Аксиома параллельности

х х х

Искусство воина состоит в

сохранении равновесия между

ужасом быть человеком

и чудом быть человеком.

— Карлос Кастанеда

Один из первых миров, потерянный среди других и оставленный умирать; 夷陵 — Yílíng Чтобы выточить меч, не важно, деревянный ли это макет или уже тренировочное приспособление (или это игрушка для Бохая!), необходимо определить идеальную длину. Ван Ибо склоняет голову на бок, смотря на корзиночку с грибами в руках мальчишки: — Ради вот этих невнятных лисичек я должен бросить всю работу и делать тебе меч? Ибо старается звучать строго, но ничего не получается — парень расплывается в улыбке, когда малыш Бохай начинает откровенно дуться, выпятив губу, заодно и грибы за спину спрятав. Ибо ерошит темные кудри мальчишки (одна из множества забавных мутаций — кудрявым стал каждый второй азиат за последние десятилетия), выдыхает «ладно уж» и кивает на стол, заваленный всяческими инструментами. Малыш подбегает к нему, чтобы устроить на крае корзинку с грибами, затем прибегает обратно к «старшему братцу». Ибо прячет подвеску быка за ткань рубашки, следуя привычке, и просит Бохая встать ровно. — Спину прямо, Бохай, плечи отведи назад. Не так сильно. Да, вот так. Расслабь руки. Теперь разведи пальцы… Мальчишка слушается со всей серьезностью — ему наконец-то сделают меч! Ибо берёт длинный деревянный брусок, который не так давно стал линейкой, со стола, измеряет расстояние от V-образной впадины правой руки мальчишки до его глаз. Ибо записывает цифру огрызком самодельного карандаша на ближайшей поверхности и кивает на выход, мол, свободен. Бохай уже почти что выбежал, когда Ибо зовёт его обратно: — Эй, грибы забери. Пожарите с мамой на ужин, у нас всё в порядке. Правда. Забирай-забирай… Мальчишка мнётся в нерешительности целую минуту, пока Ибо не цокает языком и не впихивает несчастную корзинку в его руки. Бохай расцветает в улыбке от уха до уха, тараторит «спасибо, Бо-гэ, Бо-гэ самый крутезный!» и выбегает опять, только пятки и сверкают. Ибо качает головой, снова тянется к своей подвеске, поглаживает указательным пальцем голову быка, как и всегда, когда раздумывает. Он внимательно осматривает мастерскую, прикидывая, есть ли у него подходящий брусок, а если нет — придется идти к холмам, там, где начинается лес. Тот его любит, принял сразу же, как они в него попали. Ибо думается, что лес его и вывел на тропу к этой деревеньке. Это место кажется благословенным, охраняемым самими богами, иначе и не объяснить — местные так и считают. Поселение занимает небольшой клочок долины, окруженной скалистыми горами. Народ здесь верует в маленьких божеств Инко, которые охраняют их по приказу «семи сестёр», поселение это когда-то и основавших. Они нарекли его «Илин» и было это многие сотни лет назад, когда небо было чище, воды было больше, а люди не болели так часто. Но, вопреки остальному миру, именно тут всё было как прежде. Возможно потому что никто и никогда из долины не уходил… а Ван Ибо и его «старший братец» — были первыми, кто появились здесь извне за очень долгое время. Ибо плохо помнит то время, тревожное время постоянного скитания и попытки убежать от холода, голода и мора. Период постоянной тоски и надежды, которая грызла больше, чем помогала, особенно по ночам. Казалось, разная холера преследовала их по пятам, денег всегда едва хватало на самые паршивые ночлежки. Их не раз обворовывали, порой, приходилось красть и самим. А потом… гэ заболел. Ибо проходит к полкам, достает жестяную банку, в которой хранил кисти. Надо выбрать небольшую, чтобы ею нарисовать контуры будущего меча. Ибо закусывает деревянную часть самой мелкой кисти, отходит обратно к столу, возле него стоит ведро с обтесанными брусочками. Конечно, не совсем идеально, но в лес идти только по этой причине… лень. Ибо подтягивает к себе низкий табурет и плюхается на него, откладывает кисть, зато стягивает со стола наждачку — решил пока обтесать брусок получше. Воспоминания снова накатывают, заставляя кожу легко покрыться мурашками — неосознанный ответ на тот холод, который сковал его в тот момент, когда он, десятилетка, пытался дотащить по тропе Чжаня. Тот потерял сознание, кожа его была того же цвета, что и снег вокруг. Это отчаяние, то, какими могут быть обжигающими слезы на морозе, то, что он до последнего надеялся — Тата или Дада наконец-то появятся, вот сейчас, как же иначе. Вместо них появился Бай Ци — глава поселения Илин, — Ибо практически добрался до деревни, следуя лишь упрямству и внутреннему голосу. Тот твердил «еще немного». Ибо мог бы поклясться, что прежде чем отрубиться, тот самый голос добавил «мой маленький принц», но скорее всего — разум выдал желаемое за действительное. Единственное, что все ещё подтверждало его прошлое — подвеска с головой быка, всегда тёплая, что бы ни случилось. Все эти семь лет спустя, а вместе — более десяти лет с того момента, как он «упал с небес». Цифра может быть не точной, но Ван Ибо подозревает — ему уже около семнадцати? Может, даже больше? — Зову тебя и всё не могу дозваться… Ибо оборачивается, с ленцой отбрасывает брусок на стол и усмехается краем рта: — Гэ, а как ты меня звал? Если «где этот мелкий засранец», то я отказываюсь отзываться на подобное… Сяо Чжань вскидывает брови, заходя в мастерскую. Ибо всегда казалось, что тот старше его на внушительное количество лет, но это было не до конца так. Всего-то каких-то двенадцать лет, по здешним меркам — смешно. Жители Илина живут до двухсот и дальше, так что размазав эти временные рамки, разница в десяток лет не казалась такой уж большой. Но ведь они, всё же, были чужаками… хоть и горячо любимыми. Ван Ибо с его умениями подарил Илину множество полезных и интересных изобретений, а Сяо Чжань — знался на травах так, что любая хворь бежала от него за горы и дальше. Он считал своим долгом врачевать здесь, после того, как местные ведуньи вернули его к жизни и спасли «А-Бо». Последний перестал отзываться и на это имя в последние лет пять. Свежая придурь — решил, что зовут его Ванцзе, и отзывался только на это, прощая лишь детвору с их «Бо-гэ». Чжань отказывался играть в эти игры, говорил «Бо-ди» и имел наглость упоминать, что «рано или поздно за тобой придут». Правда, всё реже. Ибо был ему за это благодарен, ведь и сам убеждал себя, что уже не верит. Но по ночам, когда звезды сияли так низко, а пальцы грелись о подвеску… — Я приготовил обед, потом ухожу на обход по домам… буду поздно, так что давай поедим сейчас. Ван Ибо кивает, встаёт с табурета и подходит к Чжань-гэ ближе. Тот отворачивается, заинтересовавшись хламом на узкой столешнице у стены, перебирает какие-то инструменты. Ибо останавливается в паре шагов от него, подмечает, как тот устал. Волосы в неряшливом пучке, перевязанные простой хлопковой лентой, ханьфу «рабочее», темное и без узоров, обувь — это уже рук дело самого Ибо, — крепкие бянь се с подкладкой из шерсти, чтобы ноги гэ точно были в тепле. Ибо все ещё помнит ту пару «тапочек», которые тот купил ему на все свои сбережения, когда он только «упал на него», потеряв свою обувку. — Чжань-гэ довольно странный в последнее время. То зовёшь меня, то предпочитаешь не видеть. Что-то не так? Ван Ибо прекрасно знает «что не так», но пока ничего не сказано вслух — ничего и нет. Такой вот странный, негласный закон в их тандеме. Перед его носом возникают медные клещи, довольно важная вещичка в быту. — Я возьму у тебя, вдруг кому-то снова зуб придется вырвать, этим, кажется, легче ухватиться. Сяо Чжань смотрит в глаза напротив, только вот клещи в его руке словно играют роль щита. С каких пор в этом существует необходимость? Ибо немного тормозит, увязнув в этом взгляде. Легкая настороженность, совсем немного неясной мольбы о чем-то, наигранная невозмутимость. У Сяо Чжаня, кроме родинки под губой, еще есть парочка у переносицы, одна на щеке. Есть мелкий шрам на подбородке, по нему пробивается легкая щетина, глаза красноватые от недосыпа. Ван Ибо повторяет на тон ниже: — Что не так? «Не так» — это то, что ему уже давно не десять. «Не так» — это то, что хоть они и спят отдельно последние пять лет, Ибо все равно приходит к нему под бок посреди ночи, чтобы уйти с рассветом. «Не так» — это их отношения с первого дня по этот момент, в них всегда было нечто странное, волнительное, тревожащее и важное, нечто, что было всегда страшно определить, а теперь казалось — почему бы и да? Чжань усмехается краем рта, опускает клещи сначала на правое плечо Ибо, затем на левое: — Нарекаю тебя… тем, кто помоет всю посуду, когда доедим. Пойдем, остынет. Сяо Чжань спокойно отворачивается и идёт к выходу, будто этой странной сцены и не было вовсе. Ван Ибо поджимает губы, медлит, прежде чем пойти за ним. Пальцы поглаживают медную голову быка на цепочке, и снова прячут его под ткань. х х х За 5429 километров от скалистых гор;

Ли Хенг: в критический момент отправляет своего ребенка к тому, кто точно его защитит, полагая, что это будет Ван Ибо, который занял тело малыша; Вселенная: ну упс, дорогой, а может, Чжань этого малыша переродился в другой реальности и отправим-ка мы его туда?!

Он-то его лучше защитит, заодно и карму отработает! Ли Хенг: ну какая же ты тварь, а, какая тварь

«Мне нравится чувствовать на своей коже первые солнечные лучи, я кажусь себе особенно живым». Так часто говорит Фэй в оправдание своей любви к ранним подъемам. Хенг проговаривает вслух «особенно живым», сидя на крыше чайной. В ней сдавались сносные комнаты, а за ту пригоршню жемчуга, что имелась у бессмертного, он мог выкупить хоть весь вшивый посёлок. Умирающие миры всегда такие, всё в них держится на последнем издыхании, люди — проявляют самые низменные свои черты, а погода… погода чаще мокрая и холодная. Но сейчас Хенг крадёт те самые минуты, когда мир кажется прежним. Солнечные лучи разливают по небу золото рассвета и Хенг искренне любуется им. Браслет, ставший компасом, исправно указывает на север. Народ же толкует о новом Темном Царстве, чернильной кляксой расползшимся на юге — предвестник окончательной гибели. Хенгу не нужно долго думать, чтобы прийти к выводу: на севере — его А-Бо, а на юге — его А-Сянь. С последним разговор будет тяжелым, и его он оставит на десерт. Собрать семью оказывается непостижимым квестом, но… она у него есть. Это главное. В пальцах белеет фарфор сосуда для вина, то терпкое, даже кислое. Толку от него мало, но Хенг всё равно пьет, вытирает рот тыльной стороной ладони. Всего пять минут на то, чтобы принять мысль «как я тоскую по всем троим», еще три минуты на то, чтобы заново научиться дышать, обратив на это внимание. Перевязать высокий хвост и оставить уже пустой сосуд валяться на крыше, прежде чем с неё спрыгнуть. До этого дня Хенг путешествовал рывками, переносясь на многие мили вперед с помощью своих сил, но всё чаще стал давать осечку — мир вокруг нестабилен, можно и разорвать себя по глупости, потом за целый век не соберешь. Пора найти для себя более сносный транспорт. Всякая нечисть, среди которых и изверы-торговцы, любят умирающие миры. Это как «черная пятница» — за бесценок можно награбить и сторговаться многими артефактами и ценными вещицами, прежде чем мир схлопнется. Тут уже не действуют никакие правила или договоренности, в такие миры прут все и отовсюду, чтобы насладиться свободой, кочуют с планеты на планетку, а затем вовремя исчезают, до того, как Диюй и подобные им «механизмы» сожрут всё. Так что на Земле сейчас царил хаос: оживали древние мифы, драконы взмывали в небеса, чтобы расправить крылья, ныряли в глубины рек и морей; в поселках и городках можно было спокойно встретить цзянши, манерно подскакивающих через раз — вид вампиров, сумевших сохранить разум и прыть, их часто так и называли — «подпрыгивающими»; леса же населяют оборотни и духи, трехлапые жабы и двурогие медведи; сами же люди вели войны, поднимая со дна истории все неразрешенные конфликты, и когда терять уже нечего — пускались во все тяжкие. Позабавиться было чем, среди бессмертных даже был особый вид отдыха — отправиться в умирающий мир, чтобы развеяться. Конечно, ещё был и отдельный сорт бессмертных — ностальгирующий. Первыми умирали самые древние миры, и зачастую те когда-то были родным домом для них. Те приходили прощаться. Но факт остается фактом: на умирающий мир всем плевать. Люди, что его населяют, отправятся в Царство Мёртвых, надо успеть высосать из него всё, что только можно. Пир во время чумы. Хенг невольно вспоминает, что уроки о мирах для избранных детей было принято проводить в подобных местах, чтобы показывать наглядно, как и что происходит, когда обратного пути нет. Они с Хань Фэем так никогда не поступали. Хенг криво усмехается своим мыслям, выходя из двора чайной. Вот и еще один «пробел» в их воспитании, но как же он рад каждому из них — по этой причине Вэй Ин вырос таким, какой есть. Даже если его методы… несколько радикальны и противоречивы. Небо снова сковывают тучи, грузные и будто клубящиеся, они надвигаются как раз с юга, принося с собой духоту прежде грозы. Хенг достает компас, единственный яркий штрих на нём — красная стрелка, указывающая на то, где находится А-Бо. У бессмертного тревожащее предчувствие, но то всегда приходит к нему, если он разлучен с Хань Фэем на долгое время. А то, что происходит сейчас — очень долго. Что-то не так, что-то не так… я что-то упускаю, но что? Бессмертный бурчит себе под нос «меньше думай, а лучше быстрее найди». Хенг кутается в плащ плотнее и пересекает улочку. Ему нужно дойти до ближайшей реки, чтобы выпросить у дракона услугу — любая древняя рептилия согласится подбросить его за хорошую историю. А таких у Хенга наберётся на всю поездку. У Чивэня два любимых занятия: заглатывать духов и смотреть вдаль. Его драконья родословная насчитывает сотни тысячелетий и жизней в разных мирах, но сам он в последнее время любил путешествовать по мирам умирающим. Созерцать. Тосковать. Размышлять. По молодости его чешуя переливалась всеми цветами, что лишь можно было вообразить, а сейчас — остался лишь благорoдный перламутр. Глаза, сверкающие озорством, теперь отдавали лиловой мудростью, непроницаемой и спокойной. В общем-то, мало что могло сдвинуть Чивэня с места, особенно когда он нашел такой удобный выступ: дракон возлежал посреди реки, лениво помахивая хвостом, перебирал камушки со дна и наблюдал за своими сородичами поменьше. Люди боялись драконов, почитали их, не лезли. Нечисть — сторонилась, духи, будучи их любимым лакомством, и вовсе старались не натыкаться. А что касается бессмертных… у них с драконами долгая история. — Так и будешь стоять там и смотреть на меня, Ли Хенг? Бессмертный сбрасывает свой капюшон и улыбается. Тучи, что все идут с юга, заслонили собой солнце окончательно. Но никого это не печалит. Чивэнь наблюдает, как бессмертный снимает с себя верхнее ханьфу, оставшись в нижних одеждах, и постепенно входит в воду реки, придерживая волосы. Но те все равно намокнут, когда Хенг решит нырнуть. Бессмертный подплывает ближе, нагло усевшись на массивную часть хвоста дракона, тот приподнимает её, чтобы «подвезти» Хенга ближе к своей древней морде: — Да ты только хорошеешь, посмотрите-ка… конечно, как по мне, у тебя все ещё нет ничего выразительного, вроде хвоста или хоть какой-то чешуйки… — А ты всё никак не помрешь! Дракон прищуривает свои лиловые глаза, предпринимает попытку потопить бессмертного, но тот так громко визжит — специально же, засранец. У Ли Хенга заразительный смех, но тоска из его взгляда никуда не исчезает. Чивэнь позволяет переползти на своё брюхо — на нём сидеть мягче, да и вести беседы удобнее. Это также безмолвное «что случилось?». Тот вид особого диалога со старым другом, когда вы можете не видеться десятки лет, но при встрече — словно только вчера попрощались. Хенг устраивается удобнее, скрестив ноги, и выдыхает: «Подвезёшь бессмертного по старой памяти?». Дракон раздумывает, осматривает свои речные владения: в воде бесится драконья детвора, учатся выныривать из глубины, а затем взлетать. Получается у тех криво. — А твоя история того стоит? Хенг молчит некоторое время, рассматривая давнего знакомого, затем опускает взгляд и кивает: — Поверь, такое могло приключиться только со мной. Мне кажется, я никудышный родитель. Дракон утробно посмеивается. Возможно, действительно стоит тряхнуть стариной, да и прогулочка ему не помешает. Чивэнь кивает пару раз, а затем скидывает Хенга со своего брюха, чтобы тот побарахтался в воде на потеху всем. Младший сын Чивэня, не любящий таких забав, «бесмысленная жестокость, пап, устарела!», ныряет за бессмертным и помогает ему выбраться — Хенг седлает его узкую спинку и, отфыркиваясь от воды, называет Чивэня «змеиной мордой». Тот соглашается и в два рывка взмывает в небо, осыпая всех брызгами. Солнце выходит из-за туч всего на полминутки, но этого хватает, чтобы все эти капли заблестели, словно искры. х х х 夷陵 — Yílíng Зима всё равно добирается до Илина, перекатываясь через горы, но теряет былую силу. По ночам холод почти что такой же сковывающий, как бывало раньше, но есть весомое отличие: Сяо Чжаню есть, где от него спрятаться и как согреться. Узкие улочки поселения освещены гирляндами бумажных фонарей, на них оседает мелкий снег. Да, Чжаню есть, где спрятаться и как согреться. Только вот… — За что боги посылают мне такое испытание… Чжань шепчет это едва слышно, поправляет лямку сумки на плече. То уже побаливает, хоть Чжань и старается чередовать, чаще носить сумку через плечо. В ней много инструментов, колб, чистых тряпиц и мешочков с травами. Раньше Чжань мнил себя исключительно охотником и «одиноким волком» — после того, как вся семья погибла, он молил только о том, чтобы какая-нибудь зараза забрала и его, но этого не происходило. Чжань был на редкость живучим, отправился странствовать, чтобы убежать от боли утраты, классический выход. А потом на него свалился мальчишка. Здравый смысл говорил избавиться от него, не брать ответственность, не впускать в сердце, но… разве Чжань мог иначе? Со временем этот А-Бо стал его спасением, смыслом этой жизни, такой тяжелой и бесполезной. Но и его он подвел. В первый раз, когда чуть было не погубил их, выбрав не тот маршрут (хоть это и привело их в Илин по итогу), и во второй раз… теперь. Когда взгляд задерживается там, где не стоит, когда тянет сделать то, что преступно, как ни посмотри. Он растил его, учил и воспитывал, как своего младшего братца. А то, что он чувствует сейчас… какая-то извращенная форма любви, грязная, порочная. Недостойная. Сяо Чжань тяжело вздыхает, облачко пара вырывается из его рта. Он снова поправляет лямку и ускоряет шаг. Он говорил, что будет поздно, но не настолько — луна, выглядывающая из облаков, уже давно прошла середину неба и отклоняется всё дальше и дальше. Ван Ибо знает: это всё госпожа Мэй Цзи. По маршруту обхода Сяо Чжаня, дом госпожи Цзи был последним, а ей всегда было загадочно плохо. Она задерживала гэ допоздна, жалуясь на всё поочередно. Но вовсе не потому, что ей было так хреново — Ибо видел её днем каждый раз в полном здравии, улыбающейся и заигрывающую со всеми, — а потому, что госпоже Мэй Цзи нравится господин Сяо. «Таинственный мужчина пришедший издалека», добрый и учтивый, умелый и красивый. И дальше по длинному списку, где среди всех достоинств есть лишь один недостаток. Господин Сяо Чжань, со всей своей вежливостью и чуткостью, никак не идёт на контакт до конца. Но это потому, что он благородный, конечно же, никаких других причин на это нет. Рано или поздно, но и он совьет семью, как и, собственно, его младший брат. Иногда Ван Ибо представлял: вот он опустошает запас рисового вина из погреба, чтобы набраться храбрости, выходит на главную площадь и объявляет, что они с Чжанем никакие не братья. Как вообще можно в это так слепо верить — они не похожи! Это раз. А во-вторых… а во-вторых, он очень хочет вырвать госпоже Мэй Цзи патлы, которыми та так гордится, чтобы перестала лезть, бросила свои жалкие попытки соблазнения и прекратила слать Сяо Чжаню подарочки. Ван Ибо старался перехватить каждый и выкинуть раньше, чем «приятность» дойдет до адресата. Он переворачивается на другой бок, чтобы видеть приоткрытую дверь. Начинает лаять соседский пёс, значит, кто-то подходит к дому. Слышится скрип, затем глухой хлопок. Шаги ближе и ближе. Сначала Ван Ибо хотел сесть, обозначив, что ждал гэ всё это время, но в последний момент меняет своё решение — притворяется спящим. В чужой кровати. Он слышит, как вздыхают со скрипом половицы под ногами Чжаня, то, как тот старается вести себя как можно тише. Сумка ставится где-то у двери, колбы внутри стучат друг о дружку, следует шорох ткани. Затем едва слышный выдох, но в нём столько усталости. Ибо коротко облизывает губы, чуть ерзает. Ничто не заставит его «проснуться» — он будет спать тут. А если Чжань так и не ляжет рядом, вот тогда придется встать и найти его, чтобы не нарушать традицию. Ибо замирает, когда чувствует прохладные пальцы на своей щеке. Мягкие касания, легкая ласка. Совершенно целомудренно. Теперь ему поправляют волосы, кажется. Да, Чжань убирает их со лба. Пару секунд не происходит ничего, затем снова касание — Чжань сжал его плечо, теперь сместился к спине, гладит у лопаток. Ван Ибо не смог совладать с собой, свой собственный шумный вздох он улавливает уже постфактум. Ладонь тут же исчезает, кажется, Сяо Чжань собирается встать. Ибо открывает глаза и резко вскидывает руку, ухватившись за чужую кисть. Очередная немая сцена, которых становится всё больше в последнее время. В горле пересохло, Ибо неловко отводит взгляд, но не разжимает пальцы: — Ложись спать, гэ… куда ты уходишь? Сяо Чжань медлит, затем кивает. Немного возни, эта кровать никогда не была рассчитана на двоих. Тем более на взрослого мужчину и молодого человека, который если и не перегонит его в росте, явно имеет плечи пошире. Чжань всё равно старается сохранить подобие дистанции, но это просто смешно. Все его попытки рушатся — Ибо просто обнимает его поперек груди. Остается ничего, кроме как погладить его по голове и тихо добавить: — Никуда. Я никуда и никогда не уйду, Бо-ди. Ван Ибо согласно мычит, но не потому, что верит. А потому, что не отпустит.