Аксиома параллельности

х х х

Вчитайтесь в историю любого героя: герой не станет героем, пока не появится монстр. — Ай Вэйвэй

Мир, который погибает, и всё никак не помрёт — (неровным почерком Осла); Снежный барс ступает по тропе бесшумно, втянув свои когти, медленно и чинно переставляя лапы, из-за чего Хань Фэй покачивается в такт. Шум исходит не от животного. Это все бессмертный виноват — побрякушки на его шее звенят и клацают, амулеты бьются друг о дружку нефритовыми боками, осколками оникса по краям царапают кожу. Хань Фэю всё равно, он не снимет ни один из них, хоть те и не так уж полезны. Вэй Ин вешал на отца каждый и приговаривал: «этот от духов, чтобы с тобой не торговались», «ой, нужны еще вот эти мелкие бусы, Осёл, подай! Да, с красным. Это чтобы никакие дикие лисицы тебя оседлать не решили… что? На всякий!», «вот это обязательно — отведёт всякую шушваль мелкую, вроде дзями», «а это — от подагры. Просто потому что красивый!». Враки, конечно же. На деле Хань Фэй чувствовал — практически каждый амулет был если не слежкой, так способом быстрее возвать к Князю Тьмы, чтобы тот смог перенестись конкретно в ту же точку, где ты и находишься. Конечно, Вэй Усянь мог быть во внешнем мире ограниченное время, но несколько минут помощи могли стать решающими, если что. Хань Фэй надеялся, что они обойдутся без этого. Он молча принимал каждый амулет, смотря на сына. В голове крутилось только «поверить — страшно, не поверить — ещё хуже». Когда последний амулет (лапка кролика), занял свое место рядом с остальным, Вэй Ин довольно улыбнулся. Хань Фэй обнял сына и не отпускал, пока врата не были готовы выпустить его в мир. Когда бессмертный пошёл к ним, он не обернулся. Плохая примета, оборачиваться на тех, кто дорог, когда уходишь. Хань Фэй устал уходить. Бьющийся в агонии мир — отражение хаоса Вселенной. Необходимо быть начеку, ведь встретить можно кого угодно. А не хотелось бы. Перед барсом на тропе появляется… клубок белой пряжи. Животное останавливается, смотря на этот вражеский объект с открытым презрением. Из ноздрей пышет паром, когда барс фырчит, поворачивая голову на хозяина, затем снова смотрит на клубок. — Котик не хочет играть? Голос писклявый, неприятный, доносится откуда-то сверху. Словно кто-то пытается подделать речь ребенка. Главное — не поднимать голову. Духи, конечно же духи. Барс обходит клубок, Фэй же только поглаживает животное по густой шерсти, чтобы не приняло близко к сердцу. Шепчет: «Это не достойно даже твоего фырка, дружок». Клубок появляется опять и опять, но бессмертный и его барс не обращают на это внимание. Писклявый голос становится плачем, затем хныканьем, а потом — исчезает, будто и не было. Самая верная стратегия с духами — игнорируй, и это пройдёт. Тропа, что должна вести к пруду, петляет пару раз, растекается поляной посреди густых зарослей колкого крыжовника, затем снова сужается, ведя дальше и дальше, сквозь дебри можжевельника. Старуха в чайной сказала, что ближайшие водяные девы обитают именно там. Манят к себе заблудших путников, топят и резвятся каждую ночь. Раньше деревенские таскали из пруда воду, стирали там одежду, ловили мелкую рыбешку, да и купались в хорошую погоду. Сейчас этим местом пугают детей. Старуха, подливая Фэю безвкусный чай, выразила надежду на то, что «красивый господин избавит их от напасти». Бессмертный ничего на это не ответил, зато оставил куда больше медяков, чем должен был. Забавно, но редкие металлы все ещё имели ценность в мире, который разваливался на глазах. Медяки были ценнее золота и серебра, не говоря уже о купюрах, которыми можно было только зад подтереть. Потому что на медяках работали «технологии прошлого» — генераторы. Не было уже тех людей, что разбирались в их строении, но те работали исправно, даря людям свет по ночам и тепло в холодные ночи. У Хань Фэя нет желания и мотивации узнавать об этом мире больше, но какие-то основные мелочи уяснить было полезно. Еще в ходу был почему-то жемчуг, каучук и уголь. Барс замедляется, по итогу замирает вовсе, шумно втягивая носом воздух. Но бессмертный и без того чует: пахнет лилиями. Как и любой путник, Хань Фэй ведёт себя соответствующе: мягко спрыгивает в траву, подводит к водоему барса, наклоняется к глади, делая вид, что собирается отпить. Собственное отражение смотрит на него бесстрастно. Кажется, что у воды ещё светлее — отблески лунного света рассеиваются, словно сама вода и есть его источник. Фэю чудится музыка. Кто-то завёл музыкальную шкатулку. Зубцы металлического гребня задевают выступы, музыка льется, но слышно ту глухо — она под толщей воды. Бессмертный омывает ладони, но не дает воде коснуться губ. Он садится за два шага до пруда, и ждёт. Барс растягивается рядом, укладывая морду на лапы. Музыка становится всё громче и громче. Хань Фэй уже запомнил мелодию, а если бы был обычным человеком — давно забылся в этом звучании. И увидел бы перед собой вовсе не синюшную кожу водной девы, а кого-то, кого любил всем сердцем. Или же желал. Дева выходит из воды, сохраняя грацию богини: от бедра, неспешно, позволяя себя рассмотреть. Напитанные водой волосы свисают почти что до земли, ноги стройные, округлые колени и тонкие щиколотки, темная поросль лона, впалый живот и ребра, выступающие каждой дугой из-под тонкой кожи, аккуратная грудь с темно-синими сосками. Улыбка бледных губ, благодаря которой можно заметить заостренные зубы. Миниатюрный нос и глаза, круглые и темные, лишенные ресниц. Дева возвышается над Фэем, который, удобства ради, откинулся на локти, наблюдая картину «выходящая из вод» без должного восхищения. — Тебе дать, чем прикрыться? Дева складывает руки на груди, носком поддевает побольше песка, чтобы помочь тому долететь до бессмертного. Желательно в лицо. Она шипит: — Какой благородный. Хань Фэй согласно кивает, а в следующий момент устраивает деве подсечку. Та, нелепо взмахнув руками, падает на песок и шипит уже громче. Что-то матерное, наверное, но бессмертному это напоминает бульканье. Барс фырчит, встаёт и лениво облизывается — он решил уйти подальше, найдя более тихое местечко для отдыха. Фэй успевает усесться на бедра брыкающейся девы. Та откровенно жалеет, что решила выйти на охоту этой ночью, почуяв чужака совсем рядом. Плюется без остановки, пытаясь выбраться, и ни единый пасс её силы не достигает цели. Это пугает и раздражает одновременно. Фэй с силой вбивает её запястья в песок, сжимает бедра и шепчет где-то у уха: — Чем меньше будешь брыкаться, тем быстрее мы все уладим, ладно? Мне не нужно ни убивать тебя, ни забирать пруд, ни уничтожать твой дом. Мне нужна… помощь, хорошо? — О помощи просят, а не валят на землю! — Ты первая начала. Дева не оставляет попыток выбраться. Достичь пруда — совсем ничего, и пусть этот бессмертный (а теперь дева понимает, что только такое существо невозможно очаровать), делает, что хочет. Она снова пытается очаровать мужчину, найти тот слепок, что ей нужен, но пробиться к сознанию бессмертного, даже имея контакт кожи к коже, не выходит. Дева скатывается в очередное шипение, переходящее в крик, мечется под тяжелым телом. Фэй выдает нечто похожее на рык, или это был барс? — Прекрати! Я не сделаю тебе ничего, ты понимаешь это или нет? Если отпущу — ты ухнешь в пруд, а мне нужно… да успокойся ты. Мне нужно найти… найти любимого. Дева замирает. Ей бы уже в воду — легкие жжёт, словно кипятком ошпарило. Она цепляется за «любимого» и смотрит на бессмертного уже иначе. Любовь — болезненная для водяных дев тема. Они ведь стали такими именно из-за любви. Утопились ли они сами, или утопили их. Смерть встретила их раньше, чем вода заполнила легкие — предательством того, кому было отдано сердце. — Твой… любимый покинул тебя? Оставил? Ты хочешь отомстить? Хань Фэй поджимает губы и отрицательно качает головой. Медленно разжимает пальцы на запястьях девы, а затем откатывается с неё. Конечно, история с местью зайдет деве лучше, но Фэю не хотелось врать. Почему? Врать о Хенге всегда казалось чем-то неправильным, даже если и ради дела. — Мы… потеряли друг друга из-за… наших врагов. Нас разлучили. И я ищу его, он должен быть в этом мире. А вы… я слышал, всегда можете отыскать тех, кого не могут найти даже самые… могущественные существа. Вы — вода. А вода — есть в каждом. В каждом теле. Я пытался отыскать его сам и с помощью… разной магии, но тщетно. Ты же — можешь… настроиться на воду в нём, верно? И сказать, где он. Пока Фэй говорит всё это, дева медленно ползет к воде. Бессмертный слышит это, но продолжает смотреть в небо. Бесконечный в своей темноте небосвод, росчерк пути, который именуют млечным. Дева замирает у самой кромки пруда, затем, все же, входит в в воду. По пояс. Медлит, но оборачивается к бессмертному: — Как сильно ты любишь его? Ответ должен впечатлить, но Хань Фэй говорит первое, что приходит в его голову: — Он готов пожертвовать собой ради других. Ради мира. А я — готов пожертвовать миром ради него. Это достаточно сильно? Дева опускается в воду до подбородка. Прищуривается, рассматривая бессмертного с безопасного расстояния. Снежный барс. Тьма в глазах. Сильный аромат сандала. Белые одежды, словно первый снег. — Ты… тот генерал. Повел свой народ в огонь за собой, чтобы не дать врагам… опорочить своих людей. Милосердие высшей степени, сохранение чести. Это ты, верно? Фэй морщится. Почему-то всегда запоминают только то деяние, что дарит бессмертие, а не весь путь до этого. Так же как и не единое дело, что было совершено после. Ему надоело говорить. Он выпрямляется и смотрит на деву, едва заметно склонив голову набок: — Либо ты помогаешь мне. Либо я иссушу твой пруд вместе со всеми твоими подружками. Ты знаешь, что я сделаю это. Дева смотрит на него больше минуты. Затем медленно кивает. Она знает. Этот бессмертный действительно способен и не на такое. х х х Это было самым худшим моментом, чтобы выяснять семейные дела, но Ван Ибо и Ли Хенга (бессмертный успел представиться и объясниться, прежде чем началась мясорубка), это волновало мало. Сяо Чжань пригибается, когда на него в очередной раз замахиваются дубиной — средних размеров сяоян пытается забить свою добычу, глупо переступая с ноги на ногу и ухухукая, словно обкуренная полынью сова. Весело ему, дерьмо собачье. Сяояны, — а их тут шесть штук, — это тупорылые великаны. Их лица схожи с человеческими, есть глаза, нос и огромная прогалина рта, но в целом — выглядит это как выблеванный мякиш. А вот тела… это та причина, по которой их веселая компания заметила гостей не сразу. Тела сяоянов — сплошь черные, словно обмазанные смолой, покрытые клочьями спутанных волос. Двигаются невероятно быстро и ловко, хоть и неуклюже — Чжань заметил, что колени великанов сгибаются в другую сторону. Пёс вгрызается в ногу очередного великана, тот только фырчит и ржёт, носится среди деревьев, дрыгая через раз ногой, пытаясь сбросить псину. Чжань, сжимая в руках топорик (почему Хенг сделал для него именно топор?!), напряженно глядит в глаза самого маленького из сяоянов. Метра под три. Воздух рядом разрезает копьем — Ибо орудует ими с легкостью, копье попадает в глазницу даолаогуя. Да, «пауки из человеческой кожи» тоже пожаловали на их пирушку. Только вот их было невозможно сосчитать, твари лезли отовсюду. Шум привлекал всю нечисть леса. — … и я всё думал! Как! Два…блядский, нахер отошел от Чжаня! Как! Двое мужчин… воспитывают… ребенка! Откуда вы меня выкрали?! У меня была другая семья?! Кто родил меня, Тата?! Вряд ли это был ты! Сферы света носятся над ними, как сумасшедший рой светлячков. То больше, то меньше, всполохами выхватывая морды диких существ. Чжань с силой вдавливает топор в голову одного из даолаогуев, та разваливается на две кровавые части, а в следующую секунду это тело пинает… тупорылый великан. Довольно гогоча, он наклоняется к Чжаню, на что тот отвечает очередным ударом своего боевого топорика. Боже, неужели отец Ван Ибо считает его похожим на дровосека, или что? — Никто тебя не крал! Ты… боги, серьезно? Ты задолбал плеваться, лысый чибис, мать твою! Да, у тебя была мать и отец! Но ты умер в том мире! Твоя душа… ты постоянно болел. Твоя душа осталась в пятилетнем возрасте, потому что тело бывало и в коме, бывало и в провалах… она доросла только до пяти, хоть тело и было старше! И ты умер! Но… ах, кинь мне копье! Спасибо! — Но… ай! Порядок! Прикрой… Но — что?! Чжань устал. Тело уже не выносило нагрузки, а адреналин стал привычным, перестав подстегивать. Удивительно, но если бой длится достаточно долго, он изматывает и тоже становится рутиной. Самый мелкий из великанов снова его нашел. Чжань выдыхает проклятие всему роду этих дебильных существ и в этот момент его сбивает с ног пёс, который всё гоняется за очередным «пауком». Ну, спасибо. Когда Сяо Чжань встаёт, всполох сферы над ним услужливо освещает морду лица сяояна, который решил наклониться к нему поближе. А затем попытаться дать ему в лоб своим, но Чжань вовремя уворачивается. — Но! Но… это долгая история, твоя душа оказалась в Бамбуковой Тиши! Ты бы блуждал в ней вечность, это хуже ада, А-Бо! Хань Фэй… Фэй… Фэй? Существа вокруг, как и все сферы над ними, замирают. Словно их заморозили. Чжань даже проверяет себя, а то вдруг — и он теперь не в силах шелохнуться? Но нет. Сяо Чжань дышит, изо рта вырывается пар, на шее гулко пульсирует вена, а всё тело хотело бы рухнуть наземь в благородной усталости. Сяо Чжань находит Ибо взглядом, только тот в ответ не смотрит. Его глаза прикованы к чему-то другому и Чжань оборачивается: огромный снежный барс стряхивает с себя морось дождя, как только с него слезает человек в белом. «Тата» выдыхает «привет, милый», держась за раскуроченный бок — бессмертный сплоховал и упустил то ли укус даологуя, то ли это мощная челюсть сяояна успела его хватануть. Дождь наконец-то набирает силу и обрушивается на них стеной. — А ты подрос. На это заявление от Дады Ван Ибо отвечает гробовым молчанием. Он идет рядом с Сяо Чжанем, время от времени хватаясь за его руку — они пробираются через дебри, в которых кроме колких деревьев, есть множество валунов и скользких камней. Ибо старается страховать и Чжаня, но всё время получается как-то наоборот. Хань Фэй идет сзади, поглаживая барса по шерсти, на котором распластался Хенг. Его рана затягивалась, но очень медленно. — Как вы двое оказались в этом лесу посреди ночи? Хань Фэй продолжает бессмысленно сотрясать воздух в формате допроса. Словно имеет на это право. Ван Ибо коротко оборачивается, в желании зло зыркнуть, но вместо этого спотыкается и снова цепляется за Чжаня, как за спасательный круг. Тот не против. А потом, в один момент, подхватывает его на руки и… перекидывает через плечо. Со стороны барса доносится смешок и еле слышное «а он мне нравится». — Чжань-гэ! Какого ты… — Так я буду уверен, что ты не сломаешь себе ноги. Мы оказались в лесу посреди ночи, потому что попали в ловушку, когда собирали… травы в лесу. — В мертвой части леса? — Мы зашли туда случайно. Хань Фэй молчит. Ветер разогнал плотные тучи, не дав ливню длиться долго. Лес редел, свет луны легче проникал сквозь кроны деревьев, а сферы исправно сопровождали своих хозяев. Было сказано следить за самой яркой, — красно-зеленой, — та вела их к выходу. — Тогда почему вы так легко… пошли с нами из леса, если… кажется, живете где-то в его глубинах? Или даже за ним, у подножья Скалистых Гор? А это уже вопрос от Ли Хенга. Очередь Сяо Чжаня коротко обернуться и смолчать. Вместо этого он спрашивает в ответ, стараясь произнести вопрос нейтрально, хоть внутри всё сковывает льдом: — Вы… заберете Ван Ибо? — Да хер они кого заб… Стройное и решительное, сказанное в один голос: — Да. А затем чуть тише, от Хенга: — И тебя. Только так он и пойдет с нами. А этот мир — обречен. Сяо Чжань молчит. Зато на его плече выразительно пыхтит Ван Ибо. Чивэнь успел несколько раз взлететь над густым лесом, осмотреть его со всей тщательностью и… никого не найти. В очередной раз вернувшись на прежнее место, дракон беспокойно повозился у реки, выхаживая круги, затем свернулся огромным калачиком. Так, чтобы можно было морду прикрыть хвостом от дождя, если тот снова начнется. Дракон напряженно всматривался в темень леса перед собой. Его габариты могли позволить ему лес этот немного потоптать, но никак не пробраться в его нутро. Менять свой облик и размер дракон мог только в воде, но никак не посреди леса. Забраться в бурное течение и стать узким, тонким-звонким, сплавляясь, словно невесомая ветвь — да пожалуйста. А это… дракон тревожно вздыхает, из-за чего его пасть случайно выдает огненный залп. И тут он наконец-то видит: сначала фигуру кого-то достаточно рослого, с… кем-то еще на плече, словно тушка какая-то? Затем уже белые одежды сами-знаете-кого, боевой барс и Хенг на нём. И… пёс? Да, пёс. Дракон снова выдыхает пламя из пасти, но в этот раз радостно. Его голос раскатистый и довольный: — Семья воссоединилась! «Тушка» активно брыкается и опускается на землю. Дракон плохо разбирается в человеческих существах, в плане их физиологии, но ребенком эта тушка не выглядит. Хенг предпринимает попытку слезть с барса, но не успевает даже особо выпрямиться — Хань Фэй тут же берёт его на руки и бережно опускает на землю, придерживая за талию. Дракон наклоняется поближе к тушке, но обзор ему заслоняет другой человек, встав перед парнишей, явно собираясь выколоть дракону глаз, если что. Пёс поддерживает его, прыгая и лая вокруг. Чивэнь глухо посмеивается: — Хенг… кажется, ты должен мне новую историю. Хань Фэй… моё почтение. Последний коротко кивает дракону, в то время как Хенг просто машет ему рукой, морщась. Он тянется к уху мужа и что-то шепчет, дракон и не думает подслушивать, хоть и имеет такую возможность. «Тушка» наконец-то подает голос, выглядывая из-за спины своего защитника: — Это… что… дракон? Чивэнь не остаётся в долгу: — Почему ваш человеческий ребенок такой большой? Он же должен быть малышом? Это нормально? Он в порядке? Его прокляли? Сяо Чжань вздыхает, когда из-за спины начинает литься трехэтажный мат. Ван Ибо отходит к реке, явно не желая, чтобы за ним кто-то следовал. Небо вокруг начинает сереть, предвещая скорый рассвет. Хань Фэй и Хенг следят за Ибо взглядами, но не спешат подходить. Чжань смотрит на бессмертных, взвешивая все «за» и «против», и подходит к ним сам. — Что именно ты имел в виду, когда сказал… что заберешь и меня… и что мир — обречен? Хенг все ещё смотрит на сына, отвечая: — Этот мир закончил свое существование и сейчас живёт в период распада. Никто не выживет, все души попадут мучениками в Диюй. Это ад. Мы заберем вас… в другое место… Хань Фэй тихо перебивает: — Или… Хенг переводит непонимающий взгляд на мужа. По правде, он ещё не до конца осознал, что он и правда рядом. Поэтому вжимается в него раненным боком, пачкая белые одежды кровью. Та впитывает её быстро, словно так и надо. Фэй отвечает на взгляд едва заметной улыбкой, и продолжает: — Исполним пророчество. Хенг хмурится, но пока ничего не говорит. Зато вскоре всех троих обдает приятным жаром и они оборачиваются. Чивэнь наклонился к веселой компании, чтобы послушать, о чем речь, и сейчас выразительно дыхнул. — Ваш мальчик решил искупаться, ему не нравится засохшая кровь врагов… Хенг дергается из объятий Хань Фэя, но тот удерживает его, что не мешает бессмертному крикнуть: — А-Бо! Не лезь в воду! Мы очистим тебя и та… да что ж ты делаешь… Сяо Чжань оборачивается на Ибо и тихо выдыхает: «Ван Ибо, ты вообще — человек?». Человек или нет, но Ибо уже вовсю плескается в ледяной воде, чертыхаясь и прыгая на одной ноге, удивительным образом ещё не снесенный течением. Хань Фэй целует мужа у виска и говорит, что займется хворостом для костра. Их ждут долгие разговоры и не менее долгие выяснения отношений. Но чувство тотального облегчения того стоит. Главное — все живы, и все вместе. Чего бы это ни стоило. Пёс, перестав считать дракона угрозой, привалился к его теплому боку, высунув язык. Чивэнь косится на собаку и обманчиво-ласково выдаёт: — Тебя я к себе на спину не посажу. Иди, братайся с «барсеткой». Снежный барс, словно понимая речь, уставился на дракона тяжелым взглядом. М-да, компания ещё та. Зато — не скучно.