Аксиома параллельности

х х х

«Если вы считаете себя большим и сильным, то скажите мне, какой у вас рост, чтобы я знал, на сколько отойти, когда вы будете падать.» — Мохаммед Али

Резиденция Тай-Суя — божества времени всего сущего; Чтобы выиграть во что-либо в долгосрочной перспективе — нужно соблюдать правила. Важно не просто действовать согласно им, важно понимать откуда те взялись, для чего созданы на самом деле и что лично тебе может это дать. Это отличает существо разумное от существа псевдоразумного. Нарушение правила без понимания его истинного значения неминуемо ведет к провалу. Ведь, банально — срабатывает алгоритм. Щелкнешь по костяшке, та заденет другую, и цепочка падений приведет к всеобщему пиздецу. Казалось бы. Всего одно касание, что оно может изменить? Хань Фэй кидает в сторону Лань Ванцзи потёртую жизнью куртку, его образ надо завершить. Тот смотрит на одежку с непроницаемым выражением лица, но бессмертный может считать легкую нотку отвращения. Они должны смешаться с обычными жителями Изнанки, а их белые одежды, кричащие о принадлежности не просто к бессмертным, — а к высшим бессмертным, — им в деле не помогут. Можно было бы и материализовать из чего-то, но тогда на одежде останется энергетический слепок: след силы будет тянуться за ними шлейфом характерного сандала. Тай-Суй, вытянувшись на полу, кряхтит, поворачиваясь на спину. На месте четвертого глаза зияет дыра. Хань Фэй не жалеет. У божества их ещё семь, нестрашно. Вон, у некоторых народов божества, лишенные глаза, обычно самые мудрые. Авось, и Тай-Сую мудрость отсыпется. Бессмертный и сам не ожидал, что поступит именно так. Но этот импульс был сильнее. Конечно, не сам божок времени угрожал его любимым, не он же сжег их дом. Но если бы не его типичная для богов природа «ничего личного», если бы не этот извечный поиск выгоды… с другой стороны, это как корить слепого за невозможность видеть. Вряд ли Тай-Суй вообще понял, за что его лишили глаза. Можно подумать, что этот акт вандализма со стороны Фэя в таком случае был бесполезен — но нет. Это хоть какая-то… плата. На большее у бессмертных нет ни сил, ни времени, ни желания. Сначала — увериться, что с семьей всё в порядке. Важно соблюдать правила, чтобы потом знать, как их нарушить. Фэй соблюдал все чертовы правила и поддерживал баланс слишком долго. Он всегда был тем, кто говорил, что личная выгода должна уходить в тень, когда стоит вопрос общего блага. И он до сих пор так считает. Только вот, о каком всеобщем благе речь, если каждый всё равно делает так, как хочет сам? Раньше это имело смысл, потому что правда работало и все осознавали важность, знали, какую вносят лепту. Но, как и везде и со всем, течение времени обтесывает память. И чтобы вывести новый свод правил для существования, необходима встряска. Только вот где Хань Фэй подписывался на то, что будет одним из главных действующих лиц во всей этой пляске? Иронично, но происходит всегда именно так. Перемены вершат те, кто вынужден. У них нет другого выбора и всё тут. Совет Старейшин, Тай-Суй… его сын. Главная функция бессмертных, оставшихся на службе, — исправлять чаши весов, когда все заходит слишком далеко. Но сейчас… когда вся Вселенная в хаосе… кажется, возможно их главная функция — сделать что-то, что сначала сравняет всех? Подчистую? Обновить счетчик? Фэй видит ту самую цепочку, которая привела его конкретно к этому моменту. Вселенная, Ктулху, Будда, Карма, называйте, как хотите, но судьба толкает его изменить правила, так как те уже бесполезны и… он не хочет терять своих любимых. Никто не должен терять их. Ничто и никогда не должно разлучать их, кроме них самих, такое вот новое правило. Фэй еще не придумал формулировки, но тут на помощь может прийти Мастер Лаконичность: Лань Ванцзи как раз издает очередное едва слышное хмыканье, видимо, наконец-то разобрался, как куртка должна на нём сидеть. Хань Фэй продолжает возиться с тряпьем. Будучи заядлым коллекционером, Тай-Суй собирал не только землицу со всех немыслимых концов разнообразных миров. Кажется, он был просто барахольщиком. Фэй перебирает рубашки, камзолы, даже белье, словно копаясь в эпохах разных миров и сословий. Переходит от сундука к сундуку, вскрывая их с характерным треском. Он старается угадывать по одежке её родину, а не концентрироваться на том, что удалось узнать. И увидеть. После «разбора полётов» с божеством, тот принёс им банку земли из Никогде. Та превратилась в песок цвета киновари. Плата за всё то время, что они брали у божества ради роста А-Бо. Купали малыша в этих золотистых бликах, чтобы радоваться на следующий день прибавлению — миллиметр в росте. Хренова колба с песком. Единственная частичка того мира, который Фэй и Хенг строили многие столетия, защищали и прятали. Конечно, они понимали, что так удачно складываться вечно не будет. Но чтобы так… Песок хранил память мира, которому принадлежал. И Хань Фэй приказал показать его последние минуты. Лишь силуэты из красноватых песчинок, зависшие в воздухе. Каждая из фигур была узнаваема, как и пламя, поглотившее всё без остатка. Фэй замедляется, в итоге упирается в края очередного сундука ладонями. Фигура Хенга, уходящая в пруд, он держал на руках А-Бо. Затем появление Яньло-Вана — его длинные пальцы песок изобразил весьма четко. Женщина, видимо, та самая… потом… неясный силуэт, но понятно, кто мог помочь Хенгу в тот момент… осталось осознать, кого куда разбросало по итогу. Хань Фэй выуживает потёртый бомбер. Нашивки авиации, квадратный карман и вставки из светлой кожи. Сойдет. Гнев все ещё густо плещется по телу, он резко оборачивается, останавливая взгляд на Тай-Суе. Тот решает прикинуться скорее мертвым, чем живым, какая патетика. Лань Чжань, заметив выражение лица бессмертного, подходит ближе. Фэй ловит себя на мысли: как странно видеть Лань Ванцзи в черном. Бессмертный понимает, что тот на «низком старте», чтобы помешать ему выколоть и остальные семь глаз божества. Фэй игнорирует поползновения Лань Чжаня, присаживается рядом с Тай-Суем на корточках и поворачивает его лицо к себе: — У нас нет времени разбираться, может, ты нам поможешь, м? Настроишь свои… зеркалки на ближайшую Изнанку, где есть нелегальные проходы? Это не просьба. Поднимай свою голубую жопу, Тай-Суй. У тебя еще семь глазных яблок, которые я хотел бы закинуть в мартини для своего мужа. Вместо оливок. Мне надоело, так что я хочу кое-что прояснить. Ты же знаешь, что я бессмертный, да? И вот этот бледный хрен — тоже. Ты не властен над нами, я просто напоминаю. А вот мы тебя можем прикончить в любой момент, как и любого другого божка. Вы живёте тысячи и тысячи лет, но у ваших книг есть последние тома. Так что… с этого момента. Если ты скроешь что-то от нас — я убью тебя. Если соврешь или мне покажется, что ты врешь, Тай-Суй, я убью тебя. Если ты что-то забудешь, угадай, что? Правильно. Я убью тебя. Не беспокойся, ещё ни разу за все существование миров, место божка не оставалось пустым после смерти предыдущего. Итак, теперь тебе придется изо всех сил стараться оставаться живым, согласен? Кивни, а то, если я вдруг подумаю, что ты не понял меня достаточно хорошо, я… ну да. Убью тебя. Тай-Суй дарит ему оскал и переходит на какой-то древний язык, явно не признаваясь Хань Фэю в любви, но затем кивает, после сплюнув сгусток синей жижи. Фэй дарит идентичный оскал в ответ и встает, перешагивая через божество. Он подходит ближе к Лань Ванцзи и поправляет воротник его черной рубашки: — Мы должны выглядеть прилично, когда свалимся на своих. Поправь у зеркала. Лань Ванцзи ничего не отвечает. Хань Фэй хлопает его по плечу и выходит из комнаты. Он ещё помнил, как они добирались до пещер Тай-Суя в прошлый раз. Лань Чжань переводит взгляд на божество. Тай-Суй принялся ползать по полу в поисках своего глаза. Лань Ванцзи наблюдает за этим и думает, что Фэй прав в том, что сделал. Только вот Лань Чжань всё равно не смог бы поступить также. В нём всё ещё слишком много уважения к богам любой касты, но, кажется… все они не такие уж разные? Глаз как раз у ноги бессмертного и он легонько пинает его в сторону Тай-Суя. Тот не благодарит его, прячет глазное яблоко сразу же в карман своего ханьфу и ковыляет к двери. По его голубоватой коже все ещё струится кровь. От щеки к шее, прячется за тканью кремового атласа. Лань Ванцзи выжидает, когда шаги божества стихнут и только тогда идёт вслед. х х х — Мы хотели… отойти от дел. Пережить всё нормально. Просто жить. Принять… Хань Фэй ведёт рукой со стопкой текилы. Лань Ванцзи следит за её траекторией, пока бессмертный не опрокидывает её в себя. Они в Изнаночном Чанша. Как и те изверы, которые могут предоставить им проход в Диюй: после долгих (и почти что буквальных) «танцев с бубнами», им удалось обнаружить, где находится Вэй Ин, но вот о Хенге и А-Бо было глухо. Фэй предположил, что это завеса авторства самого Хенга. Осталось дождаться изверов, быть достаточно терпеливыми для того, чтобы вывести переговоры с этими существами на выгодный для всех сторон уровень, не наломать ещё больше дров. Местом встречи был назначен этот маленький бар. Всего столиков семь, они сидят в самом углу, под неоновой вывеской. Красный свет выбивает линии иероглифа «судьба». Лань Ванцзи посчитал бы это ироничным, но вместо этого делает глоточек кока-колы. То, что он стал бессмертным, не забрало у него определенные реакции на еду и алкоголь. Конечно, теперь он мог бы всё это регулировать, но не находил нужным зря тратить силы. Речь Хань Фэя всё больше походила на исповедь. — Что такое путь бессмертного, Ванцзи? Это бесконечный путь воина. Не важно, как именно ты пришел к этому, важно… важно, что это твой долг. Смысл твоего существования. Но… чем дольше ты идёшь по нему… тем четче видишь, как это… бессмысленно? Всё «буси-до» строится на факте твоей смертности. Мы лишены этого, так что… все эти наставления и постулаты, всё это… фьють! «Фьють» — это очередная стопка текилы. Когда Фэй заказывал целый бутыль, он обронил «гадкое пойло», а затем добавил «Хенг обожает». Ещё тише «ещё соль с меня слизывать». Лань Ванцзи совсем не жаждал этих подробностей, продолжил потягивать свою сладкую шипучку. Отвратно. Просто воды в баре не было. — Мы находили и продолжали находить другие смыслы. Ты знаешь, они ведь…не сразу говорят, что его ждёт. Твоё дитя. Потому что никто на такое не согласится. Какой бы благородной ни была цель. Ты собираешься воспитывать и любить, а на деле — выращиваешь на убой. Это было бы очевидным, если бы мы отстранили эмоции и свои мечты, посмотрели на ситуацию трезво. Лань Ванцзи согласно и коротко мычит. Фэй снова пьет, блуждая взглядом по посетителям бара. За стойкой мешает коктейли Куй, смешно затянутый в белую рубашку, — бычара пепельно-синего окраса со светлыми глазами и пробитым носом: увесистое кольцо белой платины. Так и хочется потянуть. На его передние копытца надеты протезы рук, чтобы справляться со своей работой получше. Ноги-то у него человеческие, но ими шейкер не потрясти. Или? Фэй позволяет алкоголю мягко отравлять тело, до приятной расслабленности в мозгу и подобных мыслей. Обычно он такое не допускает. Хенг бы его прибил на месте, конечно, но когда это им мешало? Лань Чжань подает голос: — Мы планировали… всё это очень давно. Вэй Ин… пытался найти пути решения до того, как умрёт. Случаи, когда избранным детям давали возможность стать бессмертным, а не… бесконечным. Но никто никогда такого не желал. Избранные воспитывались с чёткой целью и даже не мыслили о другой судьбе… Хань Фэй криво усмехается, постукивая стопкой по столу, переводит взгляд на Лань Ванцзи: — Это потому что до Вэй Ина… всех воспитывали согласно канонам. А мы… были несколько хреновыми родителями с этой точки зрения. Мы даже память ему криво стерли, прежде чем пустили в тот… в ваш мир. Рождаться вновь. Я просто не смог додавить. Хенг даже не смог приступить. Я сказал ему, что всё сделал, но это не так. Вэй Ин избранный в очень многих смыслах… как и А-Бо. Я узнал это в нём. Неоновый иероглиф разгорается сильнее, но только для того, чтобы погаснуть в следующий момент. Хань Фэй наливает ещё одну стопку текилы. Лань Чжань изучает грани своего стакана кончиками пальцев. Изверы опаздывают, но это обычное дело. В конце концов, они не могли не купиться на ту цену, что бессмертные им предложили. Наверняка топчутся у бара, поддерживая имидж, и нервно выкуривая по самокрутке полыни. — Мы… придумали кое-что. Новую систему. Мы занялись движением… подпольным. Белый… — Лотос*. Мы заценили иронию названия. Но что-то мне подсказывает, что мы с Хенгом не совсем так поняли… к чему вы на самом деле шли. Ты вообще был в горах на самом деле? Хоть денёк? Лань Ванцзи поднимает взгляд на господина Ханя, усмешка последнего становится чуть шире и он кивает: — Так значит… собирали армию несогласных бессмертных, селили их из гор в разные миры и заручались поддержкой… чтобы свергнуть Совет Старейшин, новые порядки, которые… хорошо забытые старые. Так в чем же суть? Как вы видите поддержку баланса? Хань Фэй подносит полупустую бутылку текилы к лицу, щурится, всматриваясь в труп черного скорпиона на дне. Он должен был придавать пойлу пикантный вкус, но ничего пикантного Фэй пока не находил. Лань Ванцзи берёт фору, пока допивает свою кока-колу. Фэй щелкает пальцами и стакан снова полон. Ему лень играть в игры и звать официанта. Ванцзи наконец-то отвечает: — Пересмотреть Совет Старейшин, это верно… мы хотели предложить вам быть во главе и я все ещё уверен в правильности такого решения… вы — всё равно лучший кандидат. Когда в форме. И мы хотели… создать нечто вроде гавани бессмертных. Отдельный от остальных мир, используя технологию Никогде. Только для бессмертных. Дом. Больше всего угнетает течение времени вокруг, смены эпох и… затворничество в горах выбирают тогда, когда время изматывает и у тебя нет зацепок вокруг. Безвременное пространство только для тех, кто живёт вечно. Но теперь… когда Никогде уничтожено… Хань Фэй изучает лицо Лань Ванцзи через мутное стекло стопки. Затем льет в неё текилу снова, справляется с ней в один глоток. Он выдыхает: — Никогде уничтожено, но не наши с Хенгом мозги, Ванцзи, различай. У меня появилась идея покруче. А сейчас — соберись. Изверы идут. Ты и так немногословен, продолжай в том же духе. И… что бы ни случилось — не оскорбляйся. Что там даосы говорят? Обида — субъективна. Честно, я сам ненавижу говорить с ними, у Хенга всегда получалось лучше… Лань Ванцзи не совсем понимает, но кивает. Изверы действительно подходят к столику, неся за собой характерный запашок жаренного мяса. Двое низкорослых представителей своего рода: поджарые тела, словно покрытые темно-зеленым лаком, глаза желтые и любопытные, с красными вертикальными зрачками. Головы, никогда не знавшие роста волос, коронованы золотистыми рожками, между которыми теплится огонек, словно от газовой горелки. Тот, что кажется чуть старше, хлопает Фэя по плечу и выдает: — Ну что, петушочки, готовы бахнуть по рюмашечке за вечный мир, да? Фэй, а это кто с тобой? Такая ляля. А куда свою лялю дел, а? Не, Бартол, смотри какая цаца! Можно слепок сделать? Мы такие дрочибельные куклы сделаем, в Макао на раз-два зайдет! И все-таки, чего среди бессмертных столько заднеприводных, скажи, Бартол? Лань Ванцзи переводит нечитаемый взгляд с изверов на Хань Фэя, затем на его вновь полную стопку. Ванцзи тянется за ней и пьет одним махом. Желание вытрепать изверов и засунуть им их длинные языки в жопы никуда не делось, но притупилось. Один из первых миров, потерянный среди других; То, что мир умирал, бессмертный мог видеть легко. Пролетая над скудными посёлками и полуразрушенными городами, вспаханными битвами полями, огарками, что остались от некогда могучих лесов. То, что мир все ещё пытался жить — он видел тоже. В стаях тонкокостных оленей, бегущих по снегу. В птицах, которые часто составляли им компанию. В мощных потоках рек, к которым они спускались, чтобы Чивэнь утолил жажду и поплескался вдоволь. Чем дальше на север, тем все меньше водоемов, не покрытых льдом. Чем дальше на север, тем ближе хребет Скалистых Гор. Хенг чувствовал, что А-Бо за ним. Как и жилка истинной жизни, за которую мир цепляется. — Знаю, что холод ты можешь и не чувствовать. Зачем дрожишь? Хенг переводит взгляд на дракона и чуть улыбается. Они устроили привал: рядом шумит река, вокруг — степь, припорошенная снегом. Скованная льдом пожухлая трава. Ничего больше. Бессмертный сидит на промерзлой земле и смотрит на бурное течение реки. Вода вбивается в валуны, огибает их, кристально-чистая. Несётся дальше и дальше. Холод никогда не сможет взять её в плен. Не дожидаясь ответа, Чивэнь выдыхает пламя из своей пасти. Оно зависает жарким облаком, затем опускается к траве, ближе к Хенгу. Бессмертный тихо говорит «спасибо». Он хочет чувствовать холод, тот помогает думать и… его ведь постоянно чувствует Фэй. — Ты остановился на том, как понял, что А-Сянь — сущность. И что Сущность — это все избранные души. И каждый раз, когда та являлась к тебе, она была твоим сыном, а ты этого не знал. До прощания. А теперь… твой сын нашел путь к бессмертию. Разве это не прекрасно? Хенг поджимает губы, обнимая себя за колени. Он повторяет эхом «разве это не прекрасно». Это его любимое занятие сейчас. Повторять вслух чужие слова, будь то воспоминание или речь дракона. Он перебирает их, словно пытаясь найти зацепку. Без Хань Фэя сложно. Он всегда помогал ему найти ориентир, он и был им. Подбирал точные слова, обрезая мишуру. Но сейчас, когда Хенг один на один с собой, ориентироваться можно только на свое чувство. Он поворачивается к дракону, склоняет голову набок: — Вечная жизнь — ад, Чивэнь. Вечный путь ради пути. Если ты недостаточно силён, если ты одинок, то это — ад. Но А-Сянь… он сильнее нас. И он не один. Так что… да. Это прекрасно. Он справится лучше, чем мы. Начало, конечно, у него эпичное… но чего ещё можно было ожидать? — Ты говоришь так, словно не планируешь справляться в дальнейшем вовсе. То, что пьяная цыганка нагадала тебе, что ты умрёшь — не повод в это верить. И ты, в каком-то смысле, умер тогда. Чтобы потом жить вечно. Мой род никогда не забудет того, что ты сделал. Хенг тихо посмеивается, дотягивается до морды Чивэня, чтобы мягко похлопать где-то ближе к пасти. Дракон выдыхает пар из ноздрей, пристраивается удобнее рядышком. Его мощное тело растягивается, хвост лениво виляет из стороны в сторону. Он продолжает ворчать: — Хватит морозить ягодицы, на мне сиди. Бессмертный или нет, но ты всего лишь человечишка, не могу на такое смотреть. Как вы выживали вообще? Хенг качает головой, но слушается. Тело дракона жаркое, холод отступает сам по себе, когда бессмертный устраивается на его спине вновь. Они молча наблюдают за течением реки, не нуждаясь в словах. 夷陵 — Yílíng Собака была крупной и косматой. На мир смотрела настороженно, а на Сяо Чжаня — с обожанием. Тот думал, что всему виной сахарное печенье, которым он угостил пса, но корни привязанности этого животного к нему куда глубже. Человек не помнит, но когда-то он помог одной собаке вылезти из капкана в лесу, залечил её рану. Это была мать пса, человек спас ей жизнь. У животного нет возможности как-то объяснить, что теперь он и весь его род, который берёт свое начало от существ Синсин*, должны ему. И по этой причине каждую вылазку человека к холмам и в лес он сопровождает его, демонстрируя преданность. Что же касается самого человека — Сяо Чжань сейчас демонстрировал трусость. Никакой пользы от его очередной прогулки в дебри не было, ведь запасы трав полны, дичи и ягод тоже хватает. Чжань старался все меньше времени проводить дома, придумывал себе занятия вне его стен, а сегодня… дошел до апогея. На аудиенции с Бай Ци, он сказал о своем намерении сочетаться браком с Мэй Цзи. Даже сейчас, вспоминая об этом, он не может сказать, что на него нашло. Собственный голос казался чужим, собственная улыбка — поганой игрой. Глава поздравлял его, дал свое благословение, пустился в долгий рассказ о важности продолжения рода (а ведь Илин уже начинал страдать от последствий своей закрытости — кровесмешение порождало хилых детей, «свежая кровь тебя и твоего брата — дар от небесных сестер!»), и уверил, что пир они устроят на славу. Поводов для празднеств было не так уж много, так что стоило ухватиться за такой шанс. Чжань не перечил. Известие до Мэй Цзи уже должно было дойти, как и разнестись по всей деревне. Сяо Чжань садится у развесистого дуба, опирается о его крепкий ствол. Собака устраивается рядом, хищно всматриваясь в кусты по периметру. Чжань тянется к черной шерсти, зарывается в неё пальцами ближе к холке, и бездумно смотрит куда-то перед собой. — Что же я делаю, пёс… Собака коротко смотрит на человека, проверяя его состояние, вдруг ему плохо? Но нет. Дышит нормально, двигается. Взгляд пустой, но это человеческое что-то, для пса непостижимое. Облизавшись, пёс укладывается на передние лапы, но бдительности не теряет. Соль печёт губы. Интересно, почему так? Ван Ибо ведёт языком по губам, слизывая боль и соль. Пьет холодную медовуху, затем снова забрасывает горсть соленых орехов в рот. Он пытается смириться с парочкой фактов и прийти к какому-то выводу. На вечернем собрании, как обычно, были объявлены последние новости, в том числе и радостная весть о помолвке его «брата» с госпожой Цзи. Ждал ли такого исхода Ибо? Он был очевиден. Что ещё могло бы случится? Они бы зажили долго и счастливо до конца дней своих в этой деревушке, взявшись за ручки и игнорируя всех вокруг? Ха. Созвучно с этим Ибо стал размышлять — он ведь поистине чужой для этого мира. Ему тут не место, как, собственно, и везде. Родители за ним не вернулись, и Ибо малодушно считает, что лучше бы у них была какая-то очень важная причина. Даже если трагичная. Внутри всё ноет, словно каждый орган сжимают и разжимают, Ибо будто душит сам себя изнутри, но внешне — он спокойнее статуи Чжулуна в храме. Сяо Чжань всегда говорил ему, что он особенный. И что он избранный. Рассказывал на ночь о пророчестве и «мальчишке, что свалился с небес, никого не напоминает»? Напоминает, но что толку? Избранным и особенным Ван Ибо себя чувствовал только когда Чжань смотрел на него. А это происходило все реже. — Не может на меня смотреть… м-м. Усмешка на губах горькая, как и очередной глоток медовухи. Та должна была выйти cлаще, но что-то пошло не так. Сначала Ван Ибо думает дождаться старшего братца, но когда солнце уже стремится к закату, понимает — так будет ещё хуже. Он мешает ему жить свою жизнь. С того самого момента, как упал. Это должно было быть короткой сделкой, пока его не найдут, но всё растянулось на годы и годы. Ибо помнит, что Тата сказал никогда не покидать человека, с которым он окажется. Но ещё Тата говорил, что обязательно вернётся. Если он не сдержал слово, то какая разница, сдержит ли Ван Ибо своё? Он не хочет мешать. Ибо собирается молча и быстро. Не даёт себе передумать. Собирает всё, что только может пригодиться, начиная с съестного (хлеб, фляги с водой, вяленое мясо, банка маринованных утиных шеек), заканчивая инструментами. Куда он пойдёт? А какая разница? Кочевой образ жизни не так уж плох. Лишь бы подальше отсюда. Лишь бы не мешать больше. Со своими неуместными чувствами, глупыми надеждами, дурацким поведением. Так ведь? Уже в дверях, Ибо оборачивается. Он вспоминает, что почувствовал, когда впервые переступил порог этого дома, крепко держа Чжаня за руку. Он не уверен, что когда-то почувствует подобное снова, но благодарен хотя бы за это. Дверь захлопывается с треском. Ибо проходит через внутренний двор, толкает ворота, и говорит себе не оборачиваться. До самой середины леса он не обернулся ни разу. Но на том самом месте, где когда-то Бай Ци нашел их, Ибо останавливается. Тогда слезы жгли кожу из-за мороза, а сейчас — губы все ещё печёт.