Даже дьявол читает молитвы

      — Поменяй тактику, — посоветовал Фабиан.       Он курил на верхней ступени зимнего сада, почти у самых корней лиственницы. Дерево было настолько огромным, что я часто представляла как оно падает и разрушает самую важную, несущую стену замка и всё разваливается.       От возмущения сбилось дыхание, и я поперхнулась.       Дагон рассмеялся.       — Да, например, скинься с обрыва. Люцифер оценит.       Дагон, сын одного из приближённых демонов. Он живет при дворе, и кажется, должен был стать одним из преемников. Впервые я увидела его во время сирены, он прятался среди женщин. «Нервный демон». Он ничего из себя не представляет, но я уважаю его больше других. Дагону тоже не нравится всё происходящее.       — Хотя бы это. Я к тому, что уже прошло много времени, а ты всё также бесполезна, — продолжал Фабиан, — просто фон, пропади, и никто не заметит.       — Во-первых, я была бы до слёз признательна, если бы мы с тобой больше не встретились. Фабиан, как придурок, заиграл бровями.       — Во-вторых, я пыталась. И жаль, вы настолько бесполезны, что никто не делится с вами информацией.       — Слава богу, — сказал Дагон, соединив в молитвенном жесте руки, — Я так лучше сплю.       — С чего ты решила, что мне ничего неизвестно о всём этом фарсе? — демон потушил сигарету о почву и приблизился ко мне, — Меня, как и весь Ад, уже тошнит от вашего представления, — Фабиан сказал это очень тихо, когда прошёл мимо, направляясь к выходу, но я услышала.       Он всегда был странным. Вечно несёт бред с пафосным лицом. Фабиан вызывает во мне почти большую ненависть, чем Люцифер, после тех слёз, которые он видел. Я понимаю, это детская позиция, но ничего не могу сделать. Мне стыдно.       — Иногда мне кажется, что Люцифер не единственный ангел в Аду, — очень серьёзно сказал Дагон. Его глаза ничего не выражали, и были, казалось, абсолютно пусты, так явно в них отражался сад и окна, — Я про себя, конечно. Сколько выпало испытаний на мою грешную душу.       Он аккуратно опустил торс на клумбу, испортив целый десяток лилий.       Цирк.

***

      Я уже очень давно не чувствовала физической боли. Здесь это просто невозможно, ты практически полностью отделён от тела, оно слабо подаёт импульсы, обычно с опозданием, так словно половина потерялась на середине пути, и ты больше никогда не скривишься от удара локтя или мизинца. Смешно, но я думала, что в аду это должно быть отдельной пыткой. Особо извращённой, для конченных психопатов. Таких, как я.       Даже если попробую отрезать руку, ничего не получится, максимум пару царапин, которые тут же затянуться.       Мне казалось, ад больше про телесные страдания: плети, адский огонь, вечный смерч, холод. Но хуже всего…вечность оставаться собой. Быть с самим собой наедине, плыть по кругу озера до скончания веков. Мне так страшно, до тошноты и холода в ногах, холода, который уже давно не зависит от притока крови. Он фантомный, как и боль в голове, дрожь, хриплый голос. По-настоящему со мной только мой ужасный мозг, который издевается, показывая кошмары, стоит только уснуть.       Правда, гораздо хуже мысли, которые преследуют меня днём. Тревога чистой воды. Её не описать. Ни скручивание бабочек в животе, ни быстрый подъём, не опишут и половины того, что происходит внутри, когда ты начинаешь отсчитывать вслух количество вздохов. Ты просто обречён, без диагноза, без пророчества, без прогноза, обречён одним фактом, что твоя обречённость недоказуема. Про неё известно только тебе. Со стороны ты всё так же живёшь, читаешь, завтракаешь, увлекаешься, но это фон, неправда. И ты вспоминаешь — эти вещи всегда ничего не значили или перестали что-то значить только сейчас?       Тревога никогда не пропадала. Сколько я себя помню.       Она меняла свою форму, причину, даже область дня, в которую влияние на меня усиливалось. Но всегда была рядом — необъяснимый страх, предчувствие, что мне не додали что-то очень важное. Ранняя смерть матери только усугубила это, забрав у меня и ощущение безопасности.       Разбираясь в себе таким образом, разделяя свою жизнь по этапам, пришла к идее более интересной (хотя вероятней всего моей психике просто удобно думать о ком-то более сломанном) — к Люциферу.       Неужели только я страдаю в этой экзистенциальной воронке ужаса? Его жизнь действительно хуже моей. Даже при условии врождённой переносимости каких-то вещей, что не доказано, он явно должен двигаться от кризиса к кризису. Люцифер достаточно осознанный, а для страдания нужна только капля интеллекта, и, как было бы здорово, отказаться от неё после смерти.        Он просто не может быть счастлив.       — Уокер, я слышу, как ты думаешь, — Люцифер оглянулся на меня, но не остановился, продолжив идти вперёд.       С той ночи прошло пару недель (условных), можно сказать, он впервые со мной заговорил после этого.       — Этот лебедь меня пугает, он жуткий, — Я сначала посмотрела на Люцифера, а потом, побуждая его повторить, перевела взгляд на лебедя.       Он плавал в том же темпе, что и всегда. По кругу.       — Жуткая ты, Уокер, он же плавает так сколько я себя помню.       — Ну, и тебе неинтересно почему он это делает? Что он такое?       — Что ты такое?       — Я непризнанная.       Люцифер рассмеялся. Мы прошли к пруду и разместились на видовой лавке, она вся была обвита тянущейся зеленью с длинными острыми шипами. Серые облака двигались с огромной скоростью по небу, пахло самой знойной жарой, от которой любая капля воды моментально испаряется. Чувствовалась жара только носом, всё тело обдували порывы ветра, в одну секунду они были тёплые, в другою словно зимний мороз, пробивались под кожу. Странно, но, в общем и целом, погода почти не ощущалась, только если сильно сосредоточится.       Мне безумно хотелось спросить у него два вопроса, долго не могла решить какой из них должен быть первым.       — Что это было той ночью? — решила, что сильно рискую, если не начну с этого. Вероятней всего мы бы ушли от спокойной беседы. И он всё равно никогда не скажет мне правды.       — О чём ты?       Теперь смеялась я, истерично, с огромной долей сарказма.       — Действительно, мы же не делали вид, что друг друга не существует, — Я в шутку, по-приятельски, похлопала Люцифера по ладони. — Я о том приятном вечере, когда ты тёрся об меня своим членом.       — Всё-таки «приятном»?       — Вспомнил? — почти в ту же секунду парировала я.       Он смеялся. До неловкого громко. Я испугалась, от ощущения, что он это делал искренне. Самый жуткий смех, что я слышала.       — Это был эксперимент, Уокер, я говорил, — он почти полностью повернул ко мне торс, со стороны могло показаться, что он даже больше заинтересован в диалоге.       Хотя, на самом деле, Люцифер просто любит смотреть в глаза, когда говорит с кем-то.       — Было интересно в какой момент ты меня остановишь, — он опустил руку на деревянную спинку, которая находилась за мной, и стал водить пальцем по острому кончику шипа, — Я всё гадал, правда ты меня хочешь или мне только кажется.       Я чувствовала себя до странного спокойно. Даже лебедь, двигающийся где-то на периферии, перестал занимать моё внимание.       Мне снова хотелось рассмееться, обесценив его слова. Но желания поиграть на нервах Люцифера взыграло больше.       — Хочу.       Я сделала паузу. Таращилась на него, слегка приоткрыв рот, где-то слышала, что это работает. Главное не смотреть на свои собственные слова, как на чистую монету, не реагировать на всё прямо, как Люцифер. Я должна оставаться в сознании и не допускать больше таких эксцессов.       — Ты мог просто спросить, — теперь я смеялась, — не стоило так унижаться. Я, в отличие от тебя, умею говорить правду.       Он поменялся в лице, но очень быстро постарался это скрыть и снова улыбнулся. Своей язвительной улыбкой.       — Спасибо, что просветила. Я и не догадывался насколько ты недальновидная, Уокер. И как давно ты терпишь?       Он делал попытки перейти на мою сторону и начать издеваться, но все они были до смешного жалкие. Я еле сдерживалась, чтобы снова не рассмеяться.       — Очень давно, — дотронулась рукой до его щеки, — Я думаю, что начала пристально наблюдать за тобой после первого неосознанного желания. Ты стал для моей психики безопасным из-за частных контактов без давления, почти с отсутствующей реакцией, это нормально, что я стала присматриваться к тебе.       Он молчал. Не пытался делать вид, что не шокирован. Видимо понял, что именно это делает из него посмешище.       — А ты? — продолжила своё наступление, — когда ты понял, что хочешь меня?       Повисла долгая пауза. Он смотрел на меня, думая о чём-то своём.       — Когда прошёл все стадии отрицания этого.       Я ожидала всё, что угодно, кроме правды. Да, она была неинформативной. По сути, даже ненужной, но расскажите это приливу надежды и какой-то до странного инородной нежности, который накрыл меня с головой.       Это ощущалось как маленькая победа.       Я хотела продолжить флиртовать с ним, шутить и не думать о неприятном. Хотела вести себя так, словно в моей жизни нет одиночества, страха, боли, словно я просто непризнанная, которой нравится демон напротив.       Но счастливое наваждение быстро прошло.       И мне стало до оледенения желудка одиноко. Я вдруг вспомнила, что загадывала каждый год, перед тем как задуть свечи.