Аксиома параллельности

х х х

Childhood is the kingdom where nobody dies. Edna St. Vincent Millay

Подножье Скалистых Гор Иногда Хенг проявлял свои шрамы. «Откатывал» тело на пару ступеней ниже. Вскинув руку, он рассматривал тонкую сеть белесых рубцов по внутренней стороне ладони. Сотню раз изрезанную линию жизни. Говорят, если та коротка — ты трудно идешь на контакт с людьми. У бессмертного та была длинной и четкой, вопреки множеству мелких штрихов. Когда он карабкался по стенам бездны, он искромсал ладони до мяса, видел свои кости, дал обгладывать себя птицам на выступах, наблюдал, как кусочки собственных сухожилий тянут мощные клювы. В голове билась мысль «я не умру» и она веяла отчаянием. Слез не было, криков не было, дыхание было не нужным — Хенг был чем-то внутри разваливающегося тела. Иногда ему казалось, что он пахнет гнилью: душный, сладкий запах, немного отдающий яблоками и цианидом от их раздавленных косточек. Ему нужно было выбраться, чтобы не остаться в бездне навечно. Чтобы спасти мир, он позволил не только пропустить через себя, своё тело и душу, весь смрад, который тот заслужил. Ему нужно было выбраться, доказать, что это возможно. Одна жертва может вынести всё то, что должно было быть растянуто на века голода, нестерпимой жары, сковывающего холода, войн. Медленной агонии всего хорошего и светлого, что есть в людях. То, что происходило с Хенгом на дне, все ещё могло вернуться к нему во снах. Поэтому он предпочитал спать только рядом с Хань Фэем — тот оберегал его и мог вытащить при малейшем признаке того, что Хенгу снится вовсе не бесконечная гладь чистой воды. Сон — бесполезная для бессмертных затея, но телу иногда действительно полезен отдых. Состояние покоя, глубокая медитация, жалкая карикатура на смертность. Чивэнь раскатисто всхрапывает, из-за чего птицы на ближайших деревьях хлопают крыльями, стрелами взлетая в высокое, безучастное небо. Невзирая на кромешную тьму ночи, звезд не видно. Хенг плавно ведет пальцами по воздуху и сферы вокруг него начинают гореть ярче. Он может создать собственные звезды, чтобы осветить этот мрак. И, быть может, привлечь хищников. Он слышит неясный скулеж, неровную поступь, едва слышный треск покрытой льдом травы. Бессмертный выпрямляется, больше не опираясь о теплый бок дракона. Сферы светятся ещё ярче и вскоре Хенг видит морду пса. Косматый, черный, словно созданный из мрака вокруг, его глаза горят синим пламенем. Хенг закусывает щеку изнутри, борясь с желанием бежать. Карма с собаками была настолько сильна, что даже передалась А-Сяню в виде испытания, которое переросло в страх. Как у его отца. Почему-то именно собаки на дне бездны оставили Хенгу неизгладимое впечатление. Не сотни тысяч надругательств, не бесконечные бои без правил, не наблюдение за фантомами Фэя, которого подвергали пыткам. Всё это не выкорчевывало из Хенга знание: происходящее — попытка сломить его. Перемолоть. И идти чумой на мир, вместо того, чтобы отдать всё ему. Но псы. Псы, которые жрали его, когда в бездне гас последний факел. С этим он не мог совладать так же, как и со всем остальным. Он позволял себе реветь, рвать от себя куски, которые после тревожных снов, отрастали заново. Хенг прошёл все восемнадцать лабиринтов, десять залов с шестнадцатью комнатами. И должен был вылезти из этого абсолютным злом. Так и было бы, если бы Хенг сиганул на дно до встречи с Фэем, он это знает. Если бы он вынес вовне всю ту тьму, которую вливали в него бесконечным потоком. Но он избавился от неё, с каждым новым выступом на скале, с каждой новой каплей крови. С каждым вдохом и выдохом, в котором не было нужды, потому что «жизнь» Хенга теперь не зависела от физических процессов. Только от духа, что стал вечным. Награда? Нет. Он должен был помнить бездну всю вечность, в уплату баланса за мир, что продолжил жить. Хорошо ли, плохо ли, но продолжил, а не был высосан Диюем и растворен в бескрайней пустоте. И то чувство потерянности, когда перед Хенгом открылась правда: миров, подобно тому, что был для него домом, тысячи и тысячи. И некоторые из них умирают так же просто, как и любое другое существо. Это закон Вселенной. Который он нарушил, а вернее — обошёл по касательной. Яньло-Вану было скучно, не иначе. Но обещания, даже если они даны Князем Тьмы, должны сдерживаться. Жертва была принесена, страдания, что должен был получить мир, пройдены за него. Правила игры соблюдены. Остальное — не важно. Хенг остается сидеть на месте, замерев всем своим существом. Пёс принюхивается к нему, но каждое движение, каждый вдох, даются тому тяжело. Хенг коротко облизывает губы и смотрит животному в глаза. Секунду спустя собака заваливается на бок, падая частью своей туши на колени бессмертного. Тот, уняв дрожь, ведет открытой ладонью над его головой, затем по телу. Нечто хорошенько прокусило пса где-то у брюха, темная шерсть слиплась в засохшей крови. Хенг хмурится, затем закрывает глаза. Он черпает энергию из недр земли под собой, тянется к реке, что все ещё прошивает серебристой лентой долину. Он забирает силу из воздуха, морозного и колкого, вливает её в умирающего пса. Это даётся ему тяжелее, чем кажется, но вовсе не из-за сложности процесса. Он помогает ожить своему лютому страху, чему-то, что живёт в нём древним чудовищем, необъяснимое и глубокое. Хань Фэй бы им гордился. Быстрее бы. Диюй, столица Юду Лань Ванцзи — холодный, взбитый снег, куда ошеломляюще приятно падать разгоряченным телом. Глоток свежего воздуха, когда окна открыты нараспашку во время грозы. Это горный ручей, способный напоить и укрыть собой. Укрыть собой, верно. Так он и поступает, устроившись между разведенных ног. Вэй Ин скучал. Их разлуку в сотни лет нельзя сравнить с предыдущей, потому что они, всё же, не были лишены возможности друг друга слышать и слушать. Проведенное время в уединении таким не было — Лань Чжань методично взывал к душе Вэй Ина, настойчивый и гулкий речитатив отделил душу от общего потока, из общей Сущности Вэй Усянь родился заново. Он смог осознать себя и помнить. Это было главным условием их плана, та деталь, в которой никто не сомневался. Нельзя сомневаться в силе любимых. Вэй Ин выдыхает смешанно, судорожно. Глупо, но человеческое в себе никуда не делось — волновался, приглянется ли Лань Ванцзи его новое тело. У Князя Тьмы в распоряжении было всего пара зеркал, да и те мутные, затемненные. Он видел, что высок (но снова не выше Лань Ванцзи, что ж такое!), волосы его длинны и черны как смоль. Черты бледного лица — чуть заостренные, хищные, глаза — темная кожица сливовых плодов. Губы — алый росчерк, казались тонкими, но благодаря Лань Ванцзи — теперь припухли. Он ничего не сказал, когда Вэй Ин стал спрашивать «ну как тебе?», кружась в своих темно-красных одеяниях посреди спальни. В какой-то момент бессмертный утянул мужа на кровать и принялся разворачивать его из этих тканей, словно долгожданный подарок. Всё сразу же стало просто и легко, Вэй Ин не мог унять смех, даже когда Лань Чжань раз за разом вылизывал его рот до сбитого дыхания и нетерпеливых стонов. Браслет с щиколотки Лань Чжань стянул губами. Ими же изучил каждое укромное местечко, заново открыл для обоих всю палитру ласки, добавил немного грубости, от которой Вэй Ин всегда плавился. Ему нравилось, действительно нравилось, испытывать боль, которую Лань Чжань мог ему дать. Возможно потому что та никогда бы не перешла грань, а значит — её можно не бояться, она не принесет никаких действительных увечий. Только наслаждение. Как сейчас, когда Лань Ванцзи вбивается грубо, с отмашкой, всё чаще и чаще. Вэй Ин только подается навстречу толчкам, не затыкается ни на секунду со своим «гэгэ», «ещё», «сильнее», «хочу». Как много слов они успели сказать друг другу прежде чем занялись «делом»? Да немного. Вэй Ин накинулся на своего гэгэ, совсем по-детски зацеловал щеку, поддержанный им под задницу. Потом не менее нелепо слез с рук мужа, чтобы накинуться на отца — там уже не прыгал, но канючил и стискивал в объятиях изо всех сил. Его обняли в ответ. Его потрепали по голове, как и всегда. Он услышал свое любимое «А-Сянь», а затем начал вертеть головой в поисках па. Уму непостижимо, чтобы его родители были разделены. Но оказалось, что всё именно так. Уму непостижимо. Вэй Ин прямым приказом послал за вином. «Хоть из самой преисподней доста…ах да». Вино нашлось пару часов спустя, как и мясо с фруктами, пока они втроем, склонившись над картами Диюя и мира, который тот жрал, пытались найти потоки энергии Хенга или слепок А-Бо общими силами. В первом случае Хенг маскировался, и тут были бессильны все, а во втором… этой души ведь нет более ни в одном из списков. Так что и следа быть не может. Вэй Ина уже не хватает на осмысленное «ещё» и «сильнее», он повторяет только «гэгэ» и «Лань Чжань», выгибаясь всем телом навстречу, чувствуя себя живым больше, чем когда бы то ни было ещё. Горячее, густое семя бессмертного разливается внутри него, пока он сам кончает с хриплым выдохом. Белесые капли по темной ткани, тяжелое дыхание Лань Ванцзи у губ, которые снова сминают в поцелуе. Вэй Ин улыбается, поглаживая Лань Ванцзи по щекам. Слова о любви кажутся сейчас пустышкой, как и любые слова в принципе. Вэй Ин не отводит взгляда от янтаря глаз Лань Ванцзи, пока тот не прикрывает их, целуя его снова. Под глазом. Ближе к носу, у уголка губ. Вэй Ин спокойно и глубоко вдыхает терпкий аромат шафрана и сандала, прохладу спальни, слыша, как очередной тихий стон собственного рта подхватывает эхо каменных стен. Наконец-то накатывает осознание — у них получилось. Теперь всё это может длиться вечность, и ничего не нужно больше. Кончики пальцев ведут по внутренней стороне ладони Лань Ванцзи. Вэй Ин исследует линию жизни, та изгибается у основания большого пальца, четкая, но не такая уж длинная. Он переходит к линии в верхней части ладони — линии сердца. Ласкает её с нежностью, которая буквально выплескивается из него сейчас, и деться от этого некуда. Вэй Ин переползает на своего «личного бессмертного», устроившись на крепких бедрах с вызовом — тот отражается в его знающей улыбке. Вэй Ин наклоняется к мужу, чтобы провести губами по линии челюсти. — Ты будешь лучшим Верховным Судьей Диюя, и все будут говорить, что это потому что ты спишь с Князем. Каково это, Лань Ванцзи, м-м? Лань Чжань едва слышно говорит «мгм», в этом нет ни осуждения, ни восторога. Его ладони, всегда прохладные и степенные, скользят по бедрам Вэй Ина. Медленно. Вверх, перетечь к пояснице, теперь обратно, по свежим отметинам, что оставил сам. Вэй Ин и не думает регенерировать эту мелочь. Он будет носить все укусы, засосы и царапины так, словно те — трофеи. Вэй Ин продолжает, говорит шепотом, словно делясь секретом: — Мы не уничтожим этот мир… сделаем его нашим. Для бессмертных. И всех неприкаянных душ. Будь то существа со страниц бестиариев, драконы или цзянши. Все будут жить здесь, и Диюй наконец-то найдет своё пристанище. Всё так… ловко вышло, хоть и совсем не по плану. Юду станет втрое больше… осталось придумать, куда деть всю темную энергию… может… амулет? Или искать душу, которая выдержит… или заслуживает. Хм. Но разве кто-то может выдержать подобное, и уж тем более — заслужить? Надо думать… Лань Ванцзи тянет руку выше, Вэй Ин тут же прижимает его ладонь к щеке, улыбаясь, покачивается на чужих бедрах, как всегда непоседливый и откровенно счастливый. Откровенно счастливый Князь Тьмы. А ведь изначально они просто хотели зажить в каком-нибудь из миров, долго и без забот. Вэй Ин бы ухаживал за рисовым полем, охотился вдоволь, пока Лань Ванцзи трудился бы над какими-нибудь очередными талмудами, варил свои зелья и ужины. Как в тех самых снах Вэй Ина, из прошлой жизни. Но разве тогда они бы остались собой? — Вэй Ин. Князь чуть улыбается, наклоняясь ближе, шепчет у самых губ Лань Ванцзи «да?». Лань Чжань смотрит долго, и молчит. Вэй Ин выпрямляется обратно, догадываясь, что тот скажет. И это действительно происходит: — Останься. Господин Хань справится. Тебе… еще рано выходить за пределы царства. Ты не знаешь свое новое тело, не знаешь законов для Князя. Потерять тебя… опять… по глупости… бессмертие не гарантирует отсутствия наказаний, Князь обязан быть в Диюе, особенно после того, как тот прижился. Князь — сердце ада. Только со временем, ты сможешь на дольше и чаще уходить… — Тш. Лань Чжань, — это звучит совсем тихо, но с ощутимой ноткой укоризны, Вэй Ин наклоняется вновь, в этот раз распластавшись на бессмертном поверх, — ты прав. Князь — сердце Ада. Но сам я — только твоё сердце. Я… останусь, Ханьгуан-цзюнь. Вэй Ин чуть усмехается, ощущая, как расслабляется под ним Лань Ванцзи. Прохладные руки обнимают его крепче, Князь чувствует, как его целуют в волосы, и прикрывает глаза. Как бы он ни хотел помочь отцу с па, как бы ни хотел увидеть сводного братца (какая ирония, вот опять!), его личный бессмертный прав. Неоправданный риск. А с этим хобби Вэй Ин завязал. Ладно, не до конца, но он правда старается. Через пару минут благостной тишины, в дверь стучат. Голос Осла слышен глухо, тот старается звучать учтиво: — Господин… всё готово. Ваши гости могут выйти в мир, вы же можете посетить его, пока что, на двадцать три минуты и сорок семь сек… — Спасибо, Осёл! Скоро выйдем! Вэй Ин цокает языком и утыкается носом в шею Лань Чжаня, вдыхая запах сандала поглубже. Его плечи все ещё поглаживают, а когда Вэй Ин вскидывает голову — встречают поцелуем. Как оказалось — «скоро», в понятии Вэй Ина, это целых двадцать минут, которые Осёл провел под дверью, рассматривая то свои пальцы, покрытые серой шерсткой, то череду факелов на стене. Он насчитал девятнадцать штук, когда дверь, наконец-то, открылась. Где-то посреди Скалистых Гор Если вы застряли в сети, будучи подвешены на ветке дерева, вариантов не так уж много. Ван Ибо свято верил в крепость своих зубов, хоть Чжань уже раза три прошептал «новые не вырастут». Они решили по кругу использовать разные методы освобождения, надеясь, что либо сеть, либо ветка, когда-нибудь сдадутся. Но пока сдаться хотелось только самим. — На нашу возню рано или поздно приползут даолаогуи… Ван Ибо отвлекается от сжевывания кожаных лент, которые, кажется, чем-то между собой спаяны и устало выдыхает: — Отлично. Кто это? Они захотят нас сожрать? Но тогда должны будут сначала до нас добраться и спустить. И там мы уже им врежем… какой вообще тупица ставит в мертвом лесу ловушки?! Ван Ибо распирало от негодования. Всё уже так хорошо складывалось. Да, Чжань-гэ начал бредить ему на ухо со своими благородными намерениями, страхами и объяснением, Ибо все это прекрасно смекнул, даже успел осознать, за секунду до того, как их вздернуло с земли. А теперь — что? Бесславная, глупая смерть в этой хреновине, но зато в объятиях друг друга? Романтично, спору нет. Но Ван Ибо не согласен. Сяо Чжань отдыхал, после попыток раскачать сеть. Рука занемела, как и шея. Прорехи между кожаными лентами не были слишком широкими, чтобы опустить туда ноги. Вечно приходилось принимать позу «скрюченного калачика». — Даолаогуи… порождения тьмы. — Чудесно. — Любят заплевывать своих жертв ядом, пока те не сдохнут. — Оригинально. — Выглядят, как обтянутые человеческой кожей пауки. — Вау. Красавцы. Если выглядят, как пауки из кожи, то и стреляют ядом из жопы, да? Ван Ибо искренне интересно, он отвлекается от своего занятия и пялится на гэ. Вернее, он еле видит очертания Сяо Чжаня в этой тьме, так что просто повернул голову к источнику звука. Оттуда же слышится тяжелый вздох. — Умереть так… будет глупо. — А мы так и не умрем, гэ. Чжань усмехается краем рта и прикрывает глаза. Ибо продолжает бороться с сеткой, но безуспешно. Чжань пытается немного раскачаться снова. На сетку он не ставил вовсе, а вот на ветвь — да. А ещё на собаку. Которая сначала очень долго лаяла внизу, а затем устремилась куда-то вглубь леса, продолжая громко фырчать. Пёс был умницей, наверняка кого-то приведет, из того же поселения, например. Он же туда пошел, правда? Не дальше? А, хрен с ним. — С каких пор ты перестал бояться темноты, Бо-ди? Еще и сам ушел с закатом… в лес. Чжань напрягается чуть больше, двигаясь размеренно, вперед и назад. Ван Ибо пока прекратил терзать сетку зубами и смешанно выдохнул: — Я боюсь темноты, если в ней один. А когда… уходил, я о ней не подумал. Во мне литр медовухи, гэ. Был. Чжань коротко смеётся и уточняет: — Так твоё желание отлить — главная мотивация выбраться? — Чжань-гэ, заткнись и раскачивайся сильнее. И да, мне придется орошать землю отсюда, если мы не выберемся в ближайшие минут десять… Прошло десять минут. Затем двадцать. Тридцать. Ветка не поддавалась, даже не скрипела. Как и крепления. Ван Ибо больше не пытался раскусить кожаные перепонки сетки, прибился к боку Сяо Чжаня, который обнял его поверх плечей. Где-то недалеко ухали совы, воздух был всё таким же сырым и мертвым. Ни дуновения. — Когда захочешь есть — скажи мне. В ханьфу есть пару пряников. Я крошил их для пса… Ван Ибо ничего на это не отвечает, только жмется сильнее, уткнувшись в шею. Уснул. Чжань гладит его по волосам, бездумно всматриваясь во тьму. Может, так и хорошо. Они были обречены с самого начала, так что… если их не достанут лесные твари, то они, скорее всего, умрут от голода. А если до них все же дойдет тот, кто ловушку ставил… кто знает, для чего это было сделано? В мертвых лесах селились и люди, от которых человеческого осталось мало. Голод превращал их в безумцев, единственная цель которых — выжить любой ценой. А значит — они могли ловить и других путников, чтобы… Сяо Чжань отвлекается от своих мыслей, заслышав характерное пыхтение. Пёс. — Бо-ди… кажется, пёс вернулся. Эй… Сяо Чжань свистит на пробу, но лая в ответ не слышно. Целая минута тишины, за секунды которой надежда в Чжане почти что умирает. А затем голос: — Обними Ибо крепче. Хенг не обманывал себя, когда платина браслета стала жечься. Следуя за псом, он стал тьмой вокруг, не пускал световых сфер, чтобы не привлекать внимания, обратился в слух и запах. Он знал, к кому пёс ведёт его и был так благодарен, что чуть ли не бежал, шепотом поторапливая псину. Косматая голова только пару раз обернулась, обжигая синим пламенем взгляда, но не более. Очевидно, пока пёс добрался до бессмертного, ему перепало приключений. Животное осторожничало, запомнив урок. Когда Хенг остановился под стволом секвойи, уходящей ветвями далеко ввысь, он все же пустил одну сферу вверх. Браслет на руке, казалось, скоро оставит ему ожог, чуя близость подвески. Хенг не обманывал себя, но на одну маленькую секунду захотел. Всмотревшись в сеть, припустив энергии в сферу, он убедился в том, что упорно отрицал. Он попал в нужный мир, спору нет. Но попал… не в тот момент. Правда, хлесткой пощечиной, обрушивается на бессмертного. Время — то, что ты невольно начинаешь игнорировать и не брать в расчёт, когда живёшь вечно. А этого никогда нельзя допускать. В сети было двое взрослых, а не мужчина и ребенок. Шестилетка уж точно не так выглядит. Не трудно догадаться, кто из них кто. Вместе с сетью, которую он опускает наземь, стараясь придержать потоком ветра, чтобы не плюхнуть резко, камнем на дно падает сердце Хенга. Он говорит «обними Ибо крепче», и слышит свой голос будто бы со стороны. Из рукава ханьфу вылетает больше разноцветных сфер, окружая маленькую полянку мягким светом. Хенг не смотрит на Чжаня, его взгляд прикован только к Ван Ибо. К его взлохмаченным волосам, убранным в неряшливый хвост, припухлым щекам, сонному взгляду. Хенг боится, что его не узнают. Или ещё хуже — узнают, и потому возненавидят. Смотреть в глаза Ван Ибо сейчас, в глаза его маленького А-Бо, куда страшнее, чем было, когда Хенг увидел перед собой пса. Ничего не происходит. Хенг медленно опускается на колени перед Ибо. Голос — бесполезный навык, бессмертный не знает, что сказать. Прости, что опоздал на... сколько? На сколько лет я опоздал? Прости, что ты думал, что о тебе забыли? Прости за ту жизнь, что ты живешь здесь, когда я обещал тебе быть всегда рядом? Ван Ибо совсем не шесть. Ему многим больше. Спасибо, что хоть щетины нет. Хенг тянется к Ибо, чтобы коснуться той самой щеки, но его ладонь сначала перехватывают, а в следующий момент берут за горло. Сяо Чжань. Точно. Хенг смотрит в глаза смертного, в которых настороженность смешалась с тотальным непониманием: — Кто ты и откуда знаешь, что он — Ибо? Хенг опускает руку, спокойно смотря в глаза Чжаня. Подумать только, а этот матёрее, чем все остальные. Хенг думает, в своей манере, отколоть что-то язвительное, только вот сил на это нет. Вместо него отвечает сам Ибо: — Он знает, потому что он — мой тата. Затем встает с земли, отворачивается и уходит куда-то в сторону соседнего дерева. Часть сфер следует за ним, освещая путь. Ибо шуршит своей сумкой, тарахтит бутылями с водой. Во рту пересохло так, что горло дерёт. Хенг отводит взгляд от Чжаня, а тот разжимает пальцы на чужой глотке. Пёс, исполнив свой долг, тихонько тявкает, утыкаясь носом куда-то в бедро Чжаня. Он ведь явно заслужил вкусняшку за свой подвиг, правда?