Аксиома параллельности

х х х

Не бывает безвыходных ситуаций. Бывают ситуации, выход из которых тебя не устраивает. — Naruto

Новая Реальность II Жизнь идёт по кругу. Вечная та или нет, без разницы. По кругу. Хренов уроборос. Хенг ведет кончиком пальца по запотевшему стеклу, выводя тот самый круг. Как бы далеко ты ни пытался убежать, на какие хитрости бы ни шёл, всё, чего можешь добиться — увеличения радиуса. Но никак не того, чтобы круг этот порвался. Уроки, которые ты должен постичь, ты всё равно усвоишь. Если не до смертного ложа, то в следующей жизни. И в следующей. Будешь постигать всю вечность. Чего жизнь пытается добиться от него, заставляя переживать в разных декорациях одно и то же каждый раз? Научиться отпускать? Научиться терять? Научиться мириться с этим? Жизнь хочет выдрессировать его, словно покладистого щенка, но всё никак не удаётся. У Хенга острые зубы, тяжелый характер и он со многим не согласен. Потому что так не должно быть. Сон смертных хрупок. Никогда не сравнится с тем, как бездонно и крепко могут спать те, кто лишен возможности умереть. Хенг думает об этом, пока Сен Линь, пытаясь не шуметь лишний раз, собирает деревянные тарелки и плошки в раковину. Дом не стал больше снаружи, но определенно стал таким внутри, Хенг чувствует это — сейчас он особенно восприимчив к остаткам магии в пространстве, его тело изнывает по этой материи, пытаясь впитать её всю. Никаких перегородок, как и прежде, спальных мест побольше, как и кухонной утвари — богиня умела принимать гостей. Разыграть спектакль только ради одного из смертных, накормить его лакричными леденцами, чтобы подменить воспоминания на то, что нужно знать, — «я бабушка твоего Чжань-гэ, садись, ешь и отдыхай. И знаешь, поменьше ешь жареного», — напоить другого заговоренной водой, чтобы забыл прошлую жизнь, да и закусил теми же леденцами, чтобы наверняка, а теперь… теперь осталось самое сложное. Ночи в этих краях суровые, даже летом. Замешанные на холодных порывах ветра и высокой влажности от желтых вод реки. Трудно поверить, что ещё днём тут можно изнывать от жары. Ни Сен Линь, ни Хенг холода не чувствуют, но о смертных нужно заботиться. Богиня шепчет, чтобы Хенг вытащил одеяло из комода. Тот кивает, ступает бесшумно. Ящик тяжелый, выдолбленный из цельного куска дерева. Раздается едва слышный треск, когда бессмертный выдвигает его. Он смотрит на одеяло в нём довольно долго, прежде чем вытащить. Сотканное из множества кусков, оно хранит в себе историю, которую Хенг знает. Каждый лоскут, будь то шерсть или хлопок, сшиты плотно. Вся подкладка — чернильный атлас. Хенг укрывает смертных чернильной стороной кверху. Позволяет себе поправить его так, будто бы он укрывает не взрослых мужчин, а уставших детей. В каком-то смысле для него все смертные — дети. Мысль о своих собственных заставляет обернуться на Сен Линь. Та уже готова, накинув на себя плотный плащ, мягко стучит единожды об пол деревянным посохом. Она не ответила бессмертному ни на один вопрос. Как только Чжань и Ибо уснули — стала собранной и серьезной. — Пойдём, юэбин. Хенг чуть улыбается. Называть его лунным пряником вошло в привычку Сен Линь множество столетий назад, а бессмертный так и не привык. Она знала его, еще когда само тело Хенга росло, а он и не помышлял становиться бессмертным. Но она… уже тогда знала, что так и произойдет. Сен Линь знает, как сложится судьба любого существа, от обычного смертного — до божеств высшей касты. Но никогда не говорит об этом. — Я хотел спросить тебя… Хенг не уверен, с чего начать. Формулировка вопроса меняется в мыслях в очередной раз. Бессмертный придерживает ветви, пробираясь за Сен Линь, ориентируясь больше на звук, в полумраке разглядеть что-либо трудно. Сен Линь чуть замедляет шаг, сворачивает правее, время от времени постукивает по толстым стволам деревьев своей палкой. Хенг помнит этот стук. Она всегда так делает. — Фэй говорит… что хорошо помнит свои первые жизни. Хорошо помнит… родителей. Тук-тук. Тук. Тук-тук. Тук. Хенг сжевывает последнее слово, но оно всё равно будет услышано. Бессмертный вскидывает голову вслед новому звуку — трепет крыльев, глухое угуканье где-то высоко. Сен Линь останавливается у развесистого дуба. Хенг встает рядом, рассматривая его ветви. Чернее неба на фоне, словно выточенный из громадного агата. — Тот мир, в который попадешь сейчас, умирает. Трудно разглядеть его конец, потому что он ещё не решён… тебя закинет в поворотную точку. Будь готов. Сен Линь скидывает капюшон со своих волос и поворачивается к бессмертному. Хенг пытается разглядеть её лицо в полумраке. Богиня медлит, но затем достает сферу из-за пазухи. Шарик плавно поднимается с её ладони, набирая силу и вместе с тем свет. Вскоре он озаряет их лица и Хенг может увидеть, как кожа богини подтягивается, исчезают морщинки, радужка глаз наполняется цветом — и тот становится точно таким же, как и у Хенга. Прежде седые волосы, сплетенные в тугую косу, темнеют, но на самом деле Хенг и без того понимает — те наливаются медным оттенком. Когда сфера горит всё ярче, а сам бессмертный видит всё больше, он перестаёт понимать, что чувствует. Только в глазах режет, в носу — щиплет, а пальцы рефлекторно сжимаются. Сен Линь перед ним молода телом, но не душой божества. Она протягивает к нему ладонь, чтобы уложить на щеку. Хенг склоняет голову набок, не замечая, как собственная рука уже взметнулась вверх, чтобы… бережно коснуться тонких пальцев. Он не может выдавить из себя единственное слово, к которому никогда не мог определить лица. Он помнил запахи, помнил шепот, и всё это становилось всё более блеклым с каждым новым витком бессмертной жизни. Он не только ревновал Фэя к прошлому, он до ужаса завидовал ему, но не признавался в этом даже самому себе. Но всегда, всю его жизнь, Сен Линь появлялась тогда, когда он нуждался в ней больше всего. История эта не нова, и не стара. Была всегда и будет, во всех древних сказаниях всех народов мира. Порой у богов рождаются дети, только если те от союза со смертными, и если бессмертные «воспитывают своих на убой», боги своих детей — отдают в мир. Иначе те просто не выживут. Бывают те, кто предпочитают только наблюдать и не вмешиваться. И те, кто вмешиваются, но никогда не раскрывают правды. Хенг порывисто выдыхает и в следующую секунду всем телом льнет к матери. Сен Линь обнимает в ответ, пока сфера, взметнувшись выше, не начинает тихо шипеть. Время истекает. — Хенг… пора. Времени не так много. Бессмертный кивает, но отстраняется не сразу. Сен Линь мягко улыбается, наблюдая, как бессмертный осторожно касается коры дерева. Та оказывается тягучей смолой. Надо задержать дыхание на пару секунд и шагнуть внутрь. Хенг коротко оборачивается и улыбается, прежде чем сделать тот самый шаг. Он успевает увидеть, как Сен Линь снова становится той самой старушкой, которую он встречал в своей жизни столько раз. Хенг хотел бы рассказать ей многое, даже понимая, что та всё равно всё знает. Бессмертный растворяется во тьме, дерево же начинает уходить под землю, словно врастая в неё. Ветви будут тянуться не к небу, а к ядру земли. Сен Линь накидывает капюшон обратно и медленно бредёт в сторону дома. Диюй Царство мёртвых То одиночество, которое известно бессмертным, нельзя описать словами. Только молчанием. Оно поглощает всю твою суть. Ведь ни единый звук не имеет смысла. Ни крик, ни просьба, ни приказ, ни мольба, ни просто стон забитой псины — всё это не имеет смысла, потому что не отзовётся. Объяснить это… да любые слова — жалкие и убогие, не отражают сути, да и зачем? Смысл пытаться рассказать об этом одиночестве, когда его невозможно разделить, тем самым и уничтожив? То, что эти существа хранят в себе столетиями, наблюдая за течением времени — холод космического пространства, от которого не скрыться. Обрести друга в бессмертном течении — великая удача. Наслаждаться этой дружбой — тяжелое искусство. А любовь… либо становится всё такой же безвкусной, скорее называясь «данностью», либо… единственное, что может тебя спасти. Она так же необъяснима, но если бы вы спросили Лань Ванцзи, он бы назвал это «антонимом одиночеству». Конечно, если бы вы были достойны его ответа. Атрофирование чувств, способности сопереживать и утрата вкуса к жизни «в этот момент» — то, что происходит неизбежно. Если любви нет. Когда Вэй Ин решился на всю эту губительную авантюру, он руководствовался простым доводом: став бессмертным, его человек совершит своеобразный суицид, из которого не выбраться. Суицид — это уже плагиат, на минуточку. Вэй Ин ему так и заявил, но Лань Чжань никогда не переживёт свой опыт до той стадии, когда над ним можно будет шутить, так что… И вечное существование… ну что за скука?! А раз этого не избежать, — Лань Ванцзи упрямый осёл и ступил на этот путь осознанно, — то нужно… хотя бы составить компанию, верно? Ведь как-то так произошло с родителями. Ну, не совсем так, история была куда более мутной, закрученной, лихой, все дела, точно не соскучишься. Высокопарные мысли о любви и вечной жизни приходится отложить, надо сосредоточиться: вырезанный из крафтовой бумаги человечек, словно та самая печенька из мультфильмов, лезет по гранитному столбу, сканируя для Вэй Ина дальнейший путь. В данный момент ему не очень повезло: тело соника — дряхлый старик, и шкандыбать по главному залу Царства Мёртвых ему не улыбается. Да, на соников не обращают внимания, но случается всякое. А баловнем судьбы Вэй Ин точно не был. Он всего лишь хотел обрести тело для вечной жизни со своим человеком, кроликов в Шаолине разводить, смуту наводить, вернувшись из «самой благословенной формы существования» (что тоже очень в его стиле: на кой черт ему это вечное блаженство, опять же — скука), а вместо этого… сейчас сядет на трон Князя Тьмы. Ведь место-то освободилось, а тело сможет обрести форму и силу в кратчайшие сроки только «на родине». Вэй Ину не нравилась мысль о том, чтобы подсадить плод смертной женщине, потом ещё и ждать чёрт знает сколько, пока он сможет вселиться в малютку. Потом ещё и расти, искать Лань Ванцзи опять и опять, обременять себя и других, ну уж нет. Ему нужен экспресс-способ и он его добьется. Дать телу его законное место на троне, немного из запасов энергии и пару сфер времени, чтобы ускорить процесс. И можно будет вселяться в новый дом. Легко и незатейливо. Бумажный человечек возвращается, если бы Вэй Ин нарисовал ему лицо — подмигнул бы. Путь свободен. Вэй Ин забирает свое творение и прячет в карман пиджачка. Идти быстрее не получается, но он особо не беспокоится. Мимо иногда проплывают разные твари, в будущем — его подчиненные. Ослиные головы, головы баранов. Всё это на обычных человеческих телах в черной форменке, словно грузчики, а не работники Ада. Над стилем тоже придется поработать. На Вэй Ина не обращают никакого внимания, а ведь скоро предстоит кланяться. Он шепчет «Лань Чжань будет в восторге» и чешет кончик носа, чуть скривившись от перспективы. Со стороны — сгорбленный старик царапает ногтем крючковатый нос. До трона всего ничего, главное, чтобы и в этом зале было пусто. Никто ещё не знает, что Яньло-Ван почил… ну, с миром. Получается, что так, верно? Вэй Ин действительно добирается до тронного зала без происшествий. Ему удается установить и колбу на троне, и сферы взметнуть. До того момента, когда в зал войдут для проверки факелов — сгорбленный старик исчезнет. Вместо него на троне будет восседать новый король Царства Мёртвых. И звать его будут — Вэй Усянь. х х х И снова Новая реальность II, в которой никому нет дела до проблем вечной жизни Когда засыпаешь на новом месте, редко удается спросонья понять, где находишься. Ориентир Ван Ибо не внешний мир, его ориентир — ровное дыхание, запах бергамота и черной смородины, тепло тела, в которое он сейчас вжимается. Сяо Чжань рядом, а значит — всё равно, где он. Кто бы мог подумать, что случайная встреча из-за идиотской доставки станет для него таким поворотным моментом в жизни? Ибо чуть ерзает, трётся носом ближе к шее, невольно причмокивает губами. Он не помнит, чтобы они засыпали под одеялом, да если честно — весь их поздний ужин кажется смазанной картинкой, хоть и с яркими мазками. Вот он сидит в машине, решая не будить Сяо Чжаня. Хенг уходит первым, исчезает в полумраке подъездной дорожки. Ибо почему-то уверен, что этот Ли Хенг — двоюродный брат Чжаня, приехал погостить. Это убеждение кажется таким естественным, Ибо не придает ему значения. Ужин. Что было во время ужина? Он помнит, как нахваливал баоцзы бабушки Чжаня, и та была такой милой… он старался не обыграть её в Доудичжу, только та, кажется, поддавалась. Иначе свою победу Ибо объяснить не мог. Он помнит особенную улыбку Чжаня, когда он смотрел на него в процессе игры. И то, как он потрепал его по волосам и при всех поцеловал в щеку. Ван Ибо затопило таким чувством, подобным тому, когда из холода приходишь в тепло — так приятно, что даже немного больно. Он не мог представить, чтобы подобный вечер произошел в стенах его дома. Одеяло тяжелое, под ним уже жарко. Если бы Ибо спал один — давно бы скинул. Вместо этого он чуть приподнимается, чтобы всё-таки оценить обстановку. В доме темно, где-то в углу теплится свет ночника. Ни храпа, ни звука. Бабушки Сен Линь нигде не видно, но, быть может, в этом доме всё же есть другие комнаты? Или те постройки, что за ним… Ибо садится окончательно, поправляет одеяло так, чтобы не сползло с плеча Чжаня, только после этого принимается чуть вертеть шеей и разминает плечо. В игру вступает позыв мочевого пузыря и Ибо морщится. Память услужливо напомнила ему, что туалет тут находится не внутри дома. А отдельным кособоким вигвамом во дворе. Паршиво. Определенно не тот опыт, который Ибо хотелось бы пережить в одиночку, как бы убого это ни звучало. Идти одному, во тьму… нет, можно просто отлить на какой-то куст, но как он будет потом в глаза бабушке Чжаня смотреть? Нет, надо поступить как взрослый человек, каким он уже и является — вон, университет скоро закончит. Ван Ибо даже кивает себе в темноте, сразу же думая, какой он идиот. Поправив задравшуюся футболку, он опускает ноги с раскладного дивана. Пол ледяной, Ибо не сдерживает короткого шипения. Чжань дергается во сне, затем ворочается. Ибо замирает, но когда слышит глухой скрип пружины, понимает — попытка быть тихим не увенчалась успехом. Чжань прочищает горло и хрипит: — Ты куда? В туалет? Ван Ибо почему-то хочется соврать. Что-нибудь романтичное. Он же особенный парень, да, и романтическую хрень Сяо Чжань уважает — в конце концов, он выбрал делом своей жизни торты. Можно было бы ляпнуть «хочу посмотреть на млечный путь», но вместо этого Ибо выдает лишь тихое «ага». Слышится мычание, словно Чжань одобряет его выбор. Затем тот садится в постели, трёт лицо, шепчет: — Пойдем вместе. Вдруг ты провалишься… — Провалюсь? Мужчины делают это стоя, зачем мне вообще… — Там света нет. Шаг вперед, шаг назад… вылавливать тебя потом… — Гэ. Ну фу. Фу таким быть. Сяо Чжань хрипло смеётся, и сам Ибо расплывается в улыбке, наконец-то отлепляясь от дивана окончательно. Двор встречает их влажной прохладой. Бледный диск луны освещает ночь, этого достаточно, чтобы поверхностно сориентироваться, но не более. Ибо чувствует капли росы, когда идет по траве, та ласкает его голые щиколотки — Чжань сказал, чтобы он подвернул свои джинсы, и сейчас Ибо понял зачем. Его взяли за руку и сказали не пугаться цикад. Те сейчас не затыкались, и звучало всё это вовсе не так лампово и приятно, как в аниме какого-нибудь Миядзаки. В какой-то момент Ибо даже забывает о причине их вылазки, так ему нравится ни о чем не думать и просто идти за Чжанем, пока тот держит его за руку. Так странно. Он должен был быть мужчиной, который ведёт, и скорее всего — хрупкую девушку, а в итоге он тот… кого провожают в туалет посреди ночи, чтобы не дать ему упасть в выгребную яму. И что? Он куда счастливее, чем был бы в первом случае. — Держи, посветишь себе. Ибо берёт чужой телефон и кивает, прежде чем закрыть за собой деревянную дверь. Пахнет… как может пахнуть в деревенском туалете. Ибо задается вопросом, как он будет светить и делать свое дело одновременно. Решив не рисковать телефоном, он просто сует его в карман джинс поглубже. Будет эпично, если тот… Тот, конечно же, выскальзывает и падает. Только вот звука удара об пол не следует, зато слышится какой-то далекий, неясный всплеск. Блядь. Ван Ибо коротко облизывает вмиг пересохшие губы. Оборачивается на дверь. Делать свое дело поверх — ну слишком. — Гэ… — Да? — Твой телефон… — А? — Он… там. Я не хочу на него… я выйду? Ты только не злись… Если бы в мире выдавали премию за самый дебильный диалог в жизни — они бы получили пальму первенства. Ван Ибо выходит из туалета, поджав губы. Чжань это никак не комментирует, только кивает на кусты где-то сбоку. Придется всё же порочить. Ибо еще не определился в том, хорошая это реакция или плохая, но Чжань продолжает молчать. Может, он не понял, что Ибо уронил его телефон в дыру? Он справляется со своими делами в рекордные сроки. Обновленный и готовый принять груз вины окончательно, он подходит к Сяо Чжаню поближе. — Гэ… я тебе куплю другой, окей? — Да забей ты. Я и сам давно другой хотел. Только платить за всё теперь тебе, пока я доступы восстановлю с новым телефоном, все эти примочки… Лучше наверх посмотри. Ван Ибо слушается, вскинув голову. Над ними развернулся огромный звездный атлас, который не увидишь ни в каком планетарии. Ибо делает шажок еще поближе, и в итоге привычно жмётся к боку своего гэ. Тот говорит ниже и тише: — Мне снился странный сон… будто бы мы были знакомы раньше. Только ты был взрослее… — Взрослее? — Да. Так странно. Мы были другими, но всё теми же… смотри, это Жертвенник. Созвездие. Ван Ибо издает глубокомысленное хмыканье, в этот же момент его приобнимают, чуть корректируя, заставляя повернуться правее. Чжань указывает пальцем, продолжая: — Семь ярких звезд, видишь? Один, два, три… вон четвертая. — Почему это называется жертвенник? Закономерный вопрос. Сяо Чжань пожимает плечами, Ибо чувствует, как его легко целуют куда-то в волосы, прежде чем отступить. Чжань говорит «побайдим, когда ляжем» и снова протягивает ему руку. Ван Ибо думает, что тот точно его любит и говорит об этом вслух. — Ибо… то, что я простил тебя за телефон, не признак моей к тебе любви. И даже то, что я принимаю тебя со всеми твоими говнистыми историями, тоже не… — Сяо Чжань, ну что ты за мудачье… — И даже сейчас, когда ты постоянно обзываешь меня и вообще… — И вообще… под ноги тоже смотри, меня ведёшь, а сам спотыкаешься… — Сказал человек, который упустил айфон в выгребную яму, он теперь там в говне плавает, будет бабушку пугать… представляешь, идёт она грядки полоть, а тут из туалета доносится: «Я не могу забыть твою любовь, но конец уже не изменить». — Эта песня у тебя на меня стоит, а чего я буду тебе звонить, если я знаю, где твой телефон… Сяо Чжань выразительно фыркает и оборачивается, прежде чем толкнуть дверь в дом. Они стараются вести себя тихо, забираются обратно под одеяло. Откуда-то стало доноситься сопение, но так и не ясно, где же бабушка спит. Дом кажется одной бесконечной комнатой, в которой уже и не разглядеть ничего толком. — Гэ, чего у тебя так быстро ноги замерзли… да подсунь ты их… вот так, сейчас отогреются. Это старость, да? Чжань фыркает снова, Ибо клянется — тот сейчас глаза закатил. Ван Ибо гаденько и тихо посмеивается, целует где-то у щеки. Сяо Чжань вздыхает с удовлетворением, коротко покашливает, ерзает, всё не в силах устроиться удобнее. В итоге выбирает улечься пониже, щекой на груди Ибо. Одеяло под самым носом, ногам отказано в процессе обогрева, но и так в себя придут, главное — можно обнимать Ибо под собой крепче, пока тот играется с его волосами. Блаженная тишина, в которую вплелись и сопение, и капель крана где-то вдалеке, и глухие трели цикад, проникающие в дом вопреки стенам и плотно закрытым окнам. — Гэ… — М-м? — А… что тогда… доказательство твоей любви? Сяо Чжань молчит, затем целует поверх футболки, левее от середины груди, вскидывает голову. Взгляд уловить трудно, Ибо смотрит, все ещё играясь с прядками. Сяо Чжань хотел подстричься, кажется, не так давно. Надо его отвлечь и не дать ему это сделать. — Доказательства нет, и это и есть доказательство, Бо-ди. Мне не нужна причина или повод тебя любить. Я просто тебя люблю. А у тебя есть доказательство? Ибо усмехается и отрицательно мотает головой. Чжань подбирается ближе, чтобы поцеловать его куда-то в нос и убедительно приказать «спи». Ван Ибо даёт себе обещание: через три года он будет заботиться о Сяо Чжане больше, чем тот заботится о нём сейчас. Это он будет вести его за руку, напоминать пить витамины, находить его очки и прощать упущенные в санузлы гаджеты. На последней мысли Ибо весело фырчит вслух, из-за чего получает укус в плечо и повторное «спи, Бо-ди». Он слушается. И спит крепко.