Ситуация HELP

Ковровая дорожка длинного узкого коридора обрывалась перед дверью в зал заседаний, место, затопленное страхом, слезами и формальностями. С каждым шагом юному подсудимому этот путь всё больше напоминал поход по эшафоту: руки, тяжёлые то ли от сковывающих наручников, то ли от внезапно нахлынувшего понимания того, что происходит, и, конечно же, сердце, резвым маршем шагающее к самым пяткам. Людские взгляды, глубокое безмолвие, даже воздух — всё вокруг давило на подростка с такой силой, будто желало сломать ему рёбра, наказать за глупость и неосторожность. Но вряд ли бедолаге прилетит хоть слово, пока "его честь" не стукнет деревянным молоточком: всё здесь держится на одной хлипкой цепочке, называемой "презумпцией невиновности". Из маленького кабинета, одиноко ютившегося недалеко от зала заседаний, второпях выскочила дама бальзаковского возраста, прижимая какие-то важные бумаги к груди. Серьёзная, с уставшими, но всё ещё стеничными глазами, она осмотрела юношу сверху вниз и тут же перевела взгляд на листок с записями. — Симон Пейдж?- безэмоционально, механически произнесла секретарша судьи. Юнец стоял смирно, с упавшими плечами и чуть согнувшейся спиной, не поднимал головы, не глядел ни на кого и даже чёлку, вечно по-детски растрёпанную и небрежно подстриженную, не убирал с холодного лба. — Саймон.- поправив женщину, парень сглотнул ком, так плотно засевший у него в горле,-Это я. Минуты перед закрытой дверью летели как песок сквозь пальцы. Вскоре судебный зал, совсем не такой как в голливудских фильмах, встретил преступника ослепляющими лампами и тревожной тишиной. Скромное помещение чуть больше мышиной норки, чистые столы, всё необходимое для разбирательства. И вот, шестнадцатилетний неповинный юноша, смотрит на господина судью сквозь унизительную решётку, словно дикий зверь. Спустя пару заученных официальностей, на которые был глух каждый, ведь мистер "уважаемый суд" зачитывал их так быстро, что ни один присутствующий не мог разобрать ни слова, начался настоящий карнавал. Прокурор лаялся с адвокатом, а у того чуть ли не пена шла изо рта от своего бессилия и неспособности. Дело было не в глупости адвоката и не в гениальном прокуроре — сама ситуация обрезала язык защитнику Пейджа. Саймон чувствовал близость конца, молча наблюдал, как горит его Норт-Дам. Но что ему оставалось делать, если капкан уже захлопнулся? Против него свидетельствовали, называли изгоем и "очень подозрительным человеком", некоторые пытались бросить спасательный круг, кричали знакомое каждому прокурору "он не мог этого сделать", "всегда был таким милым"... Такие люди были на каждом заседании, цитировали друг друга и не понимали, что их слова не значат абсолютно ничего — пустой звук, не больше. Судья, статично смотрящий своими крошечными глазками в портфолио Пейджа, еле помещался в дорогом кожаном кресле, изредка поправлял мантию на круглом животе и имел странную манеру причмокивать своими пухлыми, мягкими губами, пока зачитывал ту или иную строчку. Маленький и круглый, словно шарик, он вызывал самое премерзкое впечатление у Саймона, да и у всех вокруг. Не обременён умом, но важен, как павлин — только слепой не догадается, какими путями он сел в судебное кресло. С неловкостью человека солидного, непривыкшего ответственно относиться к своей работе, он выкатился из зала по направлению к совещательной комнате, забыв спросить о последних ходатайствах. Похоронная тишина, словно минута молчания, занимала всё пространство, душила всех присутствующих. До сердца Пейджа лишь долетали прерывистые всхлипы матери, пусть и строгой, но очень любящей женщины. Сколько раз она молилась, корила себя и жалела о том, что допустила этот ужас. И он молился, чтобы про него все забыли, чтобы у мамы всё было хорошо, чтобы это всё оказалось плохим сном. Но Господь может и слеп к своих созданиям, но отнюдь не безжалостен. По коридору эхом разнёсся ритмичный цокот каблуков мужских туфель, а вскоре и скрип старой двери. И все знающие люди заметили, что слишком уж долго выносится вердикт, даже адвокат встревоженно покашлял, привлекая внимание такого же взволнованного прокурора. Но тучи вскоре развеялись, и строгое "оправдан" вылетело из-под седого неаккуратно подстриженного шеврона. Цепь из страха, стыда и обиды, обвитая вокруг тела парня, рассыпалась на мелкие крошки. По публике прокатилась волна ошарашенных вздохов, корреспонденты защелкали фотоаппаратами, и жизнь, будто остановившаяся в минуты томного ожидания, вновь закружилась, ещё быстрее, чем прежде. Наручники спали, и мать, в апогее своего счастья, бросилась на шею сына, который уж и сам не верил, что всплывет его Титаник. Он шёл по коридору, оставляя за собой шлейф из перешёптывания скептиков, что не верили в невиновность юноши, и криков отчаянных репортеров, готовых глотки перегрызть своим коллегам ради интервью: большое событие для маленького городка. — Жди меня у выхода, я скоро вернусь.- самым тёплым голосом обратился он к матери. Миссис Пейдж не желала отпускать своего сына, наверное, больше никогда, но ослушаться не смогла и отступила, игнорируя журналистов и вспышки фотокамер. Зайдя в уборную, Саймон различил знакомый стук подошв и в любопытстве обернулся. В паре метров от него стоял мужчина, нет, парень ненамного старше его самого. Дорогая рубашка и пальто, чистая качественная обувь — явно не сосед-свидетель, да и на скамье присяжных не было. И всё бы было хорошо, если бы взгляд его не был так пугающе ясно сосредоточен на лице мальчика. — Саймон Пейдж?- сиплым, будто прокуренным голосом обратился незнакомец. Руки юноши сжимались и разжимались, пригоняя кровь к окоченевшим от волнения пальцам, а обычно розоватый тон кожи сменился полумёртвой бледностью. Чуть не оказался за решёткой, теперь этот неловкий разговор в туалете — такое случается не каждый день, а если и происходит, то точно становится «тем самым днём», днем, перевернувшим жизнь с ног на голову, развалившим тягостную рутину. — Ну да, я.-с поддельной уверенностью ответил Пейдж, всеми силами избегая зрительного контакта. Рука мужчины выскользнула из кармана пальто, ловким, доведённым до автоматизма движением разблокировала телефон, и в уборной эхом зазвучала диктофонная запись. Хриплый, задавленный жиром знакомый голос выругался не самыми лестными словами, но мгновенно затих после довольно конкретного предложения. — Сколько Вы хотите за то, чтобы оправдать мистера Пейджа?- более громко произнёс некто неизвестный Немного поиграв в «чистого и безгрешного», судья назвал сумму и с тяжким кряхтением и отдышкой поднялся со скрипящего стула. — Приятно иметь с Вами дело. Хлопок двери. Занавес. — Меня зовут Шон Квинси, и я вытащил тебя из тюрьмы.- он протянул мазолистую ладонь для рукопожатия. Можно с полной уверенностью сказать, что так легко из петли не выскакивал ещё никто за всю многолетнюю историю этого достаточно преступного городка.