чжаня и тот захлопывает книгу, будто бы пойманный за чем-то неприличным. Несчастный «повелитель Чэньцин» оказывается спрятанным под подушку, пока Ибо ерошит волосы полотенцем. Кажется, он что-то сказал. Чжань неловко переспрашивает коротким «а?». — Говорю, вода только холодная… это бодрит, конечно, но тебе я бы не советовал. Потерпишь до утра? Проведу тебя в душевые мастеров, там не будет людей до позднего вечера… завтрак, кстати, где-то к полудню, тренируются все до того, как кушать… Сяо Чжань все ещё слишком оглушен тем, что увидел, хоть эти корявые словечки могли быть просто потоком сознания Ибо, где затесалось и его имя (что даже приятно), но что-то внутри не сходится. Слишком бьёт, но в какую цель пытается попасть? Чжань залезает на койку с ногами, сбросив сандалии, ютится к стене, пару раз кивая на всё и сразу. Холодная вода, душевые мастеров, поздний завтрак… Ибо чуть хмурится, затем усмехается, склонив голову на бок, чуть журит: — Устал? Говорил же поспать в машине… Чжань мягко улыбается в ответ, так и не найдя слов. Кивает снова, в этот раз куда осознаннее. Ибо достает из своего рюкзака две футболки на смену, кидает одну Чжаню. Тот знает, он вряд ли уснёт, хоть тело и жаждет отдыха. Потрепанная книжка под подушкой словно жжётся, как бы Чжань ни пытался о ней не думать. Ибо бурчит в его шею «добрых снов», на что получает согласное мычание. Сяо Чжань гладит его по затылку, перебирая отросшие прядки, и смотрит в узкое окно, за которым ливень все продолжает барабанить по крышам. На секунду ему чудится треск, но, кажется, это просто скрипнула оконная рама. А может, это просто первая трещина прошила собой плотину внутри него. х х х Фэй улавливает звуки, собирая из них картину мира вокруг, ведь открыть глаза сейчас — подвиг. Не хочется думать так, но пока что его тело играет в предательство. Но он сам виноват, он знает. Мелкие капли собираются в более крупные, чтобы налиться силой и тяжестью, падая с края крыши ради того, чтобы разбиться о выступающую раму. Кап. Пауза, за которую можно мысленно позвать «Хенг» трижды. Снова кап. В высоте неба поют птицы, их трели мягкие и частые, они переговариваются друг с дружкой, усиленно хлопая крыльями. Ветер ласкает листву вокруг монастыря, касается каждого деревца во внутренних двориках, разнося не только шелест, но и ароматы цветущего лета. Фэй чувствует всё свое тело. И это мучительно. Каждый сантиметр словно забит камнями. Мысль о том, чтобы поднять хотя бы палец — и та тяжелая. Но Хань Фэй делает это. Старается отбивать ритм подушечкой пальца под ключицей. Учит яремную вену чувству такта. Во рту сухо. Воды слишком мало, надо восполнить её запасы в себе. На столе стоит графин, стоит только сесть и потянуться. Но бессмертному нужно заново продумать и знать, как именно его телу стоит поступить ради того, чтобы достичь этого. То сейчас не инструмент, а ловушка. Изможденное, оно словно проснулось от тысячи лет сна, борется с очевидным осознанием, что живет так долго. Не пора ли отдать тело обратно Земле? Извечная борьба бессмертных с мирозданием. Аренда «тела» у них такая долгая, что все заботы о нём ложатся на их плечи. Привыкшие, бессмертные уже и не отдают себе отчет в том, когда думают и «приводят систему в порядок», а когда нет. Это влияет только на самочувствие, а не на факт того, что они… в каком-то смысле живы. То, что Фэй существует, может говорить и думать, может чувствовать, даже если забывает приказывать сердцу биться — это показатель того, что он мертв или жив? Ты жив, пока твоё тело отвечает всем нормам, или пока мыслишь, вне зависимости от того, добывают ли легкие кислород из воздуха, отдавая углекислый газ? Кстати, говоря об этом. Хань Фэй глубоко вдыхает, пропуская через себя прохладу после дождя, аромат земли и цветов, пыль от книг, которыми забита вся комнатка и тень лакричной пасты — Лань Ванцзи считал это важным ингредиентом в отваре для «хорошего самоощущения, господин Хань». Свои заунывные мелодии на старинном цине тоже исправно исполнял, но тут дело не в усладе для слуха, а в правильных вибрациях, только и всего. Они успокаивали тело, помогали ему заново принять правила игры и слушаться. «Ты жив, пока любишь меня, милый, всё проще». Хань Фэй открывает глаза. Он слышит эти слова вновь, словно эхо. Всё проще. Бессмертный выдыхает так же медленно, снова закрыв глаза. Раны заросли, кожа на этих местах бугристая и розовая. Узлы меридиан глубоко внутри должны быть готовыми влить в себя энергию, чтобы распределить по телу, закольцовывая всю систему. Откуда ту взять? Глупый вопрос. Бессмертные могут тянуть её из всего, что их окружает. Фэй попробует совсем немного. Он тянется мыслью к ветру, опускается к напитанной водой земле, взмывает в небо к солнцу, ощущая, как по крохе, но энергия вливается в него, совсем чуть-чуть… — Сожжете себе все пути. Как вены. Ещё рано. Стенки не выдержат. Хань Фэй открывает глаза, чтобы встретиться взглядом с непроницаемым янтарём Мастера. Его волосы убраны в низкий хвост, видны выбритые виски. Он ставит тарелку с водянистой рисовой кашей на стол, рядом с графином. Отходит к полкам, чтобы взять банку с орехами. Сыплет россыпь лесных аккурат в кашу. — Поешьте. Хань Фэя задевает, что вопреки тому, что он уловил даже шелест ближайшего сливового дерева, он не услышал шаги бессмертного. Глупо, он знает, в нём совсем нет силы для того, чтобы различать такие тонкие материи, но всё равно задевает. Фэй позволяет себе оттенок благодарности во взгляде, когда Лань Чжань не старается помочь ему сесть. Фэй проделывает этот путь сам, вынося задеревенелость каждой мышцы и тягучую боль по нервным волокнам — волна прокатилась от спины до кончиков пальцев и обратно. — Слышал, как ты тренируешь детей… Лань Ванцзи наблюдает, как Фэй медленно усаживается в постели, и только когда чужая спина выпрямляется — подает тарелку с кашей и круглую ложку. Ему нечего ответить на тот факт, что Фэй слышал процесс тренировки. Ничего удивительного, либо того, чего сам Фэй не знал, в этом не было. Лань Ванцзи наливает стакан воды, стоит в ожидании над кроватью, готовый подать его, когда Фэй доест. Тот жует так же медленно. Задумывается над работой челюсти, слюнных желез, затем о рецепторах языка. Сглатывает, отмахиваясь от этих мыслей, желая идти по наитию, как и тысячи лет до этого. — М-м. Вряд ли добьюсь от тебя ответов, но ты уже мог бы сказать, что происходит? Полагаю, ты знаешь все вопросы, которые я хочу задать. Лань Ванцзи знает, но так же он знает, что не имеет права ответить. — Ложные надежды, господин Хань, худший яд. Фэй перестает жевать на какое-то время. Ложные надежды. Искусный вид нанесения раны, которая будет гнить с тобой, пока не отрежешь. Бессмертный кивает, обращая свое внимание на плошку с рисом. Осталось немного. Он доедает молча, так же молча принимает стакан воды. Лань Ванцзи тихо предлагает лечь обратно, но это претит Хань Фэю. Он жестом подзывает к себе, чтобы опереться на чужую руку. Бессмертный вглядывается в лицо Лань Чжаня, когда выпрямляется, а тот все ещё поддерживает его под локоть. — Вижу, что тебе страшно. Что-то пошло не так? Ответ заключается в отведенном взгляде. Лань Ванцзи смотрит на окно, за которым стихия наконец-то достигла покоя. Фэй находит в себе силы сжать чужое плечо. Затем самостоятельно делает пару шагов к окну, стягивая со стула покрывало. Он кутается в него в бесполезной попытке немного отогнать холод. Но что ты будешь с ним делать, если тот идёт изнутри? — Какой…самый долгий срок, когда вы не видели господина Ли? Хань Фэй усмехается краем рта, не поворачиваясь к Лань Ванцзи. — Все жизни до этой. А в этой жизни… м-м. Если не увижу его ещё несколько суток, будет самым долгим. Но что такое время, Ханьгуан-цзюнь… Уточняющего вопроса не следует. Мастер подходит ближе, но все ещё не равняется с Хань Фэем. Часы на его руке мягко вибрируют, это слышно. Но он не спешит смотреть на них или же уходить. — Люди полагают, что время — необратимое течение. Хань Фэй чуть хмурится, всматриваясь в многочисленные дворики Шаолиня, разбросанные по строгой схеме, но, меж тем, утопающие в листве разнообразных деревьев. Мальчишки, нарушая все правила, бегают по лестницам друг за другом, пока поодаль не спеша идут монахи. Время здесь определенно течет по иным правилам. Хань Фэй подходит ещё ближе, упираясь ладонями в узкий подоконник. Он наблюдает, как ещё одно правило Шаолиня нарушается немыслимым образом прямо сейчас. Там, у каменной кладки, за поворотом, который ведет к площадке на холме, где обычно тренируются монахи постарше. — А они что тут делают… Лань Ванцзи не совсем понимает сказанное, так что наконец-то равняется с Хань Фэем, смотря в том же направлении. — Вэй Ин хотел обрести тело того, которого прижали. Не Ван Ибо. Ему слишком понравилась экранизация… Недопустимо. Брови Хань Фэя вскидываются, как и весь он. Резкое движение отдается спазмом где-то в шее, но это его не волнует вовсе. Лань Чжань полагает, что и этого говорить не стоило, только как-то запоздало. Его выбивает из состояния равновесия картина перед глазами, учитывая, что к телу этого человека он присматривался некоторое время. Лань Ванцзи игнорирует то, что его буравят взглядом. Наконец-то вскидывает руку, чтобы посмотреть на экран своих iwatch. — Мне пора идти. Лучше не выходите из комнат, господин Хань. — Лань Ванцзи… если ему не удалось взять это тело… то чье тело он пытается обрести? И как давно? Лань Чжань оборачивается в дверях, бросая: «В этой жизни или в предыдущей?». Дверь за ним захлопывается, обрывая возможный ответ Фэя. Тот молчит, снова переводит взгляд на вид из окна. Ван Ибо наконец-то отлип от своего парня, отойдя на два шага, что не спасло его от удара по бедру. Хань Фэй выпрямляется и берет курс обратно к кровати. Ситуация начинает бесить уже на каком-то клеточном уровне, но пока что необходимо бросить все силы на то, чтобы восстановиться полностью. Он снова смотрит на дверь, прежде чем сесть на край кровати. Ему кажется, что Лань Ванцзи… по какой-то причине затаил на него если не обиду, то точно неодобрение. У Хань Фэя есть несколько предположений, почему это могло произойти, но ответ, как обычно бывает, наверняка его удивит. Если ему вообще удастся этого добиться. х х х Веселье среди учеников Шаолиня понятие своеобразное. Обычно ради него те переодеваются в "гражданскую" одежку и ловят попутки до города, где уже можно представиться кем угодно (хоть по выправке и, зачастую, бритой голове, и без того будет понятно — откуда ты). Отпустить себя, подурачиться, даже выпить, возможно и подцепить кого (главное — не венеричку), — все это за стенами Шаолиня возможно, с последствиями так же разбираться придется самому, если не будешь достаточно ловким и удачливым. Но что же касается того, что происходит внутри территории? Ученики, казалось бы, должны быть измотаны, а режим сна — святая святых для каждого. Но ведь речь идет о юности. С её безбашенностью, нравом, любопытством и калибровкой морального компаса. И нельзя сказать, что все так уж равны. Перед законами монастыря и своим мастером — безусловно. Но между собой… кто-то все равно глупее, кому-то что-то удается лучше. Кто-то смазливый, а кто-то — бугай бугаем. Кого-то ждёт семья, отдав в школу лишь из-за бедности, желая дать лучший старт, а для кого-то жизнь здесь — наказание за буйный нрав. К кому-то приезжают каждый месяц, а кто-то забыт на года. А для избранных детей мастера Лань — это дом и семья, другого в их жизни и нет. Так что когда Тао налетает на Ван Ибо, сжимая его в медвежьей хватке, в этом нет ничего такого. Он рад своему брату, не более того. Конечно же он может взъерошить его волосы, оттягать за щеку, помять плечи, закидывая вопросами «о жизни большого города», не веря своим ушам, когда Ибо начинает хвастаться своими успехами в ресторанчике, а затем… своим бойфрендом. Такое ведь словечко корректнее всего использовать? Ван Ибо говорит «мой Чжань-гэ», и все время говорит это «мой», пока рассказывает, какой тот крутой звукорежиссер и вообще радость его жизни. Тао улыбается и протягивает Сяо Чжаню ладонь для рукопожатия. Ему всего на несколько секунд кажется, что этот человек способен прожечь его взглядом, словно калёным железом, но наваждение рассеивается в его вежливой и очаровательной улыбке. В Шаолинь запрещены отношения любого толка, но кто мешал познавать новое за его стенами? Тао как-то не очень вовремя вспоминает свою излишнюю влюбленность в Ван Ибо, которая уже давно растаяла в пубертатном периоде. Что там было, один слюнявый поцелуй под забором, прежде чем его перелезть? Вряд ли тот же Ибо это помнит. Рукопожатие выходит емким, Тао автоматически рассчитывает силу, принимая то, что на самом деле Сяо Чжань сжимает его пальцы крепче принятого. Забавно. — Как вам спалось? Был такой кошмарный ливень…пройдемте-пройдемте, обед уже успели накрыть. Ибо, видел, как ты мальцам тренировку проводил, ты добавил немного хип-хопа в Кулак Восьми Пределов? Ван Ибо посмеивается, кивая. Сяо Чжань все еще улыбается, заложив руки за спину, стратегически забив себе местечко между Ван Ибо и его другом. Тао не против, он прекрасно понимает, что происходит, и сдерживается всеми силами, чтобы не провоцировать. Кажется, он реально дал маху, когда так затискал своего братишку, но кто ж знал? Тот явно не отстреливает, что происходит, в какой-то момент сам меняется с Чжанем местами, чтобы рассказать Тао о жизни более красочно. Тот поджимает губы, кивая в нужных местах, видит, как слегка мрачнеет Сяо-гэ. Чтобы как-то сгладить ситуацию, ведь эмпатия Тао подсказывала, что это совсем не хорошее положение дел, он решает обратить больше внимания на Сяо Чжаня. В итоге к концу дня всё выливается в совершенно паршивую ситуацию, но осознать её уже не удаётся в силу расслабленности мозга Цзытао. За это время Тао и другие ребята показывают Шаолинь во всей красе, как и свои собственные разработки и связки в ушу. Когда вся эта полуофициальная канитель заканчивается, гостей тащат на «закрытый холм» — самый далекий ото всех, где находится заброшенная площадка для тренировки. Провожать закат и пить… ну, в официальной версии — чай, конечно же. Там дети мастера Лань устроили свой домик на дереве, большую палатку подле, любят разводить костры и… баловаться алкоголем раз в пару месяцев. Самое страшное наказание в Шаолинь — изгнание, но только в том случае, когда детям есть куда «изгнаться». А что терять сиротам? Мастер не поощрял, но и не запрещал это местечко. Понимал, что детям необходим свой мирок, каждый год назначал ответственного за эти вылазки. В этом году это был Цзытао, как самый старший из всех, да ещё и не планирующий свою жизнь вне стен Шаолиня. Ему всё нравилось. Особенно та часть, где они в каком-то смысле нарушали закон, хоть сам парень так не считал. Они благородно возвращали награбленное, забирая себе малюсенький процентик, ничего ужасного. Очередная банка пива открывается, пенится, из-за чего Тао подносит её к губам. Он уже перестал считывать, как кто общается и что делает. Ибо сидит справа, так что он привычно время от времени кладет ладонь на его колено, привлекая внимание, чтобы что-то рассказать. Кажется, он как раз собирался поведать ему историю про последнее дело, но Ибо прерывает его, бросая «гэ как-то надолго завис» и уходит. Тао пожимает плечами, отворачиваясь к костерку. Кто-то уже приобнял его за плечи и хороший вечер продолжился, даже если без Ван Ибо и его Сяо-гэ. Думал ли Сяо Чжань, что когда-то будет в нерешительности стоять с расстегнутыми джинсами у деревца гинкго, мысленно прося у того прощения, но все еще не приступая к страшному делу? Нет, конечно же. А то, что это будет происходить в Шаолине? Да вы издеваетесь. Чжань всё никак не может решиться, хоть мочевой пузырь подначивает во всех смыслах. Даже дебильная ревность вместе с желанием собрать вещи и укатить обратно в Пекин меркнут на фоне этой дилеммы. Чжань выдыхает, слепо прищуривается в сторону тропинки, которая еле освещена допотопными фонарями (даром, что не керосиновыми). Переведя дух, он приспускает джинсы пониже, но ещё не белье. Этот позорный акт, недостойный цивилизованного человека, будет лицезреть только луна, сам Чжань, гинкго… и Ван Ибо, который вылез откуда-то справа. Чжань настолько заторможен из-за алкоголя, что пугается шороха и покашливания как-то постфактум, даже лениво. С Ван Ибо у него особый счёт сейчас, он его раздражает одним фактом существования, кто бы мог подумать, но вместе с тем — Чжань не против оставить на нём как можно больше следов, чтобы даже самому тупому было понятно — эта тушка забита, знаете ли. Но в реальности… в реальности Сяо Чжань мило общается с его друзьями, живо интересуется успехами Цзытао в изучении английского, смеётся в нужных местах и вот вообще, вообще не обращает внимания на то, как все могут так просто полапать Ибо, а тот даже не будет против. В голову начинают лезть мысли — а как Ван Ибо осознал, что он предпочитает парней? Что было в этом проклятом Шаолине? Может, этот Цзытао — его первый парень?! — У тебя сейчас слишком сложное лицо для человека, который собирался отлить, гэ. Ещё и тошнит? Сяо Чжань в секунде от того, чтобы его передразнить. Он сдерживается, отворачиваясь к дереву, и наконец стягивает и белье. Выходит не очень: он немного не рассчитал, в итоге и джинсы и белье теперь где-то у щиколоток, пока Чжань старается настроиться. Плевать, на всё плевать. Сейчас он сделает свое грязное дело, скажет, что хочет спать, с достоинством уйдет в эту келью, а утром они уже уедут… точно. Ван Ибо пристраивается рядом. Расстегивает пуговицы на своих джинсах, лишенных молнии. Прости, гинкго. — Если ты ревнуешь, просто дыши, гэ. — Ты правда считаешь, что дразнить меня сейчас — лучшая идея? — А ты правда способен меня обоссать? Золотой дождь мы ещё не пробовали… Правда же заключается в том, что Ван Ибо тоже вовсе не трезв. И он играет грязно. Почему-то ему показалось, что если расчесать рану Сяо Чжаня в виде ревности, тот сможет вспомнить что-то более явно. Вдруг это послужит триггером? Так что он особо не одергивал никого из ребят в их радостном дружелюбии, и внимательно следил за Чжанем весь вечер. Хороший ли это выбор стратегии? Нихрена. Но все эти двойные воспоминания, такие яркие и сложные, изматывали. Если бы Ван Ибо мог только объяснить нормально… но для этого Сяо Чжань должен вспомнить и быть с ним на одной волне. Ван Ибо уже застегивается обратно, когда Чжань предпринимает попытку подтянуть свои боксеры с джинсами, но терпит фиаско, чуть покачнувшись. Какой бы ни была реальность, Сяо Чжань и алкоголь малосовместимы. Ван Ибо говорит «тш», добавляет «стой ровно». Присев, он подтягивает белье и джинсы Чжаня, заботливо застегивает и даже зачем-то отряхивает на нём футболку, прежде чем заглянуть в глаза. Только после этого он медленно встает и коротко клюет его поцелуем в щеку. Сяо Чжань почему-то тронут. Вопреки нелепости ситуации, он чуть улыбается, почесывая по шее кончиками пальцев, и опускает взгляд. Да, алкоголь делает из него хрен знает кого. То он думает, что выше ревности, то представляет, как скрутит яйца Цзытао. Мысленно уже вернулся в Пекин и планирует игнорировать Ван Ибо до обоюдного нервного срыва. А сейчас вот, отпустило. Стоило этому придурку просто оказаться ближе и обозначить, что у них все в порядке и это глупости всё. Что за камерное биполярное расстройство имени Ван Ибо? Сяо Чжань устал и ощущает это сейчас так сильно. Ибо прочищает горло, находя руку Чжаня и переплетает пальцы: — Там уже все скоро уснут… идти по темноте опасно. Мы можем забраться в домик наверху. Эти лангусты туда не поползут, их развезло… Сяо Чжань вскидывает бровь, затем все же смеется: — Лангусты? Ван Ибо пожимает плечами и тянет его за собой. С чего он, главное, решил, что они лучше всех остальных и заберутся в этот домик в целости сохранности? Проверить можно только опытным путем, не иначе. Только вот, Чжань даже не будет помнить, как это у них получилось. Сяо Чжань невольно думает — не рухнет ли домик? Полки они уже снесли, но вроде на саму конструкцию это повлиять не должно. В углу еле теплится свет ночника на батарейках, они могли обойтись и без него. Чжань не уверен, что лежит на чем-то приличном, какая-то куча тряпья, хоть лопаткам уже не так больно. От одежды на нём осталась только футболка, но и её уже тянут вверх. Ибо расправляется с ней рывками, точно так же поступая и с собственной. Оглаживает бедра Чжаня, сминая теплую кожу по внутренней стороне, припадает губами к местечку левее от пупка. Сяо Чжань зарывается пальцами в чужие волосы, направляя поближе к паху. Вопреки пиву возбудился он достаточно быстро, только вот разрядка явно будет долгой. Секс под алкоголем не такой яркий, зато возиться можно хоть до рассвета. Ибо старается себя притормозить, движения становятся более плавными. Он хрипнет, когда уточняет «чего ты хочешь?». Сяо Чжань как-то тормозит. Треск. Он закусывает губу, выдыхает «возьми в рот», и запрокидывает голову, расставляя ноги шире. Ван Ибо гладит его по коленям круговыми движениями, спускается ближе, ведя ладонями по бедрам. Подернутые дымкой волос, гуще к паху, Ибо шумно вдыхает и наклоняется вновь, чтобы лизнуть головку. Чжань приоткрывает губы в тихом стоне, когда Ибо опускается ртом на его член и втягивает щеки. Он чувствует ласку под мошонкой, то, как чуткие пальцы мягко поглаживают, оттягивают и мнут. Ибо сосёт старательно, шумно причмокивает, добавляет слюны. Чжань старается раствориться в ощущениях, с силой поглаживает по низу живота, возвращается к соскам, пощипывая. Но что-то мешает. Тело плавится и телу хорошо, но что-то в мыслях не дает расслабиться полностью. Какое-то побочное явление от алкоголя? Обычно же наоборот. Приглушенно доносится шум снизу — кто-то все же продолжает кутить. Чжань хочет забыться, но не получается. Он тянет Ибо за волосы чуть резче, тот подбирается ближе в ответ, накрывая уже его рот своим, поощряя трение их тел, пока вылизывает, посасывает, прикусывает по нижней губе. Чжань все еще тянет за прядки, но уже не с таким рвением. Поцелуи — это охренительно хорошо. Шум снизу сменился музыкой и почему-то её расслышать не получается, долетают какие-то обрывки. В какой-то момент кажется, что та только набирает громкость, но сама мелодия ускользает, словно смазанная белым шумом. Ван Ибо целует, Ван Ибо оставляет след от зубов ближе к ключицам, спускается ниже и лижет по соску. Ван Ибо по-животному горяч, когда разводит его ноги по новой, оставляет укусы по бедру, хрипло приказывает «повернись», абсолютно точно завоевав себе право обращаться с ним именно так. Чжань слушается, подставляясь, опускается на локти и даже не против, когда по ягодице расходится жжение — Ван Ибо хорошенько шлепнул, а затем сжал, оттянув. Чжань опускает руку, чтобы приласкать себя, сжимает покрепче, надрачивая, пока Ибо проходится горячей головкой по ложбинке. Секс, качественный секс, поглубже, подольше, чтобы выбить из него всю дурь. Ибо подтаскивает его ближе, прижав под животом, сам проходится ладонью поверх чужой, помогая дрочить. Затем отстраняется на пару минут, Чжань старается расслабиться, замедляя ласку по члену, чуть шире разъезжаясь коленями по полу. Алкоголь не дает ему почувствовать, что упираться ими в дерево не такой уж кайф, и не дает подумать, что на утро он будет похож на жертву неудачного похода больше, чем на взрослого мужчину с престижной работой, окей? Но пошло оно всё… Ван Ибо пристраивается головкой ко входу. Чжань ощущает этот жар у точки, ещё и характерную влагу, Ибо умудрился найти чем себя смазать — сто баллов гриффиндору. Чжань чуть было не шутит так вслух, пока член всё трется между его ягодиц. Приятное с полезным. Чжань улавливает смутно-знакомый аромат, он вплелся в этот обоюдный и жаркий запах возбуждения, вместе с отголоском чего-то пыльного от тряпок вокруг и табака, ведь в этом домике явно часто грешили курением. Кажется, Ибо просто использовал смазку от презерватива, но не саму резинку. Чжаню надоедает опираться на один локоть, он перестает себя ласкать, сцепливая руки в замок перед собой и низко наклоняет голову. Ибо толкается в него одним движением, крепко удерживая за бедра, засаживает сразу и до упора. Чжань выдает долгое и низкое «м-м», плотно сжав губы. Его бедра поглаживают, ладонь мажет от поясницы к местечку между лопаток, пальцы берут шею в захват, пока вторая ладонь поглаживает по левой ягодице, шлепает и снова поглаживает. Сяо Чжаню дают время смириться с габаритами, он это ценит. Пробует опуститься еще ниже, в итоге наборот — приподнимается, чуть обернувшись. Ведет бедрами, затем кивает на выдохе. Ибо кусает его куда-то в плечо и принимается ритмично вбиваться без особых прелюдий. Секс действительно выходит долгим, они оба не могут кончить достаточно быстро. Наплевав на неудобство, синяки и царапины от недружелюбного пола (брезент, тряпье и подобие подушек раскидались по всей комнатушке, толку от этого добра никакого), они перепробовали всё, на что только могли быть способны в таком состоянии. Ибо всё же кончил, когда Чжань оседлал его бедра и просто вынудил разрядиться внутрь себя, сжимая и не слезая «до победного». Что касается самого Чжаня, Ибо снова взял в рот, даже не особо отдышавшись — целью было кончить уже наконец до того, как Шаолинь накроет рассвет, и соответственно поспать уже не удастся. Выжатые и уставшие, словно после марафона не на жизнь, а на смерть, они сплелись тесным клубком в углу несчастного домишки. Чжань подтянул ближе одно из покрывал, от него несло чем-то мускусным, выбирать не приходилось. Он устроил ногу поверх чужих бедер и наконец-то закрыл глаза. Ладонь Ибо устроилась на его ягодице, лениво сжимая время от времени, забираясь дальше по бедру, оглаживая мягкую плоть, затем возвращалась на «законное место», размазывая собственное семя, давно вытекшее, теперь ещё и засохнет. Ибо лениво размышляет о том, что надо будет спуститься первым, найти влажные салфетки или просто воды, чтобы помочь Чжаню «обрести приличный вид». Но это потом. Через пару часиков. Чжань хмурится, потому что снизу вновь доносится какой-то заунывный звук. Мелодия не хочет выстраивается в голове, это вызывает беспокойство и раздражение. Словно Чжань лишился способности узнавать музыку? — Ты… тоже слышишь? Кто-то играет… на струнных. Это гуцинь? Ибо прочищает горло, а затем утвердительно мычит. Измотанный, он слышит мелодию, которую знает слишком хорошо. — От меня ускользает мелодия, я не понимаю… Чжань шепчет это тихо и устало вздыхает, жмется к Ибо, утыкаясь носом куда-то в шею. Тот начинает подпевать мелодии себе под нос. Бездумно, просто потому что знает её, та сама льется. Ибо не задается вопросом о том, откуда она может быть известна в этой реальности, где по Неукротимому есть только роман, а экранизацией и не пахнет. Голос хрипнет пару раз, упуская нить мелодии, но зато теперь Чжань слышит её четко. И даже может предугадать. С каждой новой нотой он вспоминает всё больше, и вместе с мелодией — всё укладывается в памяти без особых усилий. В какой-то момент он приподнимается, смотря на Ибо. Тот не понимает в чем дело, так что открывает глаза. Плотину прорывает окончательно. Сяо Чжань вспоминает всё и от этого никуда не деться. Ибо понимает это по взгляду, ещё ни одно слово не было сказано вслух, но он видит своего Чжаня. Негу после оргазма, расслабленность и усталую лень снимает, как рукой. Ван Ибо садится медленно, не зная, к чему именно готовиться. В полумраке сложно понять, но Ибо видит безошибочно — Чжань оглушен и сам не понимает, что происходит. Ибо открывает рот, но Чжань предупреждающе качает головой. Забрав покрывало, он отсаживается, кутаясь в него и отворачивается, бездумно скользя взглядом по комнате. Затем тихо шепчет: — В строчке ты снова ошибся… «Луна такая же яркая, так о чем сожалеть?» Ван Ибо готов сейчас согласиться с чем угодно, он кивает, осмеливаясь подползти ближе. Ему кутаться вообще ни во что не хочется, хочется, чтобы Чжань сейчас не отдалился. — Гэ… у нас получилось. У нас получилось, видишь? Сяо Чжань кивает, наконец-то смотрит на него. Ибо кажется, что прошла целая вечность, прежде чем их глаза встретились. Он успел умереть внутри себя и воскреснуть в одночасье. Чжань мог бы сказать тысячу реплик и действительно ощущает счастье, справедливое счастье, но обернувшись на пережитое в бессознательном, он вспоминает самое главное, что гложило его и неожиданнно понимает, почему ему было так трудно вернуться. Ведь со всем самым прекрасным, возвращалось и всё то дерьмо. Сяо Чжань поджимает губы, а затем тихо говорит, чуть ли не переходя на скороговорку, желая, наконец, выплеснуть всё это из себя, сорвать как пластырь с раны, надеясь, что та уже зажила: — Ты спрашивал, было ли у меня что-то с Ван Ливэем и я сказал, что не трахаюсь не по любви и не спал с ним. То, что я не сказал, это тот факт, что я почти что сделал это. Сбежал из номера. И после этого и начался тот самый скандал. Со всей той… грязью. И съемками псевдо-порнухи со мной. Это был актер, кстати, безумно на меня похож, Ван Ливэй снял это в ту самую ночь, когда я слился, чтобы на утро… Но я был там. Думал, это будет… ничего такого и просто сделка, и на тебя не выльется никакого дерьма, мы сможем…м-м… ох, боже… я принял даже таблетки, чтобы расслабиться и не думать о том, что будет… я почти что это сделал. Почти что. Печально, я ведь даже не гей или типа того. Никогда об этом не думал до тебя, все эти ярлыки и прочее… И не думал, что такая паскудная история может реально произойти… Меня это не оправдывает. Я должен был сразу сказать нет, должен был говорить тебе, когда меня шантажировали, должен был не нести всё это сам, не подкупать и перекупать, я так много… думал, что это облегчит нам существование, а получается, сам нас и завёл в тот тупик… я… — Тихо-тихо, заткнись, всё. Чжань, эй… всё-всё. Посмотри на меня? Всё хорошо, гэ. Всё хорошо, я… я понял тебя, окей? Я был идиотом, что давил с этим и что не увидел, я виноват намного больше, понятно? Не надо, эй… Всё хорошо. Ты… ох, Чжань-гэ. Ван Ибо уже перед ним, тянет к себе. Чжань держится, ворчит что-то о досках и сквозняке, нелепо пытается укутать обоих в дурацкое покрывало. Ибо обнимает его под ним, сжимает в руках крепко и продолжает говорить, что всё в порядке. Они это «в порядке» заслужили, выстрадали и наконец-то выгрызли. И больше никто и никогда не сможет это у них забрать.