Даже дьявол читает молитвы

      Он смотрел мне прямо в глаза. Долго, совсем не скрывая отвращения. Его зрачки бегали по моему лицу, переливались в почти алом свете луны. Пальцы Люцифера сжимали щёки, а я, как тупая овца перед волком, блеяла, внутренне сжимаясь от страха. Он владел мной в этот момент, трупом, жалким, перемазанным в грязи куском тела, душой, что могла стать ангелом или демоном, высшим существом. Он владел всем, что окружает меня, что внутри и снаружи. До смерти и после неё.        Аминь.       Глаза наливались кровью, такой редкой формой полумесяца. Они заполняли собой всё пространство, пульсировали красным цветом, таким, которого нет ни в одной палитре оттенков. Он глубоко дышал, забирая мой воздух, он так сильно хотел, чтобы я задохнулась, закрывала и открывала рот, борясь с судорогой, двигалась, как бабочка, которой оторвали крылья и накрыли чашкой, чтобы зрителем ждать её смерти. Едко, покалывая кожу рук и ног, по телу двигалось раздражение. Я не могла смириться с издевательством. Молча ждать, когда он закончит. Ведь это бессмысленно, я не умру, просто фарс, дешевый театр, где у актеров засаленные халаты и страшные парики. От скуки я представила, что мы и правда стоим на сцене, я в трагичном наклоне, его руки выпрямлены в локтях, на моей шее красиво лежат мужские пальцы, замершее в гневе лицо обязательно повернуто к зрителю. Софиты, пожалуй, они должны брать не всю сцену, а только нашу пару, крУгом, как заставка в старых комедиях, но рассеянным. Лицо Люцифера, то самое, замершее в гневе, почему-то оно мне представлялось в максимально напудренном белом гриме, его и без того черные брови измазали в краске, но изменили форму, теперь она менее мужественная, едва не макияж старой незамужней кузины. Губы в помаде, красной, будто он только что съел чьё-то сердце. Я одета как нищенка, он — как граф, но это портит, ведь театр второсортный, хорошего костюма не нашлось. Парик ему достался прямо с утреннего спектакля, детям показывали «красавицу и чудовище».        Я могла бы бесконечно унижать Люцифера в мыслях, но ему надоело меня душить. Отпустил руки так, будто я тот самый парик. Упала ему в ноги, хотела укусить, но подумала, что это слишком предсказуемо и поцеловала. Ниже колена, там был страшный шрам, извилистая полоска полностью избавленная от волос. Он растерялся. Я бы хотела, как то обозначить в чём именно проявлялась его растерянность, но наверное в этом и сложность данного чувства — он просто ничего не сделал, смотрел на меня с видом что вот-вот упадет в обморок. Я плавно вытащила язык и, приблизившись, провела снизу верх по этой полоске, проделывая это мучительно медленно, не прерываясь, смотрела ему в глаза. Там было пусто, он казался идиотом. Такой большой и страшный. Дьявол, и может быть впервые это не фигура речи. Сам, как есть, стоит и смотрит, как мальчишка, потерявший маму в большой толпе.        — Хватит, — только сейчас он смог выдавить из себя подобие звука. Могу поспорить, такого хриплого «хватит» от него давно никто не слышал. Произошла перемена, снова едва ощутимая, почти прозрачная, но во мне всё так затрепетало, ни страх или что-то похожее — это был азарт. — Уокер нравятся эмоциональные качели, — он поднял меня на ноги и схватил за подбородок, — такая смелая, маленькая, мертвая… Тебе нечего терять, правда? Ты труп, никого не любишь, явно не в себе, — он рассмеялся, — Но, Уокер, разве просто так люди бояться Ада?        — Ад — это сказки, — шепотом сказала я прямо в губы Люциферу.        Снова этот внутриутробный вой, который с непривычки мог показаться смехом.        — Ад — это вечность, ни больше и ни меньше. Вечность, — повторил он, — и люди сами выбирают как она пройдёт. Но ты, Уокер, ты и после смерти можешь на неё влиять, и клянусь, для тебя вечность может продлиться многим больше других, если я так решу.        Стало ли мне страшно? Нет, запугивать — это позиция слабого, я действительно ничего не боюсь. Пусть дьявол, но он мужчина, со своими проблемами, страхами. Дьявол — образ самого непризнанного среди мучеников. Сколько книг об этой «сущности» говорит, что «скорбь Сатаны» сильнее всего у самого Сатаны, все остальные просто неспособны чувствовать на таком уровне. Для них самое страшное — мещанство, или страсть к мещанству. У меня же нет ни того, ни другого.       Надоел этот фарс. Мы и вправду стали говорить как в театре.        — Я хочу, чтобы ты больше никогда не приближался ко мне, — хотела придумать что-то более интригующее, но устала, и случайно сказала правду — ты ужасен.        Он поднял брови, но только на секунду, я почти и не поняла этого, только спустя время до меня дошло, что он тогда сделал. Это едва уловимое замешательство, такое инородное, быстро исчезло. Он, как и я, решил оставить игры и молча ушёл, оставив меня одну.        Кровь слишком громко циркулировала по венам, так медленно и вязко, будто налилась свинцом и вот-вот остановиться совсем, устав сопротивляться своей тяжести. Я мучилась от одной мысли, что больше никогда не смогу поменять рутину. Я пленница в этом мире, в этих крыльях, чужая, и, как Люцифер правильно заметил, «мёртвая». 

***

      — Ребекка здесь, — он неприятно улыбнулся, — но ты ведь уже это знаешь.         Его взгляд упал ниже на шею, так хотелось, чтобы он всё это закончил, принёс самое желанное к моим ногам, совершил чудо…       — Да.        Он отпустил моё лицо и скривился.        — Какая же ты жалкая, Уокер, — глаза Люцифера пылали красным, он злился, но я почему-то в это не верила. Сошла с ума.        — Поцелуй меня.       Он смеялся. Долго, унизительно долго. Лицо дьявола побагровело от эмоций.        — Идиотка, Уокер, и я идиот, — снова смех, — мы буквально кретины, стоим тут и разыгрываем спектакль, каждый свой. По замку разгуливает серафим, демоны в панике, я показываю фреску матери какой-то непризнанной, а в ответ она просит её поцеловать. Шекспировская драма! Комедия мести в двух актах.       Люцифер схватил меня за плечи и объяснял всё это прямо в лицо.       — Ты Уокер, Уокер, — как же он веселился, — дочь своей матери, вернее была ей до смерти. Я знаю, ты, наверное, чертовски любишь её, безумно ждала встречи. До слёз мило. Я правда растроган, но давай теперь подумаем трезво: ты когда в последний раз её видела? В года три?       Внезапно он замолчал, а уже через пару секунд я рассматривала исчезающие переливы красок от его перемещения.

***

      Вечность действительно звучит неправдоподобно. Как космос или твоя собственная смерть. Все знают, что в теории эти вещи существую, но, по правде, до самого конца никто не верит.       И вот чудо, я мертва. По-настоящему. Однако я продолжаю думать, любить, ненавидеть. Мне всё также неумолимо тоскливо. После смерти, поняв, что конца этому никогда не будет, я страдаю больше всего именно от этого осознания неосознанного. В действительности я ведь не могу понять сколько ещё это продолжиться, ведь вечность никогда не проживала, и, если я правильно понимаю этот термин, никогда и не проживу. Я, моё тело, духовное, конечно, никогда не прикрашу существовать, на идею чего многие живые облизываются, мечтают существовать вечно в загробной прекрасной райской жизни. Но никто не учитывает самого главного — на небесах ты продолжаешь быть собой. Не меняешься, становясь всепрощающим аскетом и славным малым, а также иронично думаешь, желаешь всего на свете и боишься. Боишься никогда не закончится. Сойти с ума. Перестать чувствовать даже этот прогибающий страх.       Люцифер.       Я не знаю сколько времени прошло. Ребекку найти не удалось. Мне. Люцифер же здорово в этом преуспел. Он поймал её в ту же ночь. После того, как ушел, когда я его попросила. Он держит её где-то в подвале замка. Я часто представляю, что она сидит в темнице или камере с грязными, ржавыми прутьями. Голая или в рваной одежде, может быть он даже вырвал ей крылья. И обрезал волосы. Каждый день, вернее, когда я думаю о Ребекке, представляю всё больше новых жутких подробностей. Вполне логично, ведь он мучает её уже какое-то время. Но думаю, основная причина моих игр с фантазией, как не странно, заключается в том, что я плохо помню свою маму.       Я помню её руки, не как они выглядели, а как они гладили меня по голове, перебирали пряди волос, я помню её голос, но не так четко, чтобы в мгновение его представить. Просто мне кажется, что я его помню.       Самое страшное, что когда-то я могла заснуть, только вспомнив её профиль. Теперь же перед сном я вижу, как он её пытает.       Мою маму. Ребекку.       Люцифер. Теперь мы проводим с ним гораздо больше времени, чем нам бы этого хотелось.  Мы очень мало разговариваем, а если начинаем, то уже через пару предложений «беседа» напоминает дебаты. Как будто я иудейка, а он приверженец католицизма. И мы просто жуткие фанатики.       Я перестала его бояться. Совсем. Я не могу бояться того мальчика из ведений. Хотя об этом я практически не думаю, не связываю эти знания с его настоящим образом. Просто больше не страшно. Вот и всё.       Люцифер. Я наблюдаю за ним каждый удобный момент, не упускаю ни одной возможности подглядеть или подслушать его разговор с другими демонами.        Из очевидного: он невыносимый.       Из неочевидного (шокирующего): он ни с кем не спит.         Совсем.Я едва верю в это. Сначала я даже не думала об это части его жизни. Она казалась мне самой собой разумеющейся. Но кажется это правда. У нас установились слишком странные отношения, мы даже не прикасаемся друг к другу, за исключением пары странных случаев, но мне, во что почти не верится, почему-то, разрешён вход почти во все сферы его жизни — двери замка. Он не обозначал для меня границ, не было: «Уокер, тебе запрещено таскаться за мной по коридору» или «Не подходи со спины». И я стала практическим способом нащупывать эти границы. Да, Люцифера безумно раздражали мои вопросы, он просто терпеть не может, когда я выдыхаю перед тем, как что-то сказать, но он никогда не был против моего присутствия рядом. Просто ходи, просто молчи, просто открывай любую дверь и следуй за ним. Дошло до того, что посреди ночи я заявилась к нему в комнату, передвинула кресло, (очень громко передвинула), поставила его напротив кровати Люцифера и молча села. Я просидела там всю ночь. Смотрела на него с большой страстью к своему новому увлечению, новому смыслу жизни, а он просто рассмеялся. Так громко и жутко рассмеялся.       Можно сказать, что в какой-то момент я слегка увлеклась новой ролью, и забыла про Ребекку или что-либо ещё, кроме Люцифера. Он стал моей идей фикс, я выслеживаю его как маньячка.        Я всё реже слежу за ним ночью, в обычный день мы встречаемся в столовой на завтраке, по мимо нас с Люцифером, там размещается, как правило, несколько греховных стражников, чаще всех Вельзевул. Всегда Сатана, он незаметно сидит во главе стола напротив Люцифера, в тени, на него никто кроме меня не обращает внимания. Он статуя, которая сама ничего не чувствует и тем более ничего не может заставить чувствовать других. Мертвец. Вот что вечность когда-нибудь сделает и со мной.       За завтраком они обсуждают Ад. Ничего интересного, я даже сначала думала, что они от меня шифруются, но видимо это не так, хотя я до сих пор внимательно слушаю про количество душ, и проблемы Вельзевула. Несколько раз за всё время Вельзевул и Левиафан пытались намекнуть на моё присутствие, но он игнорировал их любопытство, в общем-то, как и моё собственное.       Потом Люцифер пропадал на добрую треть часа. Это, конечно, смешное время, но каждый раз я ломаю голову, пялясь в окно. Он просто исчезает и появляется на том же месте. Каждый день и всегда на треть часа.       Я дожидаюсь его с немым вопросом, как брошенная хозяином собака, и иду за ним следом в библиотеку.       Там мы всегда и ругаемся. Он читает. Я тоже. Мне становится невыносимо, и я делаю тот самый оповещающий вдох, он закатывает глаза и убирает книгу.       — Что сегодня, Уокер? — на лице читается почти удовольствие. Он так доволен собой, что меня тошнит.       — И долго это будет продолжаться?        Было видно, он ждал, что я как обычно подыграю ему, сделаю вид, что в нашей с ним жизни нет ничего странного, хотя одно это «нашей» убивает всё нормальное своей незаменимостью.        — О чём ты? — я его и правда напугала, мне хочется так думать. Но продолжил он вполне уверено.       Люцифер, как всегда, сидел спиной к окну, а я ближе к стеллажам с книгами, прямо напротив. Из-за отсвета весь его силуэт был черным, но от этого не менее возвышающийся. Я достаточно недавно призналась себе, что смотрю на него как на мужчину, но только в этот момент поняла, что он мне нравится. Физически. Он мне иногда нравится. И я решила, это нормально. Так должно быть, я ведь вижу только его. Мне скучно, и рано или поздно это бы произошло, я бы приняла, что слежу за ним не только из научного интереса.       Я думала об этом всю ночь, но убедилась, когда он поддал таз вперёд, чтобы ещё шире расставить ноги.       — Ты меня слышишь, Уокер? —  он закинул голову назад, его кадык выступил, а я видела только щетинистый подбородок. Он сглотнул. — Ты издеваешься? — резко поднял голову, сверкнув глазами. Он напугал меня.       И замер. Пару секунд он просто смотрел, пока я вообще ничего не соображала. Даже не было стыдно. Хотелось бы сказать про напряжение, которое можно было потрогать, но я его совсем не чувствовала. Только Люцифер и разрастающееся желание, о котором я сожалею.       — Что ты хотела сказать? — он продолжил, как ни в чём не бывало, но я клянусь, Люцифер всё понял и чувствовал то же самое.       Я просто мечтала смело выдать что-нибудь провокационное, у меня буквально заболела голова от усилия сдержаться.       — Обо всё этом, — я зачем-то расставила руки, — так не может продолжаться, — он тактически молчал, чтобы в вынужденных паузах я наболтала на век стыда и позора, но вопросы были заготовлены заранее, и я не скажу ни на букву больше, как бы сукин сын не старался.       Я поменяла ноги, закинув левую поверх правой. Люцифер внимательно контролировал это движение.       — Зачем ты меня здесь держишь?       Я уже задавала это вопрос много раз, но Люцифер никогда не отвечал ничего логичного.  Он промямлил как-то о Ребекке и мести небесам, но промолчал на уточнение как это связано со мной. Я не ждала, что он скажет правду.       — Потому что хочу, — видимо Люцифер тоже боролся с желанием сказать глупость и проиграл.        Я рассмеялась. Следующий вопрос.       — Что ты сделал с Ребеккой?       — Ты спросишь сегодня что-нибудь интересное? — буднично сказал дьявол.       Это было забавно. До момента, когда меня прошибло осознанием. Я не помню в какой из бесконечных дней он перестал указывать на свою значимость. Чем я занималась всё это время, если даже такое очевидное отклонение в поведение становится открытием.        — Ладно, проехали. Я просто устала от нашей повседневности, — очередной экскремент: пусть себе я давно перестала врать и употребляла слова —«отношения», «наши», «мы» в контексте Люцифера, в слух озвучить этого нерешалась.       — И что именно в ней тебе не нравится, Уокер? — надавил на «именно»и «Уокер».       Времени на ответ было мало. На размышления ещё меньше. Но главное — он не стал отнекиваться или злиться. Дьявол просто не заметил оскорбляющей его достоинство детали. Или хочет заставить меня так думать. Что он не злится.        За всё время наблюдений я успела прийти к нескольким постоянным, одна из них — Люцифер лжёт мне. Он не скажет мне правду, сколько бы я не раздражала его своими вопросами. Он словно дал клятву, что никогда его губы не исторгнут из себя и слова, подкреплённого действительностью.        Он просто невыносим.        — Ты.        Люцифер не рассмеялся, как умалишённый, хотя я ждала.        — И видимо поэтому ты не отходишь от меня ни на шаг? — он подошел к столику с алкоголем.        На секунду я опешила, но только из-за разницы проигранного заранее в голове диалога с тем, что он отвечает.        — Одно другому не мешает. Я тебя терпеть не могу.        Вот теперь он рассмеялся.        — Туше.        Я поднялась с кресла, чтобы быть с ним на одном уровне. Всё изменилось, у меня есть одежда и своё место в замке падших, я и вправду чувствую себя с ним равной. Мои непризнанные крылья спрятаны. Люцифер сделал так, чтобы они пропадали, если я не нуждаюсь.        — Пусть мы это не обсуждали, но оба понимаем, что давно не притворяемся. Мы проиграли, Люцифер, оба.        Он вперился в меня глазами.        — Все эти постановки адского бунта, пешки, которых ты ко мне подсылал. Твоё занимательное трактование истории, — на этих словах он едва заметно дёрнулся, — я даже не уверена в природе тех ведений, и если ты наделся, что я буду продолжать навязывать себе мысли о твоей несчастной судьбе, то ты ошибаешься. Я вижу тебя насквозь.        Впервые за много месяцев он приблизился ко мне сам. Подошел вплотную, почти вжался своей грудью.        — Заткнись.        — Зачем? Что изменится от того, что я проговорю всё это вслух? Ты и сам знаешь, что я не верю.        Он хотел что-то сказать. Было видно, как Люцифер старается сдержаться, успокоить своё дыхание.        Я опустила взгляд в его ключицы. Где-то слышала, что зверю нельзя смотреть в глаза.        — Я выясню всё сама.