Даже дьявол читает молитвы

Надоедливые лучи небесного солнца пробиваются через недостаточно сомкнутые укрытия из светло-бежевого габардина, безвольно висящего на золочёном карнизе. Слегка одёрнутая ткань весело кричит о начале нового судьбоносного дня, который учтиво предполагает адскую кучу неизбежных проблем. Словами не передать счастья, переполняющего меня этим «чудесным» утром, ведь нет ничего прекраснее заспанного, такого полюбившегося мата остервенелой Мими. — Чтобы это грёбаное солнце извращённо отодрал Ангел Фенцио, — голос хриплый, с заметными нотками гнева, так непривычно воспроизводимый из уст миловидной демонессы. — Смотри, как бы тебя не отодрал этот ангельский инкуб за очередное «непозволительное» опоздание, — нервно отворачиваюсь от безжалостно прожигающих мою кожу лучей, говоря так же хрипло и неразборчиво, как лежавшая на своей кровати дьяволица, пародирующая «непозволительное» в манере кровожадного учителя. — Сегодня воскресенье, а значит, все белокрылые на молитве в храме вознесения, — ровно приподнимается с мягким щитом в виде плотного одеяла, накрывающего её с головой, подобно воскресшему мертвецу. — Уткнули свои морщинистые лбы в белоснежнейший пол, беспрерывно мямля благодарности Создателю, который их даже не слушает. Ослепшие глупцы, — последнее утверждение проговаривает, смотря мне прямо в глаза, словно ища отклик на собственную истину. И она находит её, несказанно радуясь своему адскому чутью. — «Не сотвори себе кумира», — одними губами на выдохе еле слышно произношу, пребывая в сидячем положении на краю кровати. Темы выбора будущей стороны для непризнанных строго под запретом, никому из представителей бессмертных нельзя даже заикаться о перспективах своей, но младшая Уокер, дочь своей знаменитой мамы, — негласное исключение, правда, только для светлых. Слукавлю, если скажу, что не думала о предстоящем выборе, ведь это так же неизбежно, как наступление нового дня, но обязательство отрубить себе одну из рук несильно радует и даже приводит в явное замешательство. Ангелы. Они более бесчувственные, нежели демоны, знают свои обязанности и готовы пренебречь собственным счастьем ради священного равновесия. Они словно безымянные воины без права на слабости, которыми движет лишь холодный расчёт и чувство долга. Но естественно, не все белокрылые соглашаются с оледенением некогда живого сердца и всячески сопротивляются беспрекословному року судьбы, ставя этим под сомнения свою незапятнанную когда-то веру. Демоны. Здесь же всё в точности да наоборот — желание идти на поводу у искренних чувств стоит в таблице личных приоритетов куда выше, чем, например, жизнь какого-нибудь смертного. Жаль, что чаще всего их искренние чувства ограничиваются небывалой ненавистью ко всему способному двигаться и хоть чем-то умудрившемуся насолить, достаточно даже факта собственного существования, чтобы попасть в контингент возможной жертвы. Непозволительно редки случаи поистине благородных поступков адских сторонников, но даже при условии редкости возможность такого несвойственного поведения встречается. Мими нерасторопно движется к моей кровати, невесомо поправляя шёлковую сорочку ядовито-малинового оттенка, смиренно висящую на её стройном теле. Смотрит так робко и по-родному ласково, терпеливо, как бы говоря своим взглядом «понимаю, что обе стороны одинаково хороши, но моя несомненно лучше». Деликатно садится, поворачиваясь вполоборота, успокаивающе придерживая за обе руки. Её касания сопровождаются окутывающим теплом и мягкой нежностью кожного покрова. — Я приму любое из твоих решений и буду несказанно рада твоему счастью, Дорогуша, — говорила тихо и не спеша, вероятно, сама не до конца веря в праведность сказанных слов. — Но мне будет очень горько наблюдать тебя среди этих полоумных глупцов, не смыслящих ничего в удовольствиях, — аккуратно проводит по светло-русым волосам, слегка растрёпанным после беспокойного сна, и медленно прижимается своим лбом к моему, совершая некое таинство порочных душ. — Мне страшно; кажется, я совершенно не готова к серьёзным решениям, — одинокая слеза бесшумно скатывается по румяной щеке, оставляя после себя влажную дорожку солёного привкуса, нагло осевшую на пухлую и немного подрагивающую губу. — Что если моё решение приведёт к полному провалу и все эти последствия придётся разгребать ещё добрую половину вечности? — Значит, мы будем делать это вместе, — настырно приподнимает мой опущенный подбородок и уверенно заглядывает в глаза, совершенно не беспокоясь о заметной увлажнённости своих. — Бок о бок и плевать, что, возможно, будем по разные стороны баррикад. Ты — моя подруга Вики Уокер, и всё равно на твои хреновы ангельские корни, от которых уже заметно подташнивает. Меня терзает предчувствие твоей пока неясной значимости в этом мире, а, между прочим, это один из моих неокрепших талантов, — гордо улыбается, как бы презентуя себя и свои способности во всей красе, заставляя залиться смехом со слезами благодарности, возникшей внутри меня к уже такой родной демонессе. В моей голове так прочно засела мысль о неблагоприятном исходе событий такого близкого будущего, что оно медленно, но верно переросло в настоящее предчувствие, которое несомненно нагоняет незаслуженный пафос на происходящее. Ведь, если разобраться, с выбором стороны сталкиваются все непризнанные, так или иначе осведомлённые о всей тяжести предстоящего решения. Нам в отличие от рождённых бессмертных предоставляется выбор, который станет спасением или проклятьем. Выбор — которую из таких важных конечностей придётся отсечь. — И чем же занимаются демоны в священный день ангелов? — отстраняюсь, нежно проводя кистью по шелковистым волосам брюнетки с практически детскими чертами лица, которые в совокупности с бледным оттенком кожи делают из неё настоящую фарфоровую куклу. — Плетут радужные фенечки? — после искренней улыбки следует хитрая ухмылка, тяжело сопоставимая с таким невинным лицом. — Правят смеееертными, — с ликующим свистом ангельски растягивает слова, стремительно слетая с кровати. Направляясь к сводам высокого потолка, делает тактичные пируэты с такой небесной лёгкостью, о которой мне доступно только мечтать. — Отымеем этот день, сучка? — ещё небольшая порция новых выкриков и успешное приземление на завидующий возможностям дьяволицы пол. — Несомненно, — обе резко вскрикиваем из-за такого внезапного и бесшумного появления учителя. Выстраиваемся в некое подобие скромной линейки, виновато склонив головы на грозное постукивание ноги Геральда о всё тот же пол. Глаза демона, как обычно, непроницательны, а полы печально-чёрного балахона свисают гораздо свирепее, нежели обычно. — Геральд, я, мы... — испуганно лепечет дьяволица, содрогаясь от мыслей про последующее наказание за подстрекание к тёмной стороне. Цепляется оледеневшими пальцами за края короткой сорочки, судорожно натягивая на открытые бёдра, при этом не успевая договорить ещё не состоявшиеся в голове оправдания. — Хватит, Мими, — грозно выставляет руку, перерубая скомканные оправдания брюнетки, устремляет свой уставший взгляд на готовую провалиться в саму Преисподнюю меня. — Десять минут, — при условии явного прожигания взглядом моей застенчивой персоны, поняли, что обращение совершалось в мою сторону, а «десять минут» — по всей видимости, срок, в который настоятельно нужно уложиться. Разворачивается на пятках и, не планируя даже мельком слушать препирательства, поспешно вылетает из комнаты, ожидая в коридоре. Переглядываюсь с озадаченной брюнеткой, полностью понимая всю безысходность сложившейся ситуации. Не найдя особого смысла в пренебрежении так и не сказанной, но явной угрозы мужчины, максимально стараюсь собраться в предоставленные десять минут. Получается не сказать, что хорошо, но спустя двенадцать с половиной минут стою напротив беззастенчиво разглядывающего меня брюнета. Веки слегка прикрыты, но видимая усталость не помеха грозному и весьма угрожающему взгляду. Нервозно цокнув, пролетает мимо, нахально открывая тяжёлую белую дверь в комнату, которую смело могу называть своей. — Тебе особое приглашение нужно?! — злобно рявкает, кидая в мечущуюся из угла в угол демонессу расписную вазу с полевыми ромашками. Под резкий звук бьющегося стекла вскрикиваем не только мы с соседкой, но и невинно пролетающий мимо ангел, которого, кажется, зовут Астр.

⊹──⊱✠⊰──⊹

Шумная ткань грозного одеяния Геральда вместе с размеренным шелестом тёмно-синих крыльев создаёт воинственную какофонию звуков, дружелюбно сплетающуюся с цоканьем моих каблуков. Достаточно непривычно превосходить в росте завсегда высокую дьяволицу. Рост которой заключается в размере каблука. Весь внешний вид придирчивой соседки обещает ждать лучшего, ведь на ней по-прежнему красуется ядовито-малиновая сорочка. Из привычного в этой тряпке только длина, кричащая о безграничной раскрепощённости брюнетки. Предельно понятно, что это первый и последний раз, когда она позволяет себе подобный выход. Мне не до конца известен весь разговор демонов, ведь взвинченный учитель с истеричным хлопком запер дверь прямо перед моим носом и, по всей видимости, настоятельно рекомендовал соседке не сопротивляться. При выходе из «комнаты переговоров» выражение её лица было как никогда траурным, а поникшие крылья стали доказательством в подтверждение моих гипотез. Теперь некогда жизнерадостная девушка хмуро шагала чуть позади меня, опустив тяжёлый взгляд в пол с явным желанием скрыть свою личность. На мне же невесомым балластом висело красивое шёлковое платье пудрового оттенка с тонкими бретельками. В дополнение образа шёл чёрный пиджак свободного кроя и в поддержку тёмной стороны того же цвета босоножки на высокой шпильке. Посмотрев ещё раз на несчастную брюнетку, резко останавливаюсь, основательно наплевав на угрозы Геральда; в приоритете стоит поднять с колен настроение единственной подруги, а последствия моей небольшой революции обдумаю как-нибудь потом. Уверенно снимаю пиджак, разворачиваясь к озадаченной моей выходкой Мими. Не желая слушать препирательств и стараясь сделать всё максимально быстро, заботливо накидываю увесистый пиджак на хрупкие плечи брюнетки, безотлагательно принимаясь расстёгивать придирчивые застёжки на лаковых босоножках. Наконец расправившись с обувью, силой пихаю ей в руки. — Что... что ты делаешь? — только сейчас стало понятно, что от стыда она тихо заплакала, вследствие чего голос дрожал. — Стою рядом с тобой, — немного отхожу с желанием полюбоваться её растерянностью. По щекам побежали солёные ручейки, а губы дрогнули в улыбке. — Тебе нужней. Очень жаль Мими — при всей напускной уверенности она закомплексованная маленькая девочка, и мне остаётся только догадываться о причинах странного поведения для дьяволицы. Время любовных взглядов несказанно быстро утекало в точности как и терпение Геральда, который против своего желания стал зрителем мексиканской мыльной оперы для сопливых домохозяек и явно не разделял их взгляды на глубину подобных сюжетов. — Пошли, — холод. Именно этим словом предстаёт голос, взор, мина и окружающее пространство, дополняющее и без того безграничную отстранённость брюнета. Уловила перемену в поведении завсегда дружелюбного учителя; как только увидела его грозный взгляд, в голову закралась мысль о неправильности происходящего, но сейчас смело могу утверждать, что он крайне сильно чем-то взволнован и весьма вероятно, что это связано с нами. Спешка в его шаге и отказ от помощи пернатых очень беспокоит. Приглядевшись повнимательнее, заметила небольшие пятна крови на паре верхних перьев и цвет всего оперения гораздо темнее, чем раньше. Более того, его крылья у оснований подвязаны сливающейся с балахоном чёрной тряпкой. Задерживаю внимание на радостной демонессе и понимаю, что ей нет абсолютно никакого дела до происходящего вокруг и уж тем более до изменений пернатых брюнета. — Взмахни крыльями, — нагнувшись к счастливой и привычно ухмыляющейся соседке, максимально тихо шепчу, при этом молясь всем существующим богам, чтобы учитель этого не услышал. — Это ещё зачем? — подражая моему шпионскому настрою и нагло смеясь, парирует дьяволица. Ответом ей послужил мой прожигающий всё живое взгляд и, не решаясь дальше испытывать с каждой секундой утекающее терпение, нервозно цокнув и закатив глаза, шелестит своим тёмным достоинством. Вполне возможно, что такая неоднозначная просьба имела все шансы быть проигнорированной, но в отличие от брюнетки мне были известны предпосылки таких неадекватных действий: не так давно отказалась от своих помощников обезумевшая Ости, а теперь с заметным уроном этот же трюк проворачивает завсегда уравновешенный Геральд. Ости. Вспомнив события недавно минувших дней, с содроганием ощутила невесомое прикосновение к бедру, но поспешно оглянувшись, уловила нотки паранойи в издевающемся ветре. Замявшись с поправлением струящегося платья, пошатнулась от застилающей темноты, захватившей всё моё сознание, и за долю секунды до власти над органом чувств увидела ядовито-жёлтые глаза, поблёскивающие ехидным сиянием. Что-то явно изменилось во мне; желтизна рассеялась, оставив после себя лишь неприятный оттенок, словно на радужку наложили фильтр, ну или просто показалось, потому что сейчас не уверена, произошло ли это на самом деле. Всё происходящее теперь являлось глупостью в моих глазах и было не более чем любопытно. Новый взгляд на мир был принят всего за пару секунд размышлений, а так кардинально изменил мои ослепляющие софиты, приняв смиренный вид фонарей. Определённо, освящение, исходившее от них, было ничтожно мало, но кто сказал, что мне этого недостаточно? Повторно оглядела запёкшуюся кровь на балахоне учителя, всё-таки поймав себя на мысли некого беспокойства, но глупая уверенность, что меня это никак не касается, настырно боролась и всё же одержала победу.

⊹──⊱✠⊰──⊹

Адская местность, изредка мелькающая в окнах, заставляет сердечную мышцу сокращаться чаще положенного. Шествовали ровной колонной за взвинченным Геральдом, чей подбородок был приподнят выше необходимого. Плотность чёрных мантий, звук шелеста ткани и скорый темп напористо разрывал связь с происходящим, голова грузно гудела, а виски старательно сдавливали череп. Действия учителя были такими сумбурными, что я едва ли успела понять, где мы находимся, не говоря уже о странности нашего присутствия в подобном месте. Группа непризнанных, разбавленная рождёнными демонами во главе с обычным преподавателем Небесной школы, тайно двигалась по коридорам семейного замка «падших». После таинственного сбора в катакомбах школьного здания мы встретили основную часть наших спутников и, облачившись в великодушно предоставленные брюнетом мантии чёрного цвета, направились в самую глубь старинных подвалов, эхо из которых резало слух неприятным скрежетом. На глаза одели тугие повязки, звук металла и давление на шее, резкая смена температуры на более высокую, органы завязались в узел, а конечности еле передвигались. Всё это было похоже на страшный сон, в котором перспектива хорошего исхода и вовсе не рассматривалась. Теперь, делая шаг за шагом, всё больше осознавала катастрофу, к которой может привести собственное бездействие. Паника медленно, но верно овладевала моим разумом, а от былого умиротворения не осталось и следа. Виски по-прежнему пульсировали, мешая сосредоточится даже на той единственной несвязной мысли, что присутствовала в моей пустой голове. Из-за чрезмерной длины накидок, было невозможно понять личность окружающих меня существ, и это обстоятельство до предела накаляло моё душевное равновесие. Стены просторного коридора состояли из тёмного камня, золотые подсвечники, в которых свободной гурьбой бегали блики ало-красного пламени. Они создавали бордовое свечение по всем стенам и потолку, чьи своды украшали фрески рогатых существ. По правую сторону от меня через каждые четыре метра возвышались широкие колонны, способные скрыть от всевидящего ока учителя. Определённо нужно попробовать что-то предпринять, ведь когда мы окажемся у цели нашего нахождения здесь, более чем вероятно, что погладить себя по головке за вселенское смирение будет далеко не первым моим желанием. Время — одно слово, а столько проблем. К этой прекрасной истине подтолкнула скорая кончина полюбившегося мне коридора с крайне удачным способом отступления. Судорожно оборачиваюсь в попытке найти фарфоровое лицо соседки, но в который раз сталкиваюсь с несправедливостью чёрной мантии и грузно падаю, приземляясь на левое крыло. Позади шедшие поочерёдно врезаются друг в друга, а те, кто двигался впереди, на короткое мгновение оборачиваются. Светловолосый непризнанный грубо поднял меня за плечи и холодно подтолкнул в направлении удаляющейся линейки, лишь на секунду бросив опустошённый взгляд. Поразительно, насколько уродливо выглядит лицо при отсутствии зрачков. По всей видимости, белый цвет совершенно непригоден для выражения эмоций. И вот то самое чувство, когда последние песчинки проскальзывают сквозь пальцы, ты уже не стараешься сомкнуть их до белёсого цвета кожи, но и не расслабляешь кисть, как бы оставляя надежду в живых пусть и на очень короткий срок. Вот и мои личные песчинки ежесекундно пропадали из поля зрения, послушно следуя за не таким уж безвинным учителем. Прекрасно понимая возможные или даже вероятные исходы, становлюсь на точку невозврата, резко меняя маршрут к временному пристанищу в виде каменной колонны. Болезненно воссоединяюсь с холодной поверхностью, что есть силы зажмуриваю глаза, по-детски не желая видеть холода белых глазниц, с содроганием ожидаю жестоких рук идущего за мной непризнанного, но даже после нескольких мучительных секунд неведенья остаюсь всё в том же положении возле спасительной стены. Открыв глаза, встречаюсь только с собственным отчаяньем, которое стало не только осязаемым, но и приобрело цвет. Для него характерны красные линии с зелёным оттенком, нахожу это и разыгравшуюся на фоне стресса шизофрению крайне милым явлением. Первое, что собираюсь сделать после давно назревавшей истерики, — это расстаться с грёбаным плащом, потому что терпеть издевательское шуршание не осталось никаких сил. Слёзы громко соприкасаются с отрешённым полом, в то время как руки судорожно срывают с себя злополучную тряпку. На мне чёрное платье в пол, рукава длинные с белыми манжетами в тонкую складочку, горловая часть обработана светлыми рюшами, а на талии некое подобие корсета. Волосы собраны в конский хвост с вплетённой чёрной лентой, а в дополнение могильного образа идёт тяжёлый перевёрнутый крест серебряного цвета. Задерживаю взгляд на почти прозрачном отражении в готическом окне, чья рама вблизи высоких потолков напоминает преступно-красный цветок. Размазанные в туши глаза приобретают более тёмный оттенок, а выбившиеся пряди добавляют некой опасности в невинный взгляд. Звенящая тишина, царствующая повсюду, словно шепчет: «Это лишь занавес перед началом настоящей трагедии», и у меня нет абсолютно никаких оснований впадать в грешное неверие, высасывая глупый оптимизм из уже и так настрадавшихся пальцев. Единственное, что позволяет убедиться в собственной живости — это шум крови, бездумно бурлящей в моей голове. Совершаю несколько неуверенных шагов в направлении южного коридора, заполняя пространство неторопливым цоканьем каблуков. Прерывистое головокружение сопутствует резким перепадам температуры, скачущей, от траурного озноба, до адской порки. Конечности дрожат, а крылья и вовсе сдали свои позиции, предельно ясно давая понять, что дальше придётся справляться своими силами. Пройдя несколько поворотов по тёмно-алым коврам, спускаюсь по десятиступенчатой лестнице, аккуратно опираясь на отчего-то тёплые стены. Головная боль доходит до очередного пика, разрывая черепную коробку надвое. В глазах белёсые вспышки света расторопно меняются тёмной пеленой. Разнообразие из белого — чёрного, холодного — горячего, переизбытка боли и удушья, сговорившись, ударяют с двойной силой, оставляя меня на пару секунд в полном беспамятстве. Но стоит досчитать до пяти, и по венам растекается окутывающее тепло, дарящее чувство правильности и вселенского принятия. Темнота стен из давящей превращается в загадочную, а подозрительные глазастые фрески становятся милыми наблюдателями. За углом послышались грубые мужские голоса, медленно двигающиеся в мою сторону. Паника — по-моему мнению, одно из самых эмоциональных слов. Стоит только уловить эту мелодию из звуков, и до тебя тут же доходит весь спектр чувств, испытываемых в момент. Их не так уж просто описать: умственные мешаются с физическими, духовные с ментальными, а одно слово умещает все ощущения и непременно добавляет пафоса. Вот так и получается истинная паника. Но в данный момент, при всём величии этого слова, оно должным образом не описывает и грёбаной половины. — Эти твари ведут себя как чёртовы неженки, — безумные нотки то и дело прерывались на хрипучую отдышку, а голос буквально пропитывал ядовитой желчью пространство. — Они изгнанники и должны ожидать подобающего обращения. Шаги даже при медленном темпе рано или поздно настигнут мою грешную особу, а бестолковый мозг категорически отказывается работать. Иногда задумываюсь, почему в жизни всё так несправедливо? В книгах зачастую у главных героинь присутствуют все условия, чтобы как следует удрать. И даже в такие моменты они успевают находить неудобства в своём спасении. Из серии «здесь есть окно, но оно настолько высоко поднято, что неудобно взбираться» или «о, как же некрасиво лежат мои волосы, когда я спускаюсь по так к месту растущему плющу». Сейчас была бы рада даже жалкому куску ткани, украшающему старинный гобелен. Но вместо этого слова становятся чётче, а господа и вовсе остановились в славном метре от меня, и лишь угол стены на пару с потными ладошками ограждают от неизбежной встречи с незнакомцами. — Демоны всегда бунтовали, — он говорит как хитрый лис: в манере безнадёжной фривольности. Слова срываются так лениво и непростительно безынтересно, словно он достиг высшей ступени божьей верности и наконец вознёсся. — Это изначально вложено в нашу природу, не забывайте, Вельзевул, вы ведь и сами стали одним из основателей такого упёртого вида. — Ты этим грубым заявлением в который раз подтверждаешь потерю далёкой тебе тактичности и понятия, с кем имеешь честь говорить, — от тона, которым он наградил своего оппонента, всё моё тело пронзила нервная судорога. Было слышно, что мужчина едва справлялся с огромным количеством слюны и от ярости, задыхаясь, бормотал. Его речь была далека от хорошей дикции, а характерные звуки хлюпанья, вероятно, были произведены через нос. — Или, по-твоему, великий стражник, один из главных министров и приближённых правителя, демон такого смертного греха, как чревоугодие, слабак? — Ни в коем разе, — при всей серьёзности данного разговора он еле сдерживал животный смех. — Это своего рода даже комплимент. Шелест ткани и стук лакированных туфлей об паркет не дали и секунды опомниться. Преступный озноб, вызванный волной неконтролируемого страха, слился воедино с каменным оцепенением и вот, словно на блюде с золотой каёмочкой, неподвижно стою перед темноволосым демоном. Он в шутку пятился от своего господина, но вместо ожидаемого веселья встретил недалёкую непризнанную. Бегающие по моему телу глаза, слегка волнистые волосы, преисполненное мимическими морщинами лицо. К собственному удивлению, ничего в его персоне не вызывало чувства неприязни или какого-то отторжения, наоборот, всё его естество располагало к себе и дарило ощущение правильности. Чёрный классический костюм стал идеальным дополнением к пушистым бровям и носу с небольшой горбинкой. Тонкие губы изогнулись в хитрой улыбке, а аккуратные уши немного дёрнулись вслед. Он стоял вполоборота, раскинув руки перед первичной угрозой. Тёмно-серые крылья чем-то смахивали на мои, а слегка сожжённые кончики преступно воровали такой недостающий объём. От него веяло чем-то знакомым, но эта особенность больше пугала, нежели успокаивала. Бледность его кожи не походила на фарфоровую, она больше соответствовала недавно ушедшему трупу. — Валафар, как я понимаю, тебе нечего сказать?! — Вельзевул срывается на крик, и звук настолько заполняет пространство, что мы одновременно подскакиваем на месте, а собственная рука непроизвольно прикрывает рот в жалкой попытке приструнить отчаянный вопль. — Вы предельно точно понимаете, — он показательно от меня отвернулся и преградил дальнейший путь своему спутнику, быстрым шагом уводя его в сторону, из которой они ранее благополучно пришли. Совершенно не в курсе своих мотивов, но по свойственному юным леди наитию быстро выглянула из-за поворота с любопытно навязчивой мыслью оценить возможных обидчиков. Валафар под руку вёл огромного, кругообразного мужчину, чьи жирные складки за малым не касались пола. Крылья, по сравнению с тучным телом, были ничтожно маленького размера, а их ярко-изумрудный оттенок преступно соперничал с бордовым пиджаком. Непозволительно быстро пролетело время, когда при виде чьих-либо пернатых меня настигало детское оцепенение и, честно признаться, не была уверена, что всё ещё способна удивляться. Даже находясь на приличном расстоянии от архидемона, отчётливо видела ручьи пота, стекающие по бледно-розовой свиной шее, несколько раз изломанной в мерзких складках. К великому облегчению, он был повёрнут спиной, и остаётся только охотно верить портрету, ранее предоставленному Ости. Брюнетка была права, называя его «тошнотворной падалью», и вероятно, это единственный случай моего с ней согласия. Между тем, хитрый лис распрощался с запыхавшейся свиньёй, и клянусь, его глаза блеснули, когда он увидел запуганно смотрящую меня. Речь шла о секундах и возможных неприятностях одновременно. Он не спешил срываться, как настоящий хищник, давая фору своей загнанной жертве, а я, как и подобает сценарию, благородно позволила почувствовать себя таковой и, недолго думая, сдвинулась с места. Бежать было бессмысленно, а не воспользоваться вновь приобретённой возможностью лететь — кощунственно глупо. Бесконечные коридоры сменялись в мгновение ока. Пульсация во всём теле и лёгкое головокружение окунули в нечто подобное трансу, отчего движения стали более решительными и чёткими. Признаков погони давно не наблюдалось, но внутреннее понимание, что он где-то рядом, не давало никакого права останавливаться. Дыхание стало прерывистым, крылья ватными, а приближающийся тупик разбил последние надежды о скалы реальности. Замерла, прислонившись к гранитной стене, пытаясь что есть мочи слиться с ней воедино. Валафар словно по волшебству возникает посреди просторного прохода, который предусмотрительно предоставил ковровое покрытие прямо к его ногам. Грациозно шагает, в очередной раз показывая сходство с диким зверем. Глаза поблёскивают ехидством и безумным желанием обладать, а учащённое дыхание свидетельствует о животных инстинктах мужчины. Подходит совсем близко, намеренно громко дыша. — И куда это такое милое создание от меня убегало? — касается выбившихся прядей, при этом немного наклоняя голову вбок, показывая этим действием всю свою заинтересованность во мне. — Ты приведёшь меня к своему хозяину? — резко отстраняюсь, невольно заставляя неприятеля вздрогнуть. Но голос, не исходя из моего желания, пропитан невинностью и девичьей глупостью. Несколько раз разочарованно цокает, синхронно покачивая головой. — Во-первых, он мне не хозяин, — невесомо щёлкает по носу, проговаривая все слова в приторно-сладкой манере. — Во-вторых, эту свинью не интересуют женщины, — на вздохе отталкивается от стены, осторожно поглаживая голову кистями, ранее расположенными по обе стороны от меня. — И, как принято говорить у набожных, «слава Шепфа», ведь такие нежные создания попросту не перенесут наготы его жирного тела, — повернулся и, расхаживая из стороны в сторону, театрально вскидывает руками, медленно и внятно произнося слова. По-видимому, демону свойственно забываться в толковании нежных речей, а существам, имеющим честь его слушать, — интеллигентно отвлекаться на ход своих мыслей. Но при всём этом изначально «ненужному» разговору совершенно нечего терять. Чувствую, как с медленным скрежетом происходит движение за спиной. Кинув беспокойный взгляд на распаляющегося брюнета, осторожно оборачиваюсь, стараясь не привлечь лишнего внимания. Равномерное передвижение небольших каменных блоков образует неровный проём, едва пропускающий моё тело. Окончательно сбилась со счёта своих глупых решений за последний час, но в очередной раз убедилась в правильности выражения «Дождя не боится лишь мокрый». Когда нечего терять, нечего и задумываться о потере, потому что её не последует. Я самый настоящий грёбаный мертвец в относительно живой плоти. Что можно отнять у трупа? Приглушённый свет, треск поленьев, безвольно догорающих в камине, изумрудные стены с цветочным орнаментом, выполненные исключительно в золоте. Живое освещение помимо камина поддерживает множество резных канделябров, стёкла в оконной раме были развешаны, но преступно пасмурная погода за окном лишь заполняла тьмой просторную комнату. Мерцания свечей едва хватало на огромный круглый стол с аккуратно разложенным пергаментом, в середине которого на стеклянном подносе располагался графин, до краёв наполненный красно-алой жидкостью. По периметру деревянной поверхности расставлены семь кожаных кресел, шесть из которых были полностью идентичны, а седьмое положено называть троном. Проход исчез так же внезапно, как и появился минутой ранее. Кроме кругообразного стола, не менее странной деталью являлись массивные двери из красного дуба, по строению напоминающие врата. Настороженно придвинулась к стене, на которой, почти заполняя надлежащее пространство, висела объёмная и словно живая карта в угольно-чёрной оправе. Рука непроизвольно потянулась с желанием невесомо коснуться тоненькой полоски бурлящего устья, жидкости, внешне напоминающей лаву. Но резкий и нежданный звук на корню перерубил нелепую попытку. По комнате пронёсся волнительный шорох, а массивные двери медленно, со всей надлежащей торжественностью начали открываться... Бездумно попятившись, столкнулась с мертвенно равнодушной мебелью. Шкаф, как и всё ранее мною замеченное, соединял в себе готические детали с аристократической пестротой. Внутри дверцы из полюбившегося красного дуба надёжно укрывали от нежданных гостей, и лишь плетёные линии в мелкий рубчик создавали ощущение, что неприкаянная грешница наведалась в исповедальню. Яркая вспышка разночинного света в мгновение заставила резное строение шкафа отразиться на моём лице. Вся комната негласно наполнилась неописуемой силой и могуществом, тяжело уместимым в грешных стенах этого замка. Энергия перемешивалась с бешеной скоростью, упорно отрезая меня от реальности, а не дающее покоя любопытство ежесекундно подталкивало к хлипкой дверце. Смесь из огня семи разных цветов таинственно рассеивалась, наполняя всё пространство напряжённостью. Из-за резкого прилива крови и дружественного перепада давления слышно было не сразу, а непозволительно громкое биение сердца очевидно отдавалось землетрясением на небесах. — Как скоро легион пересечёт границы? — «Какофония эмоций...» — Они закончили с ученьями? — «Нежный паралич...» — Бунт близко, — «И долгожданное безразличье». Голоса повисли на грани страха и безбожного отчаяния, вопросы грохотали как раскаты грома в самый разгар грозы, а любопытство перешагнуло все грани дозволенного и вознеслось. Вдумываться в произносимое демонами было бесполезно, через полузакрытые веки и резьбу деревянной дверцы был виден лишь один силуэт. Такой близкий и далёкий одновременно, горячий и холодный, спокойный, но при этом по-животному пугающий. Он не слушал и, кажется, даже не хотел, чтобы думали, что он слушает. Живое отождествление стали, правда, более равнодушный. Широкая грудь медленно вздымается, усиленно делая вид, что под ней есть сердце, а преступно густые ресницы то и дело подрагивают, выказывая этим своё раздражение. На нём был мундир с позолоченными верёвками, несколько орденов, усыпанных янтарными камнями, и круг с заключённой в него пятиконечной звездой, пылающей адским огнём. Люцифер был безукоризнен, но что-то недоступное моему пониманию выдавало бурю волнения, кипящую в необъятных недрах его сознания. Величественно обводя комнату тяжёлым взглядом, определённо что-то искал. Его цель была неизвестна до тех пор, пока пламя алых огней не встретилось с влажностью синего моря.