Я — Учиха Итачи

У меня давно не выдавалось времени побыть одной — выделить рядом с Какудзу хотя бы пару минут для рефлексии не представлялось возможности. Разве что в самом начале — тогда, когда мы еще не успели договориться о нашем сотрудничестве, составить контракт, предполагающий мое непосредственное участие и помощь в его делах, а взамен — дополнительный заработок. Нет, после окончательного согласования договора мне крайне редко удавалось выдохнуть, посидеть и поразмышлять — Какудзу использовал мои глаза на полную. Не то чтобы я жаловалась — получила ровно то, что хотела, но… ладно, я жаловалась. В конце концов, Учихи — вымирающий вид, можно и бережнее относиться. Так и вышло, что сейчас мы с бутылью впервые остались наедине, глядя друг на друга в прострации. Она заняла почетное место в углу моей комнаты — все такая же большая, темная и неповоротливая, едко напоминающая своим видом о нулях на моем счете. Самое то на сон грядущий — с футона открывался замечательный вид на спонтанную покупку, почти отправившую меня в финансовую яму. Несколько долгих минут я медитировала на ее темную поверхность и небрежно написанные иероглифы — бутыль отвечала холодным равнодушием, не торопясь исчезнуть или загореться синим пламенем, ну или порадовать меня чем-то другим, не менее прекрасным — избавившим от своего присутствия навсегда. Недовольно цокнув, я решаю воспользоваться саке по прямому назначению: напиться, возможно, отравиться так, чтобы навсегда запомнить эту глупость, и забыть. Подумаешь, много-много рё ушло на воздух… со всеми бывает, а? Нельзя прожить жизнь без глупых ошибок — если, конечно, жить ее, а не существовать. И моргаю, озадаченно уставившись на бутыль и осторожно дернув пробку повторно. Бутыль оставалась столь же непреклонной и невозмутимой, как и в первый раз, вызывая у меня еще большее замешательство. Пробка не поддавалась. Подергав еще пару раз — уже не стесняясь, со всей дури шиноби, — растерянно оглядываю комнату. И кровожадно ухмыляюсь, вспомнив, что я и есть шиноби. Вытаскиваю из подсумка кунай, перехватывая его удобнее и фиксируя между колен горловину бутыли. Что ж, если не хочет по-хорошему, сейчас мы будем выковыривать ее по частям… …Мои брови поднимаются, и я пораженно присвистываю, когда пробка остается в целости и сохранности — лезвие совсем за нее не цеплялось. Перевела задумчивый взгляд на кунай, проверяя остроту пальцем, — и раздраженно скривилась, когда на коже расцвел кровью тонкий порез. Ладно, это становится по-настоящему интересным: моя глупая трата только что стала не такой… глупой. Едва ли бутыль действительно являлась легендарным мечом, но что-то с ней определенно не так. В груди вспыхивают ярким огнем азарт и любопытство. Я успеваю поменять оружие, найти в ванной нечто похожее на крюк, попытавшись ввинтить его в пробку, использовать воду и даже пробую разбить горловину — или отпилить ее к чертям своим танто, но бутыль со стойкостью самурая игнорирует все попытки добраться до своего содержимого. Крутя в голове разные способы уже не вскрыть — уничтожить, тут явно требовалось нечто более мощное, на ней ведь ни царапины не появилось, — я принимаю душ и к ужину добираюсь до кухни. И замираю, уставившись на то место, где стоял мой зеленый гигант. Стоял. Сегодня что, день «удиви Учиху и заставь ее сомневаться в реальности»? Подавив недовольный вздох, я упираю требовательный взгляд в того, кто точно знает. Кукольник за это время будто и не сдвинулся с места, но определенно растерял хорошее настроение. Забавно, но это почти вернуло мое на прежний уровень — как говорится, сделал гадость… не важно кто сделал, настроение все равно поднимется. — Орочимару, — выдыхает на мой немой вопрос Сасори, не поворачивая головы и резко что-то зачеркивая. Интонация у него такая, что лучше не переспрашивать, и я киваю, прекрасно улавливая кипящее раздражение. Не то чтобы вопросы отпали — их стало еще больше. Впрочем, если дело касалось Орочимару… саннин точно был здесь не так давно, вдоволь потрепав нервы напарника — да так, что он до сих пор бесится. Усмехаюсь. У кого, у кого, а у Орочимару теперь точно настроение на высоте. Пожав плечами, принимаюсь за приготовление ужина в полном молчании, временами поглядывая на кукольника и дожидаясь, когда он успокоится достаточно для того, чтобы расспросить про Орочимару и не вывести его из себя сильнее. Сасори, правда, плевать хотел на мои надежды: потихоньку успокаивался, но совсем не горел желанием общаться, целиком погрузившись в работу. Прикинув, насколько сильно тот взбесится, если его сейчас отвлечь, я погрустнела и, равномерно раскидав на сковороде овощи, решила, что саннин и кактус никуда не денутся. Скорее, даже сами меня найдут — с Орочимару мы не виделись уже… долго. Прислонившись бедром к тумбе, я рассеянно обвожу глазами кухню и снова задумываюсь об упрямой бутыли с чертовой пробкой. Выдержит ли та удар, к примеру, молотком, раз уж отпилить горло не вышло? Или попытки вскрыть ее физическими методами заранее обречены?.. Запнувшись в очередной раз глазами о Сасори, предательски подвисаю на его руках — проступающие вены на оголенной, чуть тронутой загаром коже, крепкие запястья, быстрые и твердые движения карандаша, под которым оживает механизм. Из груди вырывается прерывистый вздох, и я вдруг осознаю, что задержала дыхание. Резко отвожу глаза, давая себе мысленный подзатыльник и в красках представляя реакцию и мысли кукольника, если бы тот меня поймал на залипании на себе любимом. Механически перемешиваю овощи, вновь их раскидываю… И что-то щелкает. Я поднимаю голову, упирая хищный взгляд в Сасори. Са-со-ри. Тот самый знаменитый кукольник. А что у нас является одним из значимых факторов при создании и работе с марионетками? Печати, конечно. Интересно, если подорвать бутыль взрыв-печатями?.. или попытаться ее затащить в подпространство печати?.. ее вообще получится спрятать в печать? От мыслей отвлекает шум и представшее зрелище: на пороге появляется потерянное кактусовое деревце — и художественно повязанный на горшке красный бант. Широкий такой бант. Которого утром не было. Мои брови поднимаются, и я застываю с лопаткой в руке, озадаченно наблюдая, как Орочимару вместе с зеленым чудищем пытаются протиснуться в проем, снова и снова проезжаясь ветками по косяку. Кажется, я даже слышала шипение и что-то на ругательном. Мотнув головой, вспоминаю про змеиную любовь к эффектам и представлениям… подавить тяжелый вздох удается с трудом, но я все же прикусываю язык, сдерживая комментарии. В конце концов, мне же и пытаются сделать приятно. С болезненным любопытством провожаю осыпающиеся колючки и пару мелких веток, но Орочимару — и как только дотащил? Он же совсем не маленький! — все-таки проходит на кухню, чуть пригнувшись и, кажется, даже немного пританцовывая. Переглянувшись с Сасори, мы одновременно делаем вид, что не виделись утром, ни о чем не говорили и совсем не обсуждали никакие кактусы, волшебным образом пропавшие с кухни, — разбираться с ущемленным змеиным эго никому не хочется. — Сюрприз! Кукольник, закатив глаза, демонстративно уткнулся в записи, возвращаясь к расчетам и чертежу — игнорируя и возникшее кактусовое дерево, и довольного Орочимару, появившегося следом за ним. Предатель, — почти с завистью вздыхаю, тоскливо осознавая, что разбираться с этим мне. Мой же подарок, да. И Орочимару… хотя справедливости ради Орочимару как раз таки общий. В большей степени все-таки, правда, Сасори. — Позволь тебе представить… — вкрадчиво начинает саннин, естественным жестом протягивая ко мне свои лапки. Я тут же изображаю изумление, послушно участвую в обнимашках — давно ведь все-таки не виделись, пялюсь — старательно восхищенно! — на деревце и киваю на речь ученого, притворяясь заинтересованной. К зеленым жителям я всегда оставалась равнодушна: они вскоре становились забытыми или погибшими, несмотря на множество попыток их завести, но — чужие растения и вложенный в них труд меня неизменно восхищали. Единственным выжившим на протяжении долгого времени оставался тот самый кактус, который я оплакивала в объятиях Орочимару, но есть подозрение, что даже он вскорости бы меня покинул. Постепенно заинтересованность — в отличие от восхищения — удерживать становится труднее, я беспокоилась об овощах и тонкой нотке горелого, грозящей вот-вот появиться, а саннин все не унимался, удерживая меня на месте и мечтательно повествуя о сложном выборе между пустынно-демоническим растением и специально выведенном — из его собственной пробирки. При мысли о том, что тот способен вывести, мне становится плохо, и я малодушно радуюсь, что ученый решил остановиться на одомашнивании ядовитого и колючего пустынника. Слушать его, правда, интересно, но липнущий к позвоночнику желудок не оставлял выбора, как и сидящий неподалеку кукольник. Он точно никогда не забудет, если при нем спалю еще одну сковородку, — я чувствовала косой взгляд на затылке и могу поклясться, Сасори уже придумал язвительные комментарии. Мысленно передергиваюсь. С большим трудом я выпутываюсь из загребущих рук, отступая к плите и торопливо перемешивая овощи снова, осторожно принюхиваясь и с облегчением выдыхая. Скашиваю взгляд на Орочимару, прикусывая щеку и пытаясь придумать, как того переключить. Понимание, что мне фактически вручили дерево, а не кактус размером с ладонь, за день прижилось и волновало не так сильно, как загадочная бутыль. Я, собственно, уже почти и забыла о той ночи и данном Орочимару обещании, а потому меня скорее впечатляло не деревце, а сдержанное слово и старания саннина — вот они вызывали в груди тепло и заставляли давить улыбку. Потому киваю я механически, пропуская слова мимо ушей, перебирая в голове все то, что может порадовать уже самого Орочимару, и досадуя, что ничего толкового на ум не шло — кроме как угостить того ужином. Рассеянно тыкаю лопаткой в слишком крупный кусочек моркови, подцепляя и закидывая тот себе в рот. Пережевываю, обжигая язык и чуть морщась, а затем задумчиво смотрю на сковородку: добавить еще соли или… нет, если делиться, то лучше не стоит — кухня здесь на редкость пресная и безвкусная. Если дело не касалось остроты, конечно. Это и становится моей ошибкой — отвлечься и игнорировать Орочимару; кажется, даже лютую неприязнь он переносил гораздо лучше, чем игнорирование. Орочимару замолчал, прервавшись на полуслове и оглядывая меня подозрительным взглядом — не упуская ничего, замечая все-все, практически сканируя. — Ты не удивлена, — наконец, резюмировал он, помрачнев. Наверняка в его голове моя реакция была более оживленной, эмоциональной, но, к сожалению, на подарки я всегда реагировала осторожно и недоверчиво, принимая их с большим трудом и неудобством. Дарить подарки мне всегда нравилось больше, чем принимать. — Конечно нет, — легко соглашаюсь — прямую ложь он чуял за милю, и бросаю на него извиняющийся взгляд, напоминая: — Ты же обещал мне кактус. И вдруг с досадой осознаю упущенное время: добавить ли уже отваренный рис к овощам, чтобы обжарить и его, или все же не стоит? Без интернета под рукой готовка становилась импровизацией на месте — я никогда не утруждалась запоминанием рецептов, так, лишь тех, что готовила часто и безмерно любила. Орочимару мое объяснение, конечно, не устроило. Помолчав немного, змеиный саннин подается вперед и мягко замечает: — Но мы не говорили о виде и сроках. — Мы… что? Я прикусываю язык, уставившись на него и медленно осознавая, что меня только что поймали. Облизываю пересохшие губы, пытаясь придумать что-то, что опровергнет его догадку, но в голове, как назло, резко пустеет. Против воли глаза панически метнулись к Сасори — в поисках той самой спасительной помощи, что вытащит меня со дна. Тот, однако, совсем не обращал на нас внимания. В отличие от его напарника. Орочимару с легкостью перехватывает мой взгляд и змеиным движением поворачивает голову, недобро прищурив глаза. Проигнорировать такое внимание Орочимару уже не так-то легко, и Сасори, прекрасно чувствующий на себе взгляд, не отрываясь от записей, советует: — Идите-ка вы оба к биджуу. Звучит это ласково — настолько, что я передергиваю плечами, мгновенно возвращая внимание готовке и делая крайне занятой вид, решая, что все выяснить мы можем и потом, а змеиный саннин раскрывает рот… — Не втягивай меня, Орочимару, — добавляет Сасори опасным, предупреждающим тоном — и что-то такое проскальзывает в его голосе, отчего ученый разом сдувается, сложив руки на груди, отвернувшись и уставившись на меня с несправедливо оскорбленным видом. Мне хочется заметить, что это не я драконила кукольника, да так, что он все еще бесится, но я не рискую это озвучить. Только пожимаю плечами — это же Сасори, в конце концов, комментировать и лезть в их отношения себе дороже — и все-таки высыпаю рис к овощам. Муха, покусавшая кукольника, каяться в грехах точно не станет — особенно если ею все-таки был Орочимару. Непроизвольно я кошусь на кактус и красный бант. На миг представив, как буду перетаскивать это зеленое чудовище на место, передергиваюсь. Перед глазами проносятся рассказы Сасори о кактусе и существах из Пустыни Демона — кажется, все живое там стремится уничтожить все остальное живое, а если не стремится, то лишь хорошо делает безобидный вид, чтобы подобраться ближе и все равно уничтожить. Кровожадные пустынники. То-то от них все выли на войне, а? То, что один из них сидит буквально в паре метров от меня, я успешно игнорирую. Вместо этого обвожу деревце сомневающимся взглядом и смотрю на целого и невредимого саннина — конечно, на него не действует какой-то там яд, ему своего с избытком хватает. Мысленно я сетую, что чем-чем, а природным ядом Учихи похвастаться никогда не могли; они вообще были простыми ребятами: катон, кунай в печень или гендзюцу в мозг — и никаких проблем. Специально поймав змеиный взгляд, я небрежно указываю лопаткой в сторону кактуса и себе за спину, на тот угол, где он стоял: — Будь добр, верни на место мой кактус. Орочимару давится вдохом, уставившись на меня с едва ли не большим возмущением, чем на напарника.

***

Конечно, он обиделся. То есть, нет, конечно, Орочимару не обижался, змеиный саннин — все-таки взрослый, умудренный шиноби, но… Орочимару дулся. Бросал недружелюбные, пропитанные раздражением взгляды на Сасори — и тот успешно игнорировал их, видимо стремясь отплатить той же монетой и выбесить побольше. Переводя взгляд на меня, Орочимару сжимал губы в тонкую линию и держал скрещенные руки на груди, никак не участвуя в диалоге и совсем не притронувшись к еде. Сам Сасори, удовлетворенный не то молчанием Орочимару, не то все же законченной работой, выдохнул и расслабился достаточно, чтобы вести застольную беседу. Я бы пошутила про вежливые разговоры о погоде, но, на самом деле, кукольник на некоторое время подвис, разглядывая кактус. А после, покосившись на напарника и явно задумав гадость, стал неторопливо рассказывать о том, что и как можно приготовить из этого кактуса. С неослабевающим интересом я делала мысленные пометки, но уже понимала, что едва ли ими воспользуюсь, — отравитель из меня выйдет паршивый. Точнее, трусливый — не покидала мысль, что однажды я забуду о нанесенном составе и испытаю на себе все прелести пустынных кактусов. От ярко представленных картин подташнивало так, что ужин остался нетронутым. Уныло покосившись на плиту, я с тоской думаю, что зря только продукты переводила и время тратила. С тем же успехом можно было обойтись и чаем — только найти очередную нычку Тоби и коварно ее стащить. Иногда я уточняла у Сасори детали, вмиг оживившись, когда речь пошла о галлюциногенах. Меня разобрало любопытство: что сильнее — мой шаринган или же растительный состав ядовитого чакрорастения? Сасори, удивленно вскинув брови, оживленно включился в дискуссию. Орочимару щурился все сильнее, многозначительно хмыкая и бросая попеременно взгляды то на меня, то на своего напарника — с демонстративным интересом и нехорошим блеском. — …и если смешать его сок… Да, саннин не обращал никакого внимания на попытки смягчить свое негодование и с удовольствием варился в нанесенной ему обиде, игнорируя приготовленный кофе и ужин. Первые сорок лет самые сложные в жизни мужчины, да? Могу уверить, после сорока эта присказка все еще актуальна. Задумчиво хмыкнув, я пытаюсь выяснить, сколько проживет человек, если держать его на подобном составе, и при какой дозе он точно выживет. Орочимару же рано или поздно отойдет — или отомстит, разом подобрев, а вот уломать кукольника на еще одну подобную лекцию… Незаметно к нашей компании присоединилась Конан: в один момент я просто замечаю ее рядом на стуле — с кружкой чая, уставшим лицом и задумчивым взглядом на зеленом монстре, и это не про Зецу, нет. Она будто уже прикидывала, сколько неприятностей несчастный, жестоко травмированный кактус может учинить и стоит ли того просить на выход. Я и сама поглядывала на него с той же задумчивостью — не хватало мне еще темной от случайно отравленных коллег, но утешалась выданной утром рецензией Сасори. В конце концов, едва ли найдутся дураки, стремящиеся погрызть или облапать кактус… вспомнив неадекватную реакцию Зецу, на растение я покосилась с куда большим сомнением. — А сам по себе он опасен? — все же спросила она в паузе, когда Сасори пришлось прерваться, чтобы повторно сделать себе чай. Глядела она так, что становилось понятно: в этот момент решалась судьба кактуса. — Если только решишь с ним пообниматься, — рассеянно ответил кукольник, шурша своими коробочками с травами. И, оглянувшись, добавил с легкой насмешкой: — Или, знаешь, пересчитать иголки. Откусить кусочек, если проголодаешься. Я как-то видел напитки с клубникой и кактусом — могу поинтересоваться рецептом, если хочешь. Конан бросила в него раздраженный взгляд — и вдруг кивнула, светло улыбнувшись: — Поинтересуйся. Буду поить ими тех, кто меня бесит… Итачи ведь не против? Судя по косому взгляду вишнево-карих глаз — это был животрепещущий вопрос всего вечера: заполучить согласие на эксперименты с зеленой живностью. Тем не менее давать согласие на эксперименты Сасори я не спешила. По крайней мере, без прямо заданного вопроса. Мало ли, может, мне что-то еще понадобится от кукольника — лучше оставить немного карт в рукаве, а лекция… что ж, никто ведь Сасори не заставлял? Это его добровольное решение и попытка меня подкупить. И потому же, подперев щеку кулаком, пожимаю плечами — кактус мне все-таки нравился. Да и Орочимару старался, искал его, выкапывал… представив, как тот возится с лопатой и с энтузиазмом его откапывает, с трудом подавила неуместное хихиканье. Бросив на Орочимару веселый взгляд, ответила: — Если Лидер не обвинит меня, что я опять подрываю его организацию… и если мне не придется прятать трупы — пожалуйста, угощай неугодных, сколько твоей душе угодно. Конан одарила меня таким нежным взглядом, что я вмиг ощутила себя ее самым любимым членом Акацуки. Немного подумав, поднимаюсь с места и пересыпаю оставшиеся овощи с рисом в тарелку, тут же подсовывая ее удивленной девушке. В конце концов, в этом засилье мужчин только мы с ней и были против них, а потому связи стоит налаживать, поддерживать и укреплять. Кто еще так друг друга поймет? Ужин незаметно перетек в ночные посиделки, сместившиеся в гостиную. Вероятно, мы бы умудрились посидеть там еще очень и очень долго — Орочимару даже немного подобрел и притащил саке, и я строила на него самые коварные планы. Я определенно заслужила напиться и расслабиться. Все-таки умудрилась выжить в напарничестве с Какудзу и даже выбила себе какую-никакую прибыль — это дорогого стоит, верно? И точно стоит отпраздновать! Орочимару разливал саке по четырем пиалам, я подхватила свою — и вот тут-то вдруг на мне скрестились задумчивые, сомневающиеся взгляды. Справедливости ради, сомневалась только Конан: Сасори смотрел с весельем и таким вниманием, будто ожидал, что я вот-вот закашляюсь и захлебнусь, а Орочимару явно припоминал некоторые события, когда уже видел меня пьяной. Я независимо фыркнула: — То есть убивать, нукенинствовать и состоять в преступной организации — так я взрослый и самостоятельный шиноби, а как выпить и расслабиться с коллегами — куда ты ручки тянешь, деточка? От необходимости доказывать свое право на выпивку стало как-то смешно — и это в компании отъявленных нукенинов S-ранга. Будто алкоголь — самое плохое, что может случиться в нашей жизни. Конан с некоторой заминкой отметила: — Твой возраст… — И мое звание, — фырчу я с иронией, перебивая. — Официально я могу пить уже три года как, поэтому выдыхай и расслабься. Вселенная, однако, не придерживалась той же точки зрения. Выпить больше одной пиалы не выходит: на пороге возникает напарник, окидывая наше сборище тяжелым, непроницаемым взглядом, прежде чем остановить ало-зеленые глаза на мне. Так и знала! Говорила же: ни минуты отдыха с Какудзу — точнее, без работы. Мы или работаем, или идем на работу, или сдаем ее. Отдых — это смена деятельности, да-да. С тоской посмотрев на саке и уже предвидя наше с ним расставание, я расстроенно вздыхаю и откидываюсь на спинку кресла, обреченно поглядев на напарника. Случилось ли что-то — я не спрашиваю, не задаю и других вопросов, просто жду, пока меня обрадуют. — Собирайся, — бросает Какудзу, не разочаровывая. К сожалению. И мысленно добавляет: — Деньги не ждут и сами себя не принесут. У нас дело. Я моргаю, с надеждой интересуясь: — Лидер что, передумал? И прикусываю язык, замечая любопытный взгляд змеиного саннина — и вопросительный, которым он обменивается с напарником. Сасори пожимает плечами, с тем же интересом прислушиваясь к нашему разговору. Какудзу, не меняясь в лице, роняет: — Мы будем в пределах Страны Дождя. «Цель на границе — пробудет там до утра», — добавляет он мысленно. — «Если поймаем живым, получим в три раза больше, чем мертвым». «Дай мне десять минут», — предупреждаю, и он исчезает в коридоре, как будто его и не было. Мгновение я думаю, разглядывая стол, а после быстро доливаю себе еще, опрокидывая в себя эту пиалу — и поднимаясь с кресла. — Надеюсь, в этот раз обойдется без ограбления игорных домов? — вмешивается Конан, лениво опираясь локтем на ручку кресла и подперев щеку кулаком. Орочимару выдавливает какой-то странный звук: не то задыхаясь, не то возмущаясь, и мысленно я издаю стон, чувствуя его взгляд на себе и старательно делая вид, что ничего такого в этом нет. Подумаешь, игорный дом… Сасори усмехается так, что я теряю надежду, еще не получив ее. Обреченно вздыхаю, понимая, что Орочимару точно обидится, такое — и ничего-то ему не сказали. Теперь ломать голову, чем задобрить змеиную обиду. — Как много ты знаешь? — уточняю я осторожно с невозмутимым лицом, совсем-совсем не косясь на Орочимару и Сасори — они слушали наш диалог с неослабевающим интересом. — А как ты думаешь, кто разбирался с жалобой от ограбленного вами дома? — спрашивает она в ответ, глядя на меня янтарными глазами. Я смущенно откашливаюсь, отводя глаза. — Никаких теперь игорных домов, да? — Никаких жалоб в организацию, — поправляет меня Конан с тем же выражением. И с нажимом уточняет: — Мы поняли друг друга? Я прекрасно улавливаю ее намек — не попадаться и не палить Акацуки, и согласно киваю, давя улыбку и спеша на выход. Ладно, Конан — отныне мой любимый нукенин в Акацуки. И, выходя из гостиной, закатываю глаза — до меня еще успевает донестись вкрадчивый голос Орочимару: — Ограбленный игорный дом, Конан?..