Аксиома параллельности

х х х

«Do it or don’t do it — you will regret both.» Søren Kierkegaard, Either/Or It weighs heavier on one's heart I could tell right from the start that sweet ones are hard to come across Well there is more than meets the eye A heart like yours is rare to find Someone else's gain will be my loss — Kaleo

Несколько месяцев спустя

Сяо Чжань иногда спрашивал себя: было бы больнее, если бы все его родные погибли в разные промежутки времени, а не за одну, постыдно короткую и мутную, ночь? Отца он никогда не знал, ушедший на битву во имя правителя, тот так и не вернулся. Никто толком и не мог сказать, чем сражение закончилось. Такое случалось часто. Войны и голод, как часть пейзажа вокруг, где Чжань рос. И всегда отличался. Мама говорила, что он очень на него похож. На отца-без-имени, ведь его мама никогда не называла. Бабушки-близняшки, которые часто приносили им молоко и рис, прозвали Чжаня «солнечным зайчиком» из-за особенного взгляда, непоседливости и любопытства. А также умения удивляться каждой травинке, которая пробивалась сквозь грязь. Мать же этот талант беспокоил и даже бесил. Так Чжаню казалось. Возможно, та просто боялась? Но когда вся твоя жизнь — страх, очередной виток вызывает только раздражение. Страхом больше, страхом меньше. Доживем до лета, дотянем, а там земля потеплеет, будет легче. Они не дожили до лета. Хворь забрала всех в одну ночь. Сяо Чжань проснулся от холода. У сестры была мертвая хватка. Буквально. Она умерла, держа его за руку. Во сне она все ещё продолжает держать его. Сестренка шепчет: «Тебе нравятся мои ленты? В волосах, Чжань-Чжань. Представь. Белоснежные ленты в моих волосах, такие же белые, как снег в горах…». Сяо Чжань хочет сказать, что они прекрасны, хоть он их и не видит. У сестрёнки взгляд без зрачков, словно белки глаз — маленькие стеклянные шарики, в которых заключён туман. Он клубится там, желая вырваться на волю. Во сне Сяо Чжань хочет разбить их. Ему кажется, что так его сестрёнка наконец-то обретёт свободу. «Чжань-Чжань, мы пойдем танцевать, когда взойдет солнце?» Деревня, где родился Чжань, раскинулась посреди пустоши, недалеко от болот. Люди в ней выживали за счет проходящих мимо торговцев, но те редели с каждым годом. Земля плодоносила хило, рис рос жестким, но Чжань вспоминал о нём, как о самом вкусном лакомстве. Мама лепила из него шарики, прятала вглубь пасту из сладких бобов. Всего кроху, но как же это было вкусно. Затем мама придумала игру: тот, кому попадется шарик риса с пастой, будет самым счастливым малышом в деревне. Они с сестренкой ели наперегонки, и только на шарике четвертом, кто-то из них находил сладость. Сейчас Чжань понимает — это всего лишь означало, что они стали экономить даже на таких вещах, как несчастная паста из бобов. Жевать рис каждый день, запивая его талой водой, казалось уже пыткой. Однажды Сяо Чжань принёс матери цветок. Он нашел его у кромки мутной воды, там, где болота только начинались. Они с сестренкой часто играли в тех местах, вступая друг с другом в бой на палках, или же танцуя, словно знать из сказок, которые читала им мама. Давно, так давно, что и не вспомнить, вдруг им просто хотелось, чтобы та правда когда-то читала им их? Мама приняла цветок, но не улыбнулась. Она сказала: «Что в грязи, что в моих волосах — цветок обречен». Сяо Чжаню это показалось несправедливым, от начала и до конца, хоть он не мог выразить словами, что именно его так задело. Он убежал обратно к болотам и проплакал там до самого вечера, так и не поняв, из-за чего ему так горько. Сяо Чжань оббежал всю деревню, взывая о помощи, когда понял, что сестра и мама не дышат. Оказалось, что бабули, единственные, кто хорошо относился к их семье, умерли днём ранее. А всем остальным не было до них дела. Они называли его маму «гулящей», а узнав, что та померла — только рукой махнули. Сяо Чжаню шел двенадцатый год, и это уже было довольно много для детей их деревеньки. Тех либо продавали раньше торговцам (ради лучшей жизни), либо они не доживали до сносных лет. Как его сестренка. Но ещё были те, кто сбегал. И Сяо Чжань решился на этот шаг. Что здесь, что где бы то ни было ещё — он был обречён, не так ли? Во сне Чжань тянется ладонью к сестре, чтобы прикрыть её веки. Бледная улыбка тает, зато нарастает шум. Сяо Чжань открывает глаза. — Гэ… ты в порядке? Весь горишь, чёрт… Ладонь Ван Ибо на его лбу кажется ледяной. Чжань улыбается краем рта, затем медленно кивает. Ему прилетает краткое «врёшь же». Ван Ибо смотрит на него с беспокойством, но без страха. Он говорит «сейчас вернусь» и выходит из шатра. Его встречает шум и вонь бессмертного полка. Сяо Чжань забирается в кокон сна вновь, чтобы проспать войну. В конце концов, смертному там делать нечего. х х х Мглистые Горы Верховного мира, Дворец Верховного Суда — Вы серьезно предлагаете… войну? Как решение? Конечно же их изначальный план не смог сработать. Дать Диюю обосноваться в мире (хоть и погибающему), захватить его и превратить в сплошной ад (иронично), расширить его границы, соответственно — подарить потенциал к тому, чтобы обрести мощь и влияние. Диюй на протяжении всего существования был механизмом по сбору и распределению «мусора». Души взвешивались за свои деяния, нити кармы распутывались до основания, принимались решение касательно того, куда та пойдет дальше: станет частью энергии в поддержке всего сущего, переродится или пройдет через муки ради очищения. Диюй — завод и парк аттракционов, тюрьма и город грехов. Опасный коктейль, блуждающий по Вселенной, словно паразит. Он не должен обрести стабильность, не должен найти свой дом. Хань Фэй спокойно взирает на Глав, снизу вверх. Он стоит в центре круглого зала, совершенно не обращая внимания ни на кого, кроме старейшин. Те восседают в своем амфитеатре, довольные положением дел и тем, как устроились их задницы на тронах слоновой кости. Да, именно эти бессмертные не так давно пригвоздили Хань Фэя к похожему куполу, но что это за генерал, который таит злобу на глупцов? — Я не просто предлагаю. Я настаиваю. Война — двигатель прогресса, это утверждение справедливо и по отношению к миру бессмертных. Вы не видите перспектив, и я не в силах вам их доказать, ведь вас всё устраивает, как есть. Но есть те, кого такое положение дел не то, что не устраивает — оно нестерпимо. Дать Диюю пристанище — это дать обитель для всех нас. Множество бессмертных, решивших уйти в горы, не могут оставаться там на ту самую вечность, ведь мир, рано или поздно, погибает, проходя свой цикл. Бессмертным всё равно приходится пробуждаться и искать новое место. Глупо, но у нас нет своего пристанища. Верховные Владения не рассчитаны на жизнь, только на урегулирования процессов. Они — место для душ, и потребности бессмертных не удовлетворят. Если же Диюй заберет себе мир, то он будет вечен. Дело не в Царстве, как таковом, а просто в нас. Но, опять-таки, давайте окажем должное уважение Всему Сущему и позволим решить ему. Война — спектакль, честное пари. У какой стороны пленных будет больше, та и будет диктовать правила. Очевидно, что демократия в наших рядах давно себя изжила. Бессмертные расслоились на многие пласты. Враждебные друг к другу. Вы недавно сами доказали именно это. Отрицать — дурость. Старейшины переглядываются. Хань Фэй впервые отводит от них взгляд, ведет его левее, пока не натыкается на подошву сапог — Хенг закинул ноги на перила, откинувшись на спинку скамьи, так что лица его особо не видно. Фэй сдерживает усмешку и снова смотрит на Старейшин. Те молчат слишком долго. — Как же задрали… Хенг шепчет это, но акустика подхватывает его слова и разносит по всему залу. Старейшины и остальные бессмертные, приглашенные на заседание, синхронно поворачивают головы в его сторону. Ли Хенг встаёт, затем перемахивает через перила алым всполохом, шурша тканью ханьфу, чтобы грациозно приземлиться рядом с мужем, медленно выпрямляясь со всем достоинством, которого у него в избытке. Хань Фэя подмывает шепнуть «позёр», но он наслаждается каждым движением Хенга. Как и всегда. Ли Хенг резким взмахом раскрывает веер. На тонком, белоснежном и жестком шелке, выведено рубиновое: «Тупые ослы». Хенг чуть улыбается, поворачивает веер другой стороной: «Это оскорбление». Подкинув его, он позволяет вееру описать дугу по залу и вернуться в его руки уже с новым посланием — координатами мира, который они планируют сделать своим домом. Нравится это Старейшинам или нет. Они пытались играть по правилам. — Когда последняя песчинка упадет — ждём вас на поле. Веер убирается за пояс, Хенг улыбается уже шире, пока посреди зала не появляются песочные часы. Две увесистые колбы в обрамлении золотой подставки, выше самого Хань Фэя на голову. Хенг щелкает пальцами и песок цвета киновари принимается мучительно медленно ссыпаться из верхней колбы в нижнюю. Символично. Этот песок — всё, что осталось у них от Никогде. — Мы нанесли официальный визит, официально предупредили. Адресок черканули. А теперь, не сочтите за грубость, но я всегда особенно голодный перед битвой. Хенг берёт Хань Фэя за руку, переплетая пальцы, щелкает еще раз — белоснежные двери зала подчиняются, скрипя петлями через силу. Их провожают взглядами, но не произносят ни слова. Если постараться, можно услышать, как песчинки всё падают и падают, стекая плавно сквозь узкое отверстие, словно вода, всегда находящая выход. х х х Бамбуковая флейта. Сейчас её можно назвать «древней», но это ведь смешно. Сколько бы тысяч лет ни прошло с того момента, как Вэй Ин прошелся лаской по её глади впервые, любовь к ней неизменна. Как и к человеку, который сделал её. У неё мягкий, приглушенный тембр. Вэй Ин подносит флейту к губам, прикрыв глаза: это слишком интимный процесс, чтобы отвлекаться на что-то ещё. Обучаться игре на таком инструменте — часть практики самосовершенствования. И не музыки ради. Правильное извлечение звука, то, как берётся дыхание, настраивает и управляет тем, как течёт энергия ци по телу. На одну такую флейту приходится около десятка бракованных. Причем брак этот не понять, пока бамбук не просушится несколько лет. Каждая бамбуковая трубка — уникальна, и не каждая может подарить именно то звучание, ради которого её срубают. Вдох. Позволить дыханию стать музыкой, растечься хрустальным потоком вокруг себя, увести выше, дальше, там, где ничто не имеет значения. Каждое касание — нежность, подушечки пальцев регулируют поток, мелодия взвивается, затем медленно стекает, словно воды степенного водопада. Вэй Ин не должен думать о ней, он должен позволять ей жить. Но Князь чуть хмурится, услышав шорох ткани совсем рядом. Мелодия обрывается, так и не найдя свой причал. Вэй Ин открывает глаза. Ван Ибо наступает на ветвь, её треск заставляет дернуться — бывший Старейшина Илинa слишком расслабился в своей музыкальной медитации, так что ко внешнему миру чувствителен. — Чжань-гэ хуже. У него жар. Нигде не мог найти тебя… Названный братец все ещё избегает смотреть в глаза Вэй Ина дольше необходимого. Тот всё равно расцветает в улыбке и поднимается с земли, указывая флейтой в сторону лагеря. — Но нашел! Пойдем, А-Бо, не бойся. Твой смертный под боком у бессмертных и богов! Лучшей помощи не найти ни в каком из миров… Вэй Ин осекся, но поздно. «Смертный». Правда, но что от неё толку? Рука замирает в паре сантиметров от плеча Ван Ибо, который идёт впереди, не показав ни взглядом, ни телом, что это его задело. Вэй Ин впервые думает о том, что тот и не понимает. Не знает. Стертый из всех списков, с душой, что должна была вечно блуждать в Бамбуковой Тиши, Ван Ибо в каком-то роде тоже лишен «радости» смерти. Если поддерживать его тело, вливая в него энергию, когда оно начнет слабеть, он сможет быть на равных с любым из бессмертных вокруг, не считая того, что не сможет развить определенные силы. Он сможет оставаться вечным человеком. А если же не дать телу уход, то… душа Ван Ибо обречена быть призраком. Но вот Сяо Чжань… самый обычный смертный, с самой обычной душой, которая должна была кануть в Диюй. Вэй Ин поджимает губы и решает пока не акцентировать внимание на таких вещах. В данный момент это ведь совсем несущественно, верно? Вскинув голову, он наблюдает за полётом драконов. В сгущающихся сумерках те кажутся огромными тенями, рыщущими по небесам. Как удачно, что кроме всех бессмертных, которым в свое время помог Лань Ванцзи, на их стороне ещё и практически весь бестиарий вместе с богами. Им нужен всего лишь один мир, который они смогут назвать домом. — У него просто жар, А-Бо? Кашля нет? Ван Ибо отрицательно мотает головой, но не оборачивается. Вэй Ин сжимает флейту в пальцах чуть сильнее, крепко задумавшись, но не замедляя шага. Хворь этого Чжаня была странной. То приходила, то отступала. Делала его всё более слабым. Лань Ванцзи делился мыслью, что это может быть частью пророчества. Поворотный момент для избранного, классический и банальный — угроза гибели любимого, которая может заставить героя пойти на любой поступок. Немудрено, если другая сторона решит их шантажировать, использовав эту карту. В таком случае все преклонят головы. Не перед ними, а перед смертью. Захватят Чжаня, тогда Ван Ибо сделает всё, чтобы его спасти. Вэй Ину не нравится то, куда уводят его мысли. Всё это кажется самым очевидным раскладом. Хоть большинство божеств либо хранят нейтралитет, либо присоединились к ним, есть те, кто пошел на сторону Старейшин. Тай-Суй, например. Он знает об этом Ван Ибо достаточно, чтобы предложить такой план. Вэй Ину приходится затормозить, он успевает рывком потянуть Ибо на себя, когда перед ними проносится повозка: ретивый мул тащит на себе гору пыщущих жаром котелков с супом, вечернюю трапезу для всех, кто желает отведать отварные свиные ребрышки с корнем лотоса. Цзянши бежит за ней характерными скачками, рассыпается в тысяче извинений, но бег свой не замедляет. Вэй Ин не сдерживает смешка. Ибо довольно резко дергает плечом, стряхивая чужую ладонь, все ещё не оборачивается. Надоело. Вэй Ин не идет следом, зато говорит громко и четко: — Эй. А-Бо. Я уверен, что не давал тебе повода меня ненавидеть. Что не так? Ван Ибо останавливается в паре шагов и всё же оборачивается: — Для этого не всегда нужен повод. Вэй Ин вскидывает брови, сокращая расстояние между ними и чуть наклоняется к названному брату: — Неправда. Повод есть всегда. Ничто не возникает ниоткуда и не исчезает в никуда, Ван Ибо. Ты зол. Я чувствую твой гнев. Поверь, я всегда его учую, во мне его бывало слишком много. Выплесни его. Иначе он сожрёт тебя. Ван Ибо спокойно выдерживает темный взгляд Князя. Тот не замечает, как крутит флейту в пальцах, как делает всегда, в попытке скрыть нервозность. Ему не нравится то, что он видит в глазах Ибо сейчас. Это то, что может привести к краху их всех. До шатра, где лежит Чжань, остаётся совсем немного. Ван Ибо усилием воли подавляет в себе нечто, что вот-вот показало бы зубы. Он отводит взгляд, челюсть напряжена, Вэй Ин опускает взгляд на шею Ибо, наблюдая, как кадык ухает вниз, когда тот сглатывает вязкую слюну, прежде чем снова посмотреть на него. Ибо хрипит, не прочищая горло: — Я сожру тебя, если ты не поможешь Чжань-гэ. Я каждого сожру, если придётся. Пойдем. Больше Вэй Ин его не останавливает. Мысленно он решает, невзирая на степень хреновости состояния Сяо Чжаня, его и Ван Ибо нужно отослать подальше. Оставить охрану, возможно, упросить Хенга быть с ними, но никак не быть здесь. В человеке с душой, что стёрта из всех миров, заключена как и победа, так и поражение. И кто знает, куда именно накренится чаша весов? На другой стороне лагеря Лань Ванцзи окунул кисть в чернила. Карта перед ним застилала весь дубовый стол. Оставив каплю около обозначения подножья гор, бессмертный повел пальцами по воздуху, заставляя чернильное пятно сформироваться в силуэт очередного отряда. Лань Чжань все ещё сомневался в плане генерала, но наносил все тактически важные моменты на карту с точностью до каждой единицы силы. Весь фокус заключался в том, что Хань Фэй решил идти вразрез с основным правилом ведения боя — сосредоточению основных усилий в решающем месте. Лань Ванцзи добавил еще чернил и снова поманил их пальцам, заставляя разлиться кружевом линию обороны. План генерала включал в себя дробное, одновременное нападение со всех доступных сторон. А решающий удар… до сих пор был неизвестен. Оставалось надеяться, что план имел этот завершающий штрих хотя бы в голове Хань Фэя, и тот даст знак. Или же его секретное оружие сработает само? — Господин Лань… вы сказали известить, когда ваш муж выйдет из медитации. Он направился вглубь лагеря вместе с господином Ваном. Осёл осторожно поставил еще один бутылек чернил на стол. Те заканчивались довольно быстро, учитывая размах и любовь Лань Ванцзи к деталям. Он едва заметно кивнул, продолжая смотреть на то, как чернильные линии сплетаются в иероглифы, фигуры и легкие абрисы топографических обозначений. Появлялись цифры приблизительных расчетов полёта огненных ядер, которые в воздухе должны будут поджигать драконы. Пополнялись резервные линии обороны, алым цветом расцветали пункты помощи, куда должны будут оттягивать раненых. То, что солдаты бессмертны, не значит, что они не могут стать недееспособными. Нужно определенное время, чтобы восстановить оторванную руку, например. И в этот момент лучше быть не в плену, ведь именно в этом смысл. В простой арифметике. У кого больше пленных — те и победят. Редкого вида война, где счёт ведется сразу же, и именно он остаётся важным. Цель — не разгромить, цель — захват. — Господин Хань и господин Ли ещё не вернулись? Осёл ведёт ухом, отходя на шаг от стола, ведь бессмертный решил обойти его, всматриваясь в карту так, словно искал в ней что-то сверх того, что создал сам. — Закат близок, они должны прибыть с минуту на минуту. — Мгм. Лань Ванцзи останавливается, короткий взмах руки и теперь каждый отряд получил свой цвет. Бурый — вся мертвороожденная нечисть, будь то демоны усопших и убитых, или же пустоголовые куклы Вэй Ина. Изумрудный — духи лесов, фури, фэйи, и их змееподобные питомцы. Золотистый — все те, кто имеют крылья, начиная с драконов, заканчивая чанфу. Бессмертный полк же получил небесно-голубой оттенок. Огромное море тех, кто хотел наконец-то перестать скитаться, лелея в себе прошлые жизни, не желая более бессмысленно стачивать свой век, которому нет конца. Большинство из этих воинов — намного древнее самого Ванцзи и даже Хань Фэя. Все ещё не было ясным, что именно сподвигло их согласиться на это, ведь казалось, что те инертны ко всему и всем. Ветер пробирается в шатёр Лань Ванцзи вместе с пряным ароматом съестного — совсем рядом полевая кухня. Это ещё повезло. Тварей так много и все они предпочитают довольно специфические яства, но сейчас время ужина для большинства бессмертных, которые ещё не потеряли аппетит и ценили пищу. На этом настоял Ли Хенг, и идею поддержали бурно. В жизни бессмертных, на самом деле, не так уж много радостей. Лань Ванцзи берёт чернильницу и выливает её на пустующее место. Клякса расплывается безобразным пятном. Выждав пару секунд, Лань Ванцзи снова ведёт пальцами и вскоре вторую половину карты занимает войско противника. Ровные квадраты отрядов бессмертных, воздух под защитой фениксов. Четкий алгоритм и численное превосходство против… разноцветного фронта существ, которых объединяет лишь одна идея, и больше ничего. Но, кажется, этого должно быть достаточно? — Вы… действительно считаете, что… мы одержим победу, господин? Осёл уже жалеет, что спросил, но вопрос терзал его ещё с прошлой ночи. Размеренная жизнь в Диюе никогда не будет прежней после всех этих событий. Он не понимал, что ждёт их впереди, и даже не был уверен в том, что так нуждался в этих переменах. Осёл давно смирился с тем, кто он и какое место занимает в Аду. А теперь… Лань Ванцзи отрывает взгляд от карты и спокойно смотрит в морду Осла. Тот сначала хочет опустить взгляд, но что-то внутри него подсказывает этого не делать. Бессмертный спрашивает: — Как твоё имя? Осёл ожидал чего угодно, но не этого. Его пугает то, что имя (это же его имя!) приходит на ум только спустя минуту. Он забыл его? Правда, забыл?! — Юаньцзы, господин. Мое имя — Юаньцзы. Лань Ванцзи снова смотрит на карту. — Воины-победители, Юаньцзы, сперва побеждают и только потом вступают в битву. Те, кто терпят поражение, сначала вступают в битву, и только после этого пытаются победить. Генерал — воин-победитель. Значит и мы. Так что я не считаю, Юаньцзы. Я знаю. И теперь это знаешь и ты. По мере слов, чернила на карте замедлили свой ход. Самой последней на ней появилась фигурка Осла, который стоял по левую руку от Вэй Ина. Под ней уместился иероглиф имени «Юаньцзы». Осёл смотрит на него в желании произнести «спасибо», даже не до конца понимая, за что именно. Лань Ванцзи обводит карту долгим взглядом, едва заметно перебирает пальцами нить жемчуга на своем поясе. В мире, что должен был погибнуть, опускается солнце. Закат смазанный, словно те самые чернила добавили в серость тумана. Но многие из бессмертных, что собрались у костров, называют его одним из самых красивых в жизни. А в закатах бессмертные знают толк.