Даже дьявол читает молитвы

Достаточно часто мы ждём, что кто-то обязательно изменится ради нас. Станет завтракать по утрам, бросит курить, начнёт здороваться с прохожими и любить фиолетовый. Но зачастую забываем, насколько сложно поменять хоть что-нибудь в себе. Желание изменить — завуалированная формулировка подчинения, а насилие редко приводит к чему-то хорошему. Мы тратим очень много времени, а иногда и всю жизнь, в ожидании, что кто-то перестанет быть тем, кем, чёрт возьми, является. Осуждение — это, пожалуй, последнее, чем нужно наградить обманывающего себя и всех вокруг. Ему только можно искренне посочувствовать, ведь его мир настолько шаток, что любое несогласие с его истиной приведёт к полному краху душевного равновесия и всем вытекающим последствиям. Так произошло и с ангелом Фенцио, держащим за грудки собственного отпрыска. Пепельные волосы, грубые и отталкивающие черты лица, немного лишнего веса — и всё это адское месиво приперчено до безобразия морщинистым лицом. Возникало ощущение, что в радиусе пяти метров вяли даже самые стойкие цветы, не выдерживая гневных тирад названого ангела. С самых первых секунд знакомства с этим волком в овечьей шкуре стало ясно, что его «добродушное» отношение ко мне подкреплено чем-то личным, пока ещё не досягаемым моей персоной. На все эти размышления о вечном меня натолкнула случайная, неизвестная ангелам встреча. Стоя возле холодной стены за углом этого до безобразия душного помещения, выходящего за рамки небесного, ведь попросту здесь не может не быть кислорода, боюсь каждой частичкой своего глупого тела быть замеченной. Немного выглянув из своего мнимого укрытия, окидываю пространство уж слишком любопытным взглядом, ненароком подмечая, насколько ломано уложены пшеничные волосы Дино. Плечи ангела подаются к отцу не из-за стремления быть ближе, а исключительно для того, чтобы хоть как-то уберечь белоснежные крылья от «тесной» связи с камнем. — С какой стати ты задержался на целые сутки?! — Фенцио старался говорить максимально тихо, часто переходил на шёпот, видимо, понимая, что его безудержный гнев даже при сопротивлении был схож с криком побитой чайки. — Ты хотя бы представляешь, что будет, если об этом кто-нибудь узнает? В эту секунду чувство вины, которое искусно навязал мне Фенцио, даже не осознавая этого, почти уговорило меня ретироваться подальше от этой семейной драмы. Но интрига, обуявшая моё сознание, подавила с детства привитую тактичность и она, без должного сопротивления, сдала свои позиции. — Это тебя не касается, отец, — выплюнул со всей желчью, на которую был способен, завсегда спокойный и деликатный ангел; последнее вообще из его уст прозвучало как самое дикое оскорбление. И учитель взревел, совершенно позабыв о страхе быть услышанным. Он словно слетел с катушек, остервенело нанося удар за ударом своим грозным посохом по ранее безукоризненному лицу сына. Старые раны во мне испытывающе заныли и, не до конца давая отчёт своим действиям, фигурально раскрываю все карты, толком не поинтересовавшись даже их мастью, дотла сжигаю так называемый туз в рукаве, а в буквальном смысле, заворачиваю за угол моего временного пристанища и уверенно направляюсь к недоумевающим ангелам. — Что здесь происходит? — чересчур властно и непозволительно громко рявкаю, в очередной раз снося предупредительный знак «стоп», кричащий о том, что дальше дороги не последует. Оба презрительно смотрят, словно соревнуясь, чей взгляд навяжет больше комплексов жалкой непризнанной, но сколько бы Дино ни старался, ему никогда не победить мастера ангела Фенцио, ведь во всех трёх мирах не найти существа, ненавидящего меня больше, чем это белокрылое чудовище. А конкурентов более чем предостаточно, уж поверьте. Медленное осознание произошедшего заставляет поёжиться от прохладного дуновения, которое исходит от двух набожных созданий. Повинуясь исключительно чувствам, отложив на дальние полки разум, прикрываю тяжёлые веки в глупой попытке провалиться под землю или лучше в саму Преисподнюю, чтобы уж наверняка. Но, по всей видимости, нахожусь слишком далеко от спасения, пускай даже такого сомнительного. — Ты что себе позволяешь, Уокер?! — В очередной раз моя фамилия становится негласным оскорблением. Появляется такое ощущение, что скоро все кому не лень будут употреблять её в диалогах, дабы выразить степень неприязни к собеседнику. По всей видимости, вопрос был риторический, и в подтверждение моих догадок ангел набросился, грубо потянув меня за волосы. Вскрикнув от такого неожиданного выпада со стороны учителя, в бессилии повалилась на колени и содрала кожу до алых капелек крови. — Отец! — Разминая помятые крылья, Дино решительно двигался к нам, но отчего-то выглядело это рвение немного наигранно, настолько, что заставило усомниться в праведности ангела. Ну или дело в его ко мне отношении, которое до этого момента было, как мне казалось, нейтральным. Резким жестом руки Фенцио обрубил всё оставшееся желание у молодого ангела, и решив не идти против воли своего родителя, скрепя напряжённой челюстьюя, Дино остановился, опустив полный стыда взгляд в бездушный камень с незамысловатым рисунком. И в этот самый момент до меня дошло грустное понимание, что мы находимся в пустующей части школы, где только изредка пролетают заблудшие души, подобные моей. Теперь, словно в лихорадке, пытаюсь вспомнить то глупое наважденье, которое пришло ко мне в голову вместе с мыслью, что мне просто жизненно необходимо выполнить совершенно необязательную просьбу трёхкратно святой Мисселины и найти Геральда. Отчётливо чувствую подступающую тошноту, вызванную очередным случайным взглядом на Фенцио. — Кто это тут у нас? — голос бархатный, а вечно игривые нотки так и норовят коснуться слуха своим мягким звучанием. — Нечестивец, праведник и труп. Ости. Кажется, так Мими назвала эту демонессу, целиком обтянутую латексом и неизменным корсетом. Агатовые волосы струятся по пышной и заметно вздымающейся груди, изящная кисть плотно прилегает к податливой ткани, бережно охватившей бедро. Мне нравится, как она выглядит в откровенном наряде, к месту сказать — грешно, но так ли она хороша без утягивающих оков? На лице свойственная только ей ухмылка, чем-то схожая со взглядом моей земной кошки, убившей своего выводка. Крылья же подрагивают в такт неспокойным вздохам. Крупные щёки, пухлые алые губы с хорошо подобранным тоном и не к месту большой впадинкой. Три небольшие родинки возле виска, и, если приглядеться, можно увидеть заметную схожесть с треугольником. Признаюсь честно, без хищного оскала я нахожу её очень даже миловидной. — На мой взгляд, с этой падалью нужно жёстче, — в нетерпении она еле заметно притопнула ногой. Поправочка: находила милой до того, как она открыла свой грязный рот. Сейчас же буквально всё в ней вызывает отвращение. — Хватит! — от переполняющего меня гнева голос дрожит, становясь ещё более угрожающим, а кулак со всей мощи соприкасается с ледяной поверхностью камня. Терпение грозилось лопнуть ещё перед приходом Ости, но любопытство всеми силами сдерживало опасно прорывающиеся балки надвигающейся поломки плотины. И это свершилось — она прорвалась. Поднимаюсь, раздражённо откидываю надоедливые пряди, которые так грозятся попасть в рот, и всеми фибрами ощущаю надменное давление со стороны старого ангела, будто сверлящего моё шаткое сознание. Нет сил терпеть его полный ненависти взгляд, и, пронося в уме недавно минувшие события, замахиваюсь, оставляя хлёсткую пощёчину на морщинистом лице. Скорее больше от неожиданного, чем от сильного удара, Фенцио, отшатываясь, дёрнул голову по направлению моей руки, вероятно, превосходя самого себя в содержании такого количества гнева. Приготавливаясь к ответному выпаду, не сразу поняла, что волочусь за убегающей Ости. — Ну же, Уокер, бежим, — голос подрагивает, и смутно кажется, что она смеётся, но внимательно присмотревшись к напряжённому лицу, понимаю: демонесса так непривычно реагирует на стресс, и от этой противоречивой особенности начинаю глупо улыбаться, доводя её до ручки. Но несмотря на приподнятое настроение, я испытывала ознобный страх, въевшийся под кожу видимыми мурашками. Чувства смешались, создав до краёв наполненный ужасом коктейль. Там было всё: от насквозь проедающего изнеможенья до тоски по старой жизни — но отчётливее всего было жгучее ощущение неправильности, совершенно непонятно к чему относящейся. Бежим ещё пару пролётов, совершенно позабыв о пернатых товарищах, мирно шелестящих на наших спинах. Меня абсолютно не смущает собственная забывчивость, а вот такое явное пренебрежение со стороны прирождённой дьяволицы как минимум настораживает. Нетрудно догадаться, что ангел Фенцио не собирался преследовать нас у всех на глазах, но захвативший обеих детский азарт несостоявшейся погони начал отпускать только в шумном холле у самой лестницы и то только благодаря частым столкновениям с бессмертными. Остановились мы, конечно, не без помощи. И вновь он выглядел, как отрешённый кусок гранита. Чёрная рубашка была расстёгнута на пару верхних пуговиц, открывая обзор на влекущие татуировки. Рукава немного закатаны, притом так скомкано, словно говоря, что их хозяин не видит особого смысла в ношении этого тряпья. Чёрные брюки, как и полагалось, сидели идеально, дополняя такой траурный образ широкоплечего мужчины. Иссиня-чёрные волосы немного кудрявились, но при этом были великолепно уложены, за исключением пары непослушных прядок, лежавших на напряжённом лбу. Любая пылинка, попадающая на дьявольский стан, сгорала адским пламенем, потому что других разумных ответов на такой безукоризненный вид у меня нет. В голове, как у любой уважающей себя девушки, полный кавардак. Моё отношение к нему делится на голос разума и сердца — ну как сердца, скорее чего-то менее романтичного, но более физически ощутимого. Винить себя за это было бы очень глупо. Просто-напросто невозможно обойти дьявольское обаяние стороной — на то он и дьявол, чтобы искушать. Но чёрта с два я когда-нибудь покажу свою физическую заинтересованность в нём, больше не посмею, и он не посмеет обидеть меня, даю слово. Заведомо лживое слово. Смотрит своим потухшим взглядом, в котором явственно читалось полнейшее безразличие, красноречиво говоря, что извиняться он не намерен. Пронзительно глядя в эти алые омуты, не нахожу даже маломальского сожаления или хотя бы осознания своей вины, не нахожу абсолютно ничего, за исключением видимой неприязни. Тем не менее искренне благодарна, что он не сломал мне средний палец из-за событий прошедшей ночи. «Трахнул бы только твой труп, и то с целью жестоко надругаться, а не для удовольствия», — проносится в голове с пронзительным скрежетом. Именно эти слова хочет услышать каждая девушка, за малым не раздвинувшая ноги перед первым встречным в грёбаном лесу. Также незаинтересованно перевёл взгляд на громко дышавшую Ости, всё время пытающуюся сказать что-то нечленораздельное. Выглядела она помятой и заметно уставшей, в то время как я лишь несколько раз грузно выдохнула. Вероятно, поняв, что от запыхавшейся демонессы объяснения он получит нескоро, недобро сверкнув глазами, дал понять, что терпение на исходе и мне явно стоит сотрудничать. — Кто? — голос был грубый и ровный, с привычными нотками стали. Несмотря на неоднозначный вопрос, было предельно понятно, о ком он спрашивает. — Фенцио, — уверенно и с неким вызовом отчеканила я, пронзительно смотря на Люцифера своим заметно обиженным взглядом. На долю секунды в голове с молниеносной скоростью пронеслась мысль, что могла неверно истолковать его посыл, но заметив, как он приблизился к моим глазам и протянул руку, чтобы коснуться подбородка, поняла его намеренье залезть ко мне в воспоминания за точным местонахождением виновника. Злость и задетое самолюбие не бросили глупые попытки сопротивления, а разум достаточно скоро понял, что к доброкачественному исходу это точно не приведёт. И в очередной раз был полностью прав в своих предсказаниях, ведь грубая рука брюнета обвила мою тонкую, по сравнению с его рукой, шею. Из едва ли не нежного по меркам демона прикосновения стало ясно о нежелании причинять боль, он хотел лишь припугнуть и добиться ответа без излишне драматичных истерик. Его действия немного угомонили мой пыл, но для поддержания показного гнева ухватилась за пару его пальцев, отчего-то представляя, что оттопырить их не составит особого труда. Коснувшись напряжённых фаланг, почувствовала одурманивающее тепло, абсолютно несопоставимое с явным подражанием камню. Смотрел более осознанно, даже с неким любопытством, в его взгляде проскальзывали нотки неприязни, но не уверена, что они хоть когда-то покидали его. Почти сразу заметила резкую перемену в его настроении — хватка на моей шее усилилась, а кровавые омуты выражали такую привычную смесь эмоций. На мгновение мне даже показалось, что услышала отчётливый звук поломки в его голове, но, вероятно, это всего лишь от нехватки такого нужного кислорода. — Не смей противиться мне, Уокер, — приблизившись к моему уху, бархатно и едко прошептал он. На сто процентов уверена, что его костяшки побелели, а нежная кожа на моей шее, в лучшем случае, покраснела. Всем своим естеством хотелось показать, насколько его слова мне безразличны и не от большого ума решила противиться вслух. — Да пошёл ты, — подавляя стон от удушья, при этом кривя лицо в вымученной улыбке, насмешливо бросаю прямо в губы дьявола. Желанный эффект получен, Люцифер прибывает в полном недоумении от моей выходки, на долю секунды он даже приоткрыл рот. Взгляд демона был ненавидящий, безразличный, пустой и даже вожделенный, но растерянный. Боюсь, что таким его не видел даже собственный отец. Совершённое им надо мной насилие за всё времяпрепровождение в Небесной школе более чем окупало несколько секунд детского удивления на завсегда непроницательном лице грубого во всех пониманиях мужчины. Слишком быстро взял себя в руки, не дав до конца насладиться моментом, но, что бы он ни сделал, его растерянное лицо будет возникать у меня перед глазами, выступая неким щитом от гневных и жестоких слов брюнета. — Следи за своим языком, непризнанная, — медленно ослабил давление на шее и поднял мою безвольно висящую руку, зафиксировав прямо перед моим лицом, затем нежно коснулся среднего пальца. Одно резкое движение рукой и вся моя стойкость потерпела фиаско. — Ты же знаешь, что не имеешь абсолютно никого права со мной говорить. Кажется, и вправду искренне улыбнулся, отходя на несколько шагов, при этом не отрывая пронзительного взгляда. Встал на расстоянии трёх метров от меня, преисполненный напускной радостью. С моих уст слетел только шумный выдох пред жутким звуком ломающейся кости. Все силы были направлены на поддержание вселенской стойкости и выстраивание мнимой крепости на слизистой глаз, но она тут же сдалась без боя. Слёзы обжигали румяные щёки, пока я умоляла себя не взреветь. Единственная надежда была на скорую капитуляцию демона, но он и не собирался сдвигаться с места, видимо, до появления жалобных всхлипов. Скорее собственной кровью захлебнусь, чем покажу слабость перед тем, кто только этого и ждёт. Намерена победить в этом сражении ненависти и, недолго вынашивая беспроигрышный план по выведению дьявола из себя, приступаю к его воплощению. Улыбнувшись самой лицемерной из своего арсенала улыбкой, вытягиваю здоровую руку, показывая чёртов средний палец. Невольно представляю эту картину: заплаканная девушка с потёкшей тушью, безвольно висящей рукой и опухшим средним пальцем показывает другой средний палец мужчине, который сломал предыдущий. До конца не понимаю, что его так рассмешило, но ставлю душу на то, что он проговорил произошедшее про себя в точности, как я. Всё также смеясь, наигранно пародирует мои действия, заставляя образовываться вокруг нас толпы зевак. Честно признаться, понимаю до этого снующих повсюду существ — не каждый день сыну Сатаны показывает средний палец жалкая непризнанная, а он, жутко смеясь, отвечает той же монетой. Перестал смеяться и пронзительно посмотрел прямо в излишне увлажнённые глаза, хмыкнув каким-то своим мыслям, в прямом, мать его, смысле загорелся алым пламенем и исчез. После оставленных им языков адского огня не остаётся даже обугленной горстки пепла. Грудная клетка содрогается под новой порцией неимоверно жестоких толчков, а здоровая рука судорожно приникает к еле державшимся устам. Оборачиваюсь на стоявшую чуть позади меня Ости, задавая удушливый немой вопрос своим не принимающим отказа взглядом. — Ты больная, Уокер, — бросила своё нехитрое умозаключение поспешно приближавшаяся брюнетка. — Спешу тебя огорчить — это давно не новость.

⊹──⊱✠⊰──⊹

Пролетающие мимо меня тени даже не поднимают свои непримечательные лица, вероятно, остерегаясь моей достаточно опасной спутницы. Не так давно в точности как и все не горела особым желанием оставаться наедине с дьяволицей, но её сопровождение до небесного госпиталя было очень даже сносным. Конечно, она отстегнула пару тройку оскорблений вместе с едкими замечаниями, но в общем и целом была паинькой. Палец даже после спорного лекарства этой ангельской девки не собирался прекращать медленно, но верно выводить меня из себя невыносимо ноющей болью, по истине щедро подаренной демоном. Для полноты картины на среднем пальце левой руки красуется единственный во всей поднебесной гипс, буквально кричащий о том, какая младшая Уокер дура. И он, чёрт возьми, прав. Первые пару минут пребывания в том злосчастном холле недоумевала от запоздалого осознания отсутствия уже такой правильной регенерации. Но, как сообщила улыбающаяся Ости, всё в точности так, как и должно быть. Прохладные потоки уже такого родного небесного воздуха заставляют провалиться в бессознательное состояние мой уставший рассудок, но, как показывает жизненный опыт, ничто не вечно, за исключением душевной боли, ведь она даже после добротной вечности остаётся в первоначальном размере. — Гонимый адским пламенем, совсем не вредящим его естеству, исполненный грозной думой и обречённый на вечность скитаний, уходит в сладкую негу чужих наказаний, давно надоевших ему, — тихо, почти себе под нос проговаривает брюнетка, словно боясь, что её услышат те, кому не следовало бы. — И да сочтётся за влияние гордыни сего наглеца, и примкнёт он к числу изгнанников божьих. Повисла удушливая тишина, прерываемая только частым цоканьем наших каблуков. Мысли вели незатейливые нити из моих извилин, лишая способности размышлять разумно. Окинула быстрым и пустым взглядом грозные стены до безобразия узкого коридора, затем обвила по велению глупой привычки оголённые плечи. — Это про Сатану? — невольно перенимая неуверенность брюнетки, смотря пред собой, еле слышно шепчу, становясь похожей на глупого ребёнка, боящегося громких имён. — Нет, Люцифер — отождествление гордыни, а не Самаэль, — в её голосе чувствовалась горечь, словно эти слова были не до конца приняты за данность. — Но это ведь Сатану изгнали в Ад, соответственно, он изгнанник, а не рождённый в Преисподней Люцифер, разве не так? — останавливаюсь и задерживаю за бледную кисть рядом шедшую дьяволицу. Не выражающим явных признаков участливости взглядом Ости смотрит сквозь меня, затем косясь в открытый возле нас неизвестный мне кабинет. Без привычной едкой ухмылки на лице равнодушно цепляется отчего-то оледеневшими руками за мои нагие плечи, грубо заталкивая в кровожадный проход. Пройдя спиной несколько маломальских шажков, срываюсь вниз по крутым ступеням, ведущим в просторную и противоречиво тёмную цветовой гамме небес аудиторию. Приземляюсь на мягкие серые крылья, но присутствие этой периной подушки под моим относительно живым телом только ужесточило падение. — Упс, я такая неуклюжая, — наигранно сводит руки в умоляющем жесте и хмурит лоб, вызывая мимические морщинки. — Прости. Хотелось ответить что-то едкое или даже броситься с кулаками, но по непонятной даже мне причине было абсолютно всё равно на происходящее вокруг и лишь небольшая доля интереса, которую всё-таки смогла вызвать Ости, приковала мои еле ощутимые ноги к устрашающему чёрному мрамору с редкой проседью молочных полосок. Спускается по крутым ступеням словно жаждущая крови пантера с тонкой и покладистой шерстью, поблёскивающей на ослепляющем солнце. — Ты права, он рождён в Преисподней, — останавливается на последней платформе, устремляя свой обречённый и пропитанный гневом взгляд в неповинный пол. — Но, если хорошенько поразмышлять, мать Люцифера была ангелом, отец, как всем известно, в прошлом тоже из набожных, и кем, как тебе кажется, является отпрыск, состоящий из их плоти и крови, Вики? Все слова брюнетки отзываются в неумолимо бьющемся сердце, разнося на осколки ошибочно выстроенные предположения о существе Люцифера. Демонесса осматривает помещение недобрым, как мне показалось, взглядом, слишком часто при этом поправляя идеально уложенные пряди. — Ангелом, — не до конца веря в свои слова, на выдохе, полушёпотом, произношу. — Верно, но из ангельского в нём только внешность, пожалуй, — виляя пышными бёдрами, направилась ко мне, сексуально закусывая при этом палец. Остановилась напротив, ещё немного и мы соприкасались бы своими напряжёнными лбами. Враждебная атмосфера повисла в воздухе, сообщая о надвигающейся угрозе. — Большинство демонов хороши собой, — смотря прямо в глаза и уверенно оспаривая её такие верные слова, невольно становлюсь заложницей эмоций и глупых устоев обиженной жертвы, самостоятельно ослепляющей себя. — Это только иллюзия, оболочка, верхний слой — называй как хочешь, но за этим скрываются страшные морды, схожие со своей природой, подобные стремящемуся выйти естеству, — при перечислении неохотно загибала длинные пальцы, за малым не задевши меня. — Верховный архидемон Вельзевул, один из стражников семи смертных грехов — чревоугодие, если конкретней. Имеет вместо головы уродливую свиную морду, на которую не то что противно смотреть, а лишь знать о существовании такой падали тошнотворно, — говорит так ожесточённо и грубо, что даже вылетает, вероятно, ядовитая слюна. Расторопно подлетает к учительскому столу и достаёт несколько древних тубусов. Выуживает старинный пергамент, представляя моему вниманию свиное рыло с ядовито-зелёными глазами. — Что значит «стражник»? — расправляю несуществующие складки на ткани своей чёрной плиссированной мини-юбки. — Все существующие демоны делятся на грехи, преобладающие в них, но зачастую это передаётся по единокровному наследованию, конечно если ты не жалкий непризнанный. Те примыкают к какой-то из каст, исходя из грешных утех земной жизни, к чему людишки были склонны рождёнными демонами чаще всего, — берёт в руки массивную книгу, усердно делая вид, что читает. Переваривая информацию, не сразу замечаю повисшую тишину. По наитию понимаю, что она напряжена или даже враждебно настроена, но мне никак нельзя упустить представившуюся возможность познать адский мир. Любопытство меня погубит. Уверенно собралась прервать надоевшую мне тишину, но дьяволица, растолковав моё молчание, как отсутствие интереса, расторопно стала подогревать и без того раскалённый энтузиазм. — Люцифер — гордыня, Сатана — гнев, Мамона — алчность, Асмодей — похоть, Вельзевул — чревоугодие, Левиафан — зависть, Бельфегор — лень. Семь грехов — семь стражников — семь каст и семь падших ангелов, — проговорила едва ли не на одном дыхании, словно это признание в любви или предсмертная молитва. — Именно они, за исключением ещё не родившегося к тому времени Люцифера, подняли великий небесный бунт во главе с Самаэлем. Прижала здоровую руку к выпустившим напряжённый выдох устам в попытке хоть как-то подавить своё недоумение. — Из-за чего Люцифер в рядах падших ангелов? — чувствую, как подступающий комок в горле сопровождается влажной слизистой. Какое-то время Ости молча изучала меня с ног до головы и перед тем, как заговорить, несколько раз раздражённо цокнула своим собственным мыслям. — История очень занимательная и, я бы даже сказала, эксклюзивная, ведь эту информацию не принято разглашать, — безучастно рассматривает матово-чёрные ногти, явно провоцируя на гневные эмоции, но идти на поводу у этой стервы — последнее, что входило в мои планы на вечер. Брюнетка не сдаётся, молчит как немая, очевидно ожидает валяний по полу и мольбы об услуге, расцениваемой едва ли не в вечное рабство. — Не была бы ты так любезна поделиться этой информацией? — излишне наигранно и ядовито процеживаю я. — Ну если ты так просишь, то конечно, — отбрасывает все отвлекающие факторы и спускается с поверхности учительского стола. Мгновенно становится слишком серьёзной, что заставляет укрепиться мысли о важности происходящего. — По сути, Люцифер абсолютный ангел, но его дьявольское существо и старания Сатаны сделали из него самого высшего демона. Когда перечисляла стражников, неслучайно назвала гордыню перед гневом, потому что фактически гордыня выше по рангу. — И с какой радости он не захватил трон не такого уж всемогущего папочки? — театрально вскидываю руки, призывая осмотреться. — В жизнь не поверю, что Люцифер об этом не грезит. — Имей уважение дослушать, а потом лепечи, птичка певчая, сколько влезет, если, конечно, клювик не потеряешь. — Продолжай, Ости, — переняв её грозный настрой, серьёзно произношу. — Как раньше было сказано, демоны наследуют отношение к разделу, но до появления Люцифера не было такого смертного греха, как гордыня, — брюнетка увлечённо рассказывает, будто всё это вызывает не один табун мурашек на её возбуждённом теле. Тёмные стены давят на подавленное состояние моего рассудка, словно белая комната, применяемая для пыток. — Принц Ада единственный из демонов, кого пожелал лично видеть сам Шепфа в соображениях принять на свою сторону как ни в чём не повинное ангельское дитя. Но он чертовски ошибался, называя Люцифера невинным, — делает долгую паузу перед тем, как продолжить повествование. — Гордыня перевесила здравый смысл, и, ещё будучи юным демоном, он отказался от аудиенции под предлогом будущей встречи, которую он великодушно обеспечит свержением Создателя. От таких слов следующего правителя Ада содрогнулась не только вся Преисподняя, но и все три мира пошатнулись под влиянием кощунственного греха юного Светоносца. Тарабанит ногтями по дубовой поверхности стола, сбивая с хода её абсурдных мыслей. — Кем была или есть мать Люцифера? — делаю несмелый шаг в сторону ухмылявшейся дьяволицы. Ей определённо нравится власть, которую она имеет надо мной благодаря своим знаниям. — Никто о ней ничего не знает, — отмахивалась, как от назойливой мухи. — Рождённый ангел, очернившийся под влиянием похоти — ничего сверхординарного. Правда, похоть предстала в коварном виде любви, но проступок библейских писаний не оправдывает. Меня смущало такое явное незнание подробностей вечности одной из главных фигур Преисподней, но своей заинтересованности выдавать не намерена. — Ты говорила про животных, характеризующих грехи, в лице кого предстаёт гордыня? — голос немного выдавал интерес, но очевидно, что одно моё нахождение здесь — веское тому подтверждение, и Ости это прекрасно знает. — Павлин, — ехидно сверкнула глазами, поспешно убирая с моего лица улыбку последующим добавлением: — Все, кроме хранителя. В этом случае он отпрыск когда-то сильнейших ангелов. У него нет истинной оболочки, ведь он до безобразия чист в своём происхождении. Слова эти полностью не подходили под образ грубого мужчины, когда-то воспетого как безупречный добродетель. Только при одном взгляде на него хочется пасть на колени и это далёко не от безумного желания сделать минет. — Сатана разве не чистокровный ангел? — Уже нет, он стал дьяволом после своего грехопадения, а всеми любимый Светоносец был зачат прямо перед судьбоносным восстанием. Собственно, это была одна из веских причин предательства. Он побоялся, что его ненаглядную обвинят в похоти и убьют вместе с неродившимся чадом, — все её слова казались полным абсурдом, но при этом складывалось отчётливое ощущение, что ничего правдивее мне не доводилось слышать. — Так что он единственный из истинных ангелов в Преисподней. За недолгое нахождение здесь до меня дошла незатейливая истина, гласящая, что в этом месте возможно всё, и, проявляя свои чувства, эмоции, ты только покажешь своё земное происхождение, за которое тебя непременно нагнут. — Они зачали чистейшее существо, ныне зовущееся Ангелом смерти, — подходит на расстояние вытянутой руки и только губами шепчет: — Люцифер и есть порок. Ласково касается выбившейся прядки светло-русых волос, непозволительно нежно заправляя податливый локон за моё покрасневшее от нахлынувшего смущения ушко. — Все войны происходят из-за женщин, Вики, — наклоняется к оголённой её стараниями раковине и тепло шепчет, касаясь губами сконфуженной плоти: — Когда-нибудь и Люцифер развяжет свою, только вот кто станет её причиной... От нежных касаний становится дурно и отчего-то даже неприятно, напуганно отстраняюсь от ехидно ухмыляющейся брюнетки и, отказываясь принимать всерьёз ранее сказанное демонессой, отхожу на пару уверенных шагов. — И к какому смертному греху относишься ты? — в голосе проскальзывают стальные нотки, но Ости не тушуется под неверующим взглядом. — Зависть, — её фиолетовые зрачки в восхищении вспыхнули, а на лице поселилась угрожающая улыбка. — Познакомимся? — с этими словами она меняет свой сучий облик и предстаёт передо мной в образе уродливой гиены, выглядящей намного свирепее своих земных подражателей. Пячусь назад, чувствуя, как не имеющий ограничений страх заполняет все частички моего бледного, как чистый лист, тела. — Ости, ты чего? — голос дрожит, как голодный котёнок под проливным дождём, а наступающая гиена размером больше, чем карликовая пони, злобно скалится, показывая ряд гниющих зубов. — Зависть не самый благородный из грехов, — животное издаёт гортанные звуки, которые полностью складываются в слова только в моей собственной голове. — Но он полностью характеризует мою сущность, — она бросается на меня, брызгая слюной и сверкая фиолетовыми глазницами. Всё, что успевает предпринять моё воспалённое сознание — так это схватить первый попавшийся под руку предмет, оказавшийся энциклопедией по теории зависти. Как драматично. Тяжёлой книги, которую едва ли можно поднять, хватает на непозволительно малый промежуток времени, и, когда последние ошмётки разлетаются под напором сильных челюстей, всё внимание зверюги переключается на моих пернатых товарищей, которые за этот невыносимо долгий день уже, как мне кажется, достаточно настрадались. Вгрызается в правое крыло до тех пор, пока что-то тяжёлое не заставляет упасть эту огромную тушу живого мяса на моё, в сравнении с этим монстром, хрупкое тело. Затем слышатся напряжённые стоны находящегося по ту сторону темнокрылого демона, упорно старающегося скинуть с меня отключившуюся Ости. И, когда все намерения незнакомца сбываются, неровно дыша, поднимаюсь с промерзшего до основания пола, осторожно придерживаясь за очевидно сломанные рёбра. От лопаток ядовито-жёлтые крылья переходят к чёрным пятнам на окончаниях, а небольшого размера рожки величественно красуются на верхушке, прекрасно дополняя общий вид пернатых. Каштановые волосы с преобладающим красным оттенком аккуратно уложены, а гладко выбритое лицо замирает в доброжелательной ухмылке. Ядовито-жёлтые глаза, подобные оперению своего хозяина, заметно блеснули, окидывая меня заинтересованным во всех ипостасях взглядом. На нём была свободного покроя белая рубашка и чёрные брюки. Как глубокомысленно. — Вики Уокер, — сконфуженная его напором, протягиваю здоровую руку в попытке быть приветливой. Остановился на моих глазах, долго вглядываясь в лицо. Затем, словно опомнившись, изящно приблизил мою протянутую руку к лицу, оставляя еле ощутимый поцелуй. — Фабианус, но для таких прекрасных леди просто Фабиан.