Аксиома параллельности

х х х

Для того чтобы бороться с чудовищным злом, требуется чудовищное добро.

Где-то посреди холмистых лесов Холодный, равнодушный лес, где все стволы вокруг, словно затвердевшая грязь, гнилые изнутри деревья. Чем дальше от деревни, тем мрачнее. Горький запах трав становится запахом сырости. Ван Ибо устал идти, в какой-то момент просто останавливается. В голове — пусто. В сердце — ноет. Ноги гудят, дышится всё тяжелее. Кажется, сам воздух сгнил, лезет в ноздри и стекает в легкие маслянистым потоком. — Далеко собрался? Возможно, виновато влияние медовухи, та всё ещё колышется по телу, превратилась в тошноту где-то на дне желудка, плещется там. Ибо думает, что голос, уставший и хриплый, принадлежит собаке. Крупная и черная, она смотрит на него с явным неодобрением, преграждая путь. Потом, конечно, доходит, что звук доносится из-за спины, и Ибо оборачивается. Сяо Чжань смотрит на него почти что так же, как и собака, только гнева в этом взгляде побольше. Да чья б корова мычала… Ван Ибо расплывается в саркастичной улыбке, поворачивается уже полностью и ляпает: — Вижу, преданную псину на замену мне ты уже успел завести. Я точно лишний. Возможно, виновата любовь, густо замешанная на отчаянии, потому что больно. Больно, больно, больно. И некуда деться от этого, ни излечиться, глаза не закрыть. Оно не вовне, оно — внутри. Ван Ибо как раз закрывает глаза, когда ладонь опускается на его щеку. Сначала он думает, что Чжань решил его погладить, но секунда мягкого касания стремительно превращается в боль от хлесткого удара. Жжётся. Будто пощечину не ладонью зарядил, а веером. Ван Ибо собирался уйти от Сяо Чжаня, а в итоге пришёл к нему. Кто же знал, что тот будет торчать в лесу, а не любоваться Мэй Цзи? Собака лает пару раз, Ибо проходится кончиками пальцев по своей щеке. Все ещё жжётся, кожа горячая после удара. Сяо Чжань ничего не говорит, смотрит, затем отворачивается и идёт. Ван Ибо сбрасывает с себя сумку, Ван Ибо догоняет его за пару секунд и резко дёргает на себя за плечо, Ван Ибо, блядь, в секунде от бешенства и имеет на это право. Чжань мог бы выдержать это, отцепить Ибо от себя, как шавку. Псина мешается под ногами, словно не понимая, кого от кого отгонять. А затем всё становится ещё сложнее. Ибо хочет как-то обозвать, задеть, вылить на Чжаня всё, что накопилось. Топнуть ногой, закричать, потрясти, вмазать Чжань-гэ куда серьезнее, чем его идиотская пощечина, взять реванш. Щека всё горит, а потом горит весь Ибо: его губы покусывают, его сжимают в руках так, словно конечная цель — переломать ему кости. Он не против, кажется, только этого и ждал, стонет в чужой рот, зарывается пальцами в волосы, тянет у затылка. Ствол мертвого дерева служит опорой, Чжань сдергивает с плечей Ибо ткань, тот не отстаёт, хоть не понимает, что это может им дать. Нельзя назвать то, что происходит — лаской. Ибо чувствует себя брошенным в кипящий чан, только жар идёт изнутри, растекается по всему телу. Оседает в паху сладкой тяжестью, до этого ошпарив по желудку, вырывается очередным стоном и вздохом, заставляет тереться, шарить по телу Чжаня в бесполезной попытке как-то унять весь этот зуд. Ибо наивно ожидает, что очередные поцелуи, укусы, касания, трения смогут хоть как-то облегчить эту пытку, и в то же время надеется — пусть эта лихорадка длится как можно дольше. Он уже множество раз чувствовал подобное, но не с такой силой. Ибо думает, что ещё немного — и он, наверное, взорвётся и умрёт? Но это была бы славная смерть. Чжань кусает его у изгиба шеи, продолжая сжимать, ладони спустились до бедер, правая скользнула к паху и сжала, пока левая — нырнула под очередной слой ткани, чтобы огладить ягодицу, только вот нательное белье никто не отменял. Бесит. Ибо шипит, затем поджимает губы, приложившись затылком о кору, да так, чтобы до вспышки боли. Немеет от макушки, затем проходит, словно угасшая волна. Укус вылизывают тщательно, возвращаются к губам. На секунду Ибо ловит чужой взгляд, это кажется ничтожно коротким мгновением, но оба не хотят смотреть дольше — этого может быть достаточно для того, чтобы прийти в себя, а тогда… Собака скулит где-то на фоне, затем рычит. Никто не обращает на это внимания. Ибо сдергивает пояс с чужого ханьфу, тот темной змеей падает на мерзлую траву. Чжань шепчет у губ, все ещё не смотря в глаза: «Я увидел тебя и шёл за тобой, я ждал, когда ты остановишься». Ван Ибо хотел бы сейчас скулить, как та самая псина. Почему он не остановился раньше? Почему не обернулся? Не услышал, не почувствовал? Ещу пару минут назад Ибо был промерзшим до костей и внутреннего скрипа, а сейчас — плавится. Он спрашивает: «Ты шёл бы за мной и дальше?». Вопрос ради вопроса, ответ не так уж важен. Ибо жмурится, ладони Чжаня требовательны, пальцы — не знают стыда. Он мнёт, ощупывает, проникает под все слои ткани, наконец-то добирается до кожи. Ладони кажутся прохладными, Чжань гладит его по низу живота, чувствуя, как под касаниями напрягаются мышцы. Колено уже давно устроено между ног Ибо, одеждой скрытa лишь нижняя часть его тела, Чжань успел «вытряхнуть» его так умело и резко, вряд ли ханьфу в порядке. Ибо думает — разве не чего-то подобного он хотел? Чжань упирается одной рукой в ствол дерева, большой палец свободной руки принимается тереть левый сосок, пока губы заняты еще нетронутой стороной шеи. Чжань не отвечает на его вопрос, Ибо судорожно выдыхает, наконец-то берёт себя в руки и смелеет. То, что он стянул пояс — победа. Чжань опускается ртом на второй сосок, Ибо вспыхивает пуще прежнего, охая от неожиданности, словно неискушенная барышня. Весь его норов, все попытки хоть как-то развести Чжань-гэ на что-то раньше, провокации и поползновения к сближению кажутся детским лепетом. Ну, это он и был, в принципе, но надо как-то приходить в себя. Ибо вымученно стонет: Чжань решил вылизать тот сосок, который до этого тёр. Ибо поглядывает вниз, подмечая, что те стали пунцовыми, от них распространяется ноющее чувство, одновременно хочется ещё, и чтобы Чжань прекратил. Да что за… Теперь пора и самому добраться до чего-то более важ… — Ты простудишься. Ван Ибо глупо моргает пару раз. В следующую секунду его уже кутают обратно, словно непослушного ребёнка, который с себя одежку сбрасывает. По сути, таким он и был для мужчины напротив. Наверное, тот об этом резко вспомнил и пришёл в себя. Сяо Чжань наклоняется за своим поясом, хмурится, пока завязывает его. Лента из его волос тоже куда-то делась — те теперь растрепанны. Хочется то ли растрепать ещё больше, то ли наоборот помочь заплести. Ибо только сейчас понимает, что дышит так, словно убегал от стаи волков. Он облизывает губы, заторможенно отлипает от дерева и подходит к Чжаню вплотную, пытаясь заглянуть в глаза. Тот старается избежать этого, но тщетно. Ибо находит его руку, чтобы переплести пальцы. В его взгляде нет надежды, только решимость, слова не звучат вопросом. Он говорит: — Уйдем вместе. Сяо Чжань молчит слишком долго, так что, Ибо продолжает: — Да, Илин почти что стал нашим домом, но он — не наш дом. Ты хочешь жить так, правда? С нелюбимой женщиной, чтобы та ещё… м-м. Зачем… зачем нам быть там, если мы не можем быть… вместе. Последнее слово выталкивается изо рта вместе с паром, неловко и тише, чем Ибо хотелось. Чжань медленно наклоняется. Его губы касаются щеки, которую он ударил. Затем он тянет Ибо на себя, заключая в объятия. Тот дышит в его шею, сжимает пальцы, комкая ткань на спине. Что это? Это согласие? Это прощание? Что это? Ибо бездумно скользит взглядом по деревьям вокруг, вжимаясь в Чжаня со всей силы, пока тот шепчет где-то у уха: — Мой дом… ты прав, я потерял его. А у тебя… он есть. Просто не здесь. Ты не принадлежишь этому миру, а значит… рано или поздно, ты оставишь меня, Ибо. Дело не в… м-м. Истинная причина того, что я сделал… в этом. Мне надо будет как-то жить дальше. А я не знаю, как. Я терял всех. Я устал терять. Я не смогу это пережить. Поэтому я и не… Сяо Чжань не успевает договорить. Покачиваясь в объятиях, кто-то из них делает лишний шаг. Ловушка срабатывает резко: огромная сеть взмывает высоко в небо, подхватывая обоих, крепко фиксируется на ветви и остаётся виснуть. Собака внизу заходится новой порцией лая, совершенно не понимая, что это за существо такое и какого хрена сделало?! Ван Ибо низко тянет долгое «бля-я-ядь», Чжань не находит в себе сил шлепнуть его по губам за грязные словечки. Ему бы устроиться так, чтобы спину не тянуло. Видимо, виснуть им так довольно долго: сумка Ибо, где наверняка было нечто, чем можно было бы прорезать себе путь на выход, валяется в грязи. А с собой у них ничего нет. х х х Где-то на самом дне Диюя Изверы не были бы изверами, если бы не подосрали. Фактически, они сделали всё, как просили: создали портал, настроили его на нужный момент времени мира (что возможно только в искусственных порталах, а не в естественных проходах), и закинули бессмертных в Диюй. За время настройки и подготовки, те слышали шутки о том, что не могут попасть в ад «самым простым и очевидным способом» (то есть — умереть) раз двести, но держались молодцом. И вот они на месте. На самом дне Диюя. В последнем из лабиринтов. Зато с картой. Хоть есть подозрение, что это не оригинал, а просто… рисунок карты? Корявый и весьма неточный. Лань Ванцзи добавляет энергии в сферы, чтобы те сияли над ними ярче, и в очередной раз пытается разобрать смазанные иероглифы-примечания. Хань Фэй идёт вперед, неустанно ведя ладонью по каменным стенам: самый легкий способ выйти из лабиринта — просто следовать за правой рукой*. — Всего… восемнадцать лабиринтов. За каждый из них ответственный свой судья… м-гм. Хань Фэй коротко оборачивается: — Когда ты делаешь «м-гм» с такой интонацией, жди беды. Что там? Лань Ванцзи продолжает: — Далее следуют залы наказаний. Десять судилищ, шестнадцать залов каждый… — Сократить этот путь — никак? — По карте — нет. Хань Фэй издает нечто среднее между хмыканьем и вздохом. Он останавливается, Лань Ванцзи делает ещё шаг и поднимает взгляд от карты. Хань Фэй опускает руку, потирает ладони друг о друга: — Тогда поступим не в нашем стиле, как и до этого… отойди подальше. Лань Ванцзи не понимает, но всё же слушается. Как сделать «подальше» в узком лабиринте — не совсем ясно, но он отходит от Хань Фэя шагов на пять. Бессмертный принимается накручивать силу платиновым потоком — та обвивается лианой вокруг его запястья, её кончик начинает набухать, превращаясь в шар. Сфера растёт и растёт, принимаясь, искрится синим пламенем. Всё больше и больше, она уже не влезает в узкий проход, камень трещит и сыплется под напором. Лань Ванцзи сжимает карту в своих руках сильнее, но в остальном выглядит всё таким же непроницаемым, как и всегда. От Фэя пышет силой, которая несравнима с собственной. Лань Ванцзи ещё многому учиться. Свечение от сферы освещает бесконечность лабиринта, что по сторонам, что ввысь. — Ванцзи… в бейсбол играешь? В бейсбол Лань Ванцзи не играет, смутно представляя, что это вообще такое, не приходилось интересоваться. Но сообразить может: создать из своей же энергии нечто вроде дубинки, вопрос минуты, та светится не платиной — у Ванцзи получается чисто серебро с вкраплением голубого неона. Фэй удерживает сферу, та уже шипит и трещит от силы, может взорваться сама по себе, но вряд ли ей позволят. Бессмертный шепчет: — Три. Лань Ванцзи заводит дубинку за плечо, крепко удерживая рукоять. — Два. Лань Ванцзи глубоко вдыхает и задерживает воздух внутри. — Один! Лань Ванцзи бьет по сфере со всей дури. Та резко взмывает ввысь, словно пушечное ядро, летит и летит, прорезая светом себе путь, затем задерживается, кажется, словно зависает. И взрывается сверхновой в самом сердце Диюя. Хань Фэй складывает руки на груди, наблюдая, как тьму разрезают молнии. Сфера грохочет и рассеивается тысячами ветвей. Свет осыпается на них мелкой, сияющей пыльцой. — Такое ведь сложно не заметить, согласись. — Мгм. — За нами придут и доставят к Князю. Который, видимо, теперь… мой сын. Лань Ванцзи чуть хмурится. Парой движений он рассеивает свою дубину, затем смотрит на Хань Фэя. — Почему вы так уверенны, что всё именно так? Да, Яньло-Ван… ушел с той смертной, но… — Потому что так поступил бы Хенг. А мой сын от него взял больше, чем от меня. Подумай, Ванцзи. Князь умер, да здравствует Князь. Та нить, мы видели, Вэй Ин тянул её из женщины, пока они погружались в пруд. И вообще всё это… очевидно. Лань Ванцзи снова смотрит на светопредставление во тьме. Спустя минуту, он говорит тише, зато уверенно: — Всё равно. Это не важно. Важно, что он вернулся. Хань Фэй чуть улыбается, тянется к чужому плечу. Немного медлит, но всё же опускает ладонь и сжимает его. А затем, кроме характерного треска разрядов молнии, они слышат нечто другое. «Гати-гати». Так гремят кости и клацают челюсти. Огромные кости и огромные челюсти. Бессмертные синхронно поворачивают головы к источнику звука. Из-за поворота, гремя всем своим существом, выглядывает скелет. В нём около пятнадцати метров, не меньше. Существо выпрямляется, разинув прогалину рта и замирает. Хань Фэй смотрит на великана снизу вверх, словно желая пересчитать кости. — Это… — Гася-докуро. Создан из костей погибших и убитых, подпитывается духами и… — Жрёт неугодных. Скелет все ещё просто стоит. Если тот научен гоняться и отрывать головы виновным душам в целях перевоспитания, то сейчас не на тех напал. Возможно, он даже просто не «видит» бессмертных. Хань Фэю на секунду становится обидно, что его шоу заслужило лишь туповатое существо в таком банальном прикиде, но затем он не успевает сориентироваться. Как и Лань Ванцзи. Гася-докуро резко наклоняется и проглатывает обоих. Казалось бы, какой может быть желудок у скелета? Но вот же он: полупрозрачный мешок на месте брюха, созданный из темной материи. В нём мерзко и дичайше холодно, но это не страшно. Главное, что гася-докуро принимается идти. Удержаться особо не за что, так что бессмертных мотает по мешку из стороны в сторону. Если бы были обычными душами — ловили бы фантом тошноты. Хань Фэй хрипит, наконец-то выпрямляясь: он умудрился усесться в позу лотоса и застыл в невесомости, позволяя материи покачивать себя, словно на волнах. — Достойный транспорт. Лань Ванцзи усесться не получается, так что он просто «плавает» в позе звезды, и предпочитает эту ситуацию никак не комментировать. Хань Фэй чуть приоткрывает глаза, некоторое время следит за его передвижениями, а затем добавляет: — Это будет нашим секретом, Ванцзи, я никому не расскажу, как нелепо ты выглядишь сейчас. Вместо ответа Лань Ванцзи просто смотрит на Фэя, но тот уже снова закрыл глаза. Самое время для медитации. Учитывая темп гася-докуро, хоть шаги его и огромны, они ещё не скоро предстанут перед Князем Тьмы. Которого надо бы отшлепать за всё хорошее, но сначала… крепко обнять. Битва с «невесомостью» порядком измотала Ванцзи, но сидячее положение он наконец-то принял. Всё это время Хань Фэй медитировал, и явно не собирался из этого состояния выходить. Лань Ванцзи подумывал, что это отличный способ скоротать время, но пока не решался. Всё же — они в аду, и хоть они и в «желудке» стража, никто не знает, что может произойти в следующий момент. Сквозь мутную призму стенок, Ванцзи рассматривал Диюй. Лабиринты сменяли друг друга, разнясь в степени освещения и материалом стен. Где-то проходы были уже, где-то — шире. В первом случае кости гася-докуро скрежетали, царапая камень, а во втором — тот шагал чуть быстрее, размахивая руками. Порой они встречали души, блуждающие по проходам с пустыми лицами. Иногда тем не хватало какой-то части тела, они плакали или скулили без остановки. Скелет не обращал на них никакого внимания, как и они на него. Когда лабиринты закончились, гася-докуру оказался в полнейшей тьме, но его это не смутило. Он просто продолжил идти, пока вдалеке не забрезжил тепло-оранжевый свет. Они оказались у подножья глиняного холма, и свет тот как раз исходил откуда-то из-за него. Скелет принялся по-животному ловко карабкаться вверх. В желудке трясло нехило, но на Хань Фэя это никак не повлияло. Ванцзи, усилием воли, запрещал себе глупо взмахивать руками баланса ради. Когда гася-докуро достиг своей цели, он остановился, словно для того, чтобы перевести дыхание (которого, конечно же, он не имеет). Ванцзи увидел источник света. Равнина перед ними — залита пламенем и этот «свет» — зарево. Души жарятся в этом огне весь тот срок, что им отведен, при этом не зная, что это закончится. Души в аду всегда уверены в том, что страдания — будут длиться вечность. Ванцзи вытащил карту из внутреннего кармана куртки. «Огненный желоб — души насильников очищаются, после лабиринта Пиндэн-вана». Лань Ванцзи находит глазами нужный лабиринт и вчитывается, благо… свет есть. «Лабиринт Пиндэн-вана: души насильников, садистов и тиранов; если душа заражена при жизни — перевоспитание через раскаяние; если душа заражена задолго до этого и стала злом — троекратная боль, что душа принесла в мир за время жизни, семь циклов насилия в той же мере, что было причинено другим, горение в желобе в пятикратом сроке от суммы всех жизней до этого». Скелет берёт разбег, спускаясь с глиняного холма, и входит в пламя. Лань Ванцзи прячет карту обратно. Глянув на Хань Фэя, он корректирует собственную позу лотоса и закрывает глаза. Через несколько минут он перестаёт слышать стоны боли, мольбы о помощи, истошные крики и надломленные рыдания. Сначала всё это кажется белым шумом, а затем исчезает вовсе. В голове лишь звучит флейта, и ничего больше. Юду, столица Диюя Скука довела Вэй Ина до крайности: он созвал совет судей. Не совсем коронация, но точное обозначение своей власти в Диюе отныне и… ну, навек. В отличие от Яньло-Вана, Вэй Ину удалось стать бессмертным. Прошлое бытие Сущности не могло дать ему смертную форму жизни, ведь то предполагает либо перерождение, либо слияние. Первое невозможно, потому что не имеет смысла, второе — недостижимо, потому что душа слишком огромна. Выслушав имена каждого из «ванов», Вэй Усянь перевел дух, закинув босые ноги на стол. За ним сидело всего восемнадцать существ, разной степени мрачности. Вытянутые, бледные лица, длинные пальцы и волосы, собранные в высокие хвосты. Все они казались копиями друг друга, но в то же время неуловимо отличались. На поведение Вэй Ина и его фривольную позу никто внимания не обратил. По правде, на Князя даже взгляда не смели поднять. Вэй Ин стаскивает ноги со стола, теперь упирается в него локтями, подперев голову. Он растягивает слова, когда интересуется: — Как так вышло… что в Диюе… где собраны все пороки и кошмары, имеется коллекция самых отвратительных чудищ на страже, такая… отличная библиотека запрещенных книг, и даже с картинками…и нет… бухла? Тишина. Где-то с конца стола послышалось короткое покашливание, будто кто-то из судей подавился собственной слюной. Вэй Ин вздыхает, не скрывая своего разочарования. — Ладно. Я готов выслушать… если у вас есть какие-то предложения, претензии. Может, вы давно хотели что-то поменять… или есть какие-то спорные…моменты. Выкладывайте. Вэй Ин без особого интереса блуждает взглядом по постным лицам. Парочка судей переглядываются, но никто не проявляет попыток бурной деятельности. Вэй Усянь закатывает глаза, затем принимается перевязывать волосы — те непривычно длинные, лента почему-то вечно сползает. — Слушайте, это древнее местечко пора встряхнуть, ладно? Пытки калёным железом — это классика, я понимаю. Некоторое зло нельзя очистить без помощи… большего зла, к сожалению. Я действительно хочу во всем разобраться. Не бойтесь, я — не Яньло-ван. Говорите, какие проблемы есть? Вэй Ин снова рассматривает чужие лица в надежде, что кто-то глянет в ответ. Смельчак нашелся, кажется, его зовут Бяньчэн-ван. Вэй Ин припоминает, что его деятельность связана с чем-то, что касается воровства… он улыбается ему, только это оказывается ошибкой: в глазах вана загорается животный ужас, и он опускает взгляд. Вэй Ин выразительно цокает языком, закатив глаза, а затем с силой бьет по столу кулаком: — А ну! Быстро жалуйтесь мне на всё, что вас не устраивает! Тот самый Бяньчэн-ван, встрепенувшись всем своим худосочным телом, внезапно выкрикивает: — Переполнение! У… у всех у нас… переполнения в…судилищах, господин. Некоторые дела… они слишком простые, но всё равно…проходят слушания. Это занимает много… времени, господин, Князь, Ваше Верховное Темнейшество… — Я шутил, когда говорил, что меня нужно называть вот так, выдохни, Бяньчэн-ван. Вэй Ин побаивается спугнуть откровение от судьи, но в то же время наконец-то ощущает хоть что-то похожее на азарт, что отображается в его хищной улыбке. Он почесывает нос, затем кивает судье, чтобы продолжил мысль. Бяньчэн-ван переглядывается с коллегами, и смелеет чуть больше: — Хотелось бы… иметь возможность… немного разгрузить ответственность… чтобы судьи могли брать себе помощников, и уже те разбирались с мелкими делами. Стандартными. И оставалось больше времени на то, чтобы разбирать дела, касаемые более сложных ситуаций… справедливость не терпит спешки. Вэй Ин кивает несколько раз, затем подзывает Осла: — Ты записал? — Простите, господин? — Я думал, ты ведешь протокол встречи. Ой, не так. Протокол заседания. Так делают в фильмах, я видел, когда Лань Ванцзи показывал мне через свое сознание, такие крутые штуки, м? В общем. Записывай, Осёл. Садись рядышком. Пиши: разгрузить ответственность главных судей, чтобы те имели больше времени на решения крупных дел. Я правильно понял, Бяньчэн-ван? Судья кивнул и плавно откинулся на спинку стула, явно желая промокнуть свой лоб от несуществующей испарины. Вэй Ин скосил взгляд на то, что успел накалякать Осёл (тот подсуетился, выудил из своего бездонного кармана потрёпанный лист и заточенный уголек) и одобрительно кивнул. Вэй Ин добавляет: — А теперь, допиши — завести погреб с вином. В крепости каждое помещение идеально для хранения алкоголя, ты в курсе вообще? Такая бестолковая трата… уму непостижимо. Осёл смотрит на господина с сомнением, но вносит ещё один пункт в список. Когда их становится уже порядка тридцати (судьи сначала осмелели, а затем — обнаглели и стали жаловаться на всё, что пережили за свою долгую службу), отовсюду начинает доноситься треск и что-то вроде… постукиваний? Вэй Ин оборачивается на высокие дубовые двери. Все замирают, не понимая, что происходит. Осёл ведёт ухом, пытаясь разобраться в звуке получше, чем господа за столом. Дверь поддается не с первого раза, затем резко распахивается, и в зал вваливается гася-докуро. Осёл, никогда прежде не наблюдавший ситуаций, когда стражи несутся со своих мест напрямик к Князю через весь Диюй, замирает. В следующий момент нутро гася-докуро начинает светиться, еще через секунду — скелет взрывается с оглушающим грохотом, кости летят во все стороны, отбиваются от стен, заставляя многих судей прятаться под стол. Так поступил и Осёл, в отличие от Князя. Тот наоборот встал и, кажется, был рад? Осёл видит только босые ноги господина (и когда тот только успел себе браслет на ногу сплести?). Князь, кажется, подпрыгнул? От счастья? На весь зал разносится радостное: — Лань Чжань! А затем, намного тише, с чем-то, что чуткий слух Осла и его поэтический разум смогли описать как «нежное отчаяние вместе с облегчением»: — Па… За жизнь Осла в Диюе ещё никогда не было так весело, это стоит признать. Ноги господина исчезают из поля зрения, ведь тот явно взял разбег, чтобы прыгнуть на… кого-то из тех, кто прибыл в Юду таким оригинальным способом.