По щучьему веленью

      Андрей метался весь день. В основном, метался он по кабинету Малиновского, и ещё немного по своему и Катиной каморке. Помогало слабо, если не сказать — не помогало вообще. Если Пушкарёва действительно не видела инструкцию, как убеждает его Ромка, то остаётся только одно. Она его больше не любит.       Ну что ж, так бывает. Любила-любила, да и разлюбила. Не вечно же ему открытки ей таскать, правда? Вот только у неё в руках вся его фирма, а в голове черт знает что и Зорькин. Вот только у него с Кирой полный неконтакт, и почему-то ему кажется, что в этом замешана Катя.       Потому что, глядя на злую даже со спины Пушкарёву, Жданов недвусмысленно ощущал — контакт, ещё какой. С его стороны так точно.       А виноват во всем Зорькин! Наплёл ей там… про звёзды! А Жданов не умеет, например, про звёзды. Он и открытки-то через раз. А Катя ему врёт, вот до чего дошло!       Всё-таки не любит — уверился он в своей идее к вечеру. Внезапно разлюбила. Он вон скольких разлюбил прямо на утро! Чем Катька хуже него? Уверенности и спокойствия это осознание ему не добавило, но как-то структурировало хаос.       Устав, наконец, от метаний, неопределенности и подозрений, вечером мрачный Жданов ввалился к Катерине с требованием ответа: быть или не быть? В смысле, любит-не любит. Поклялся себе, что примет любой её ответ, и уже два взрослых, пусть и расставшихся человека разберутся, что делать с фирмой. По крайней мере, между ними больше не будет этой пугающей Андрея недоговоренности.       А хрен бы там!       Вносить ясность в их отношения Катя не спешила. Язвила, юлила и бросала на него непонятные взгляды.       Он требовал: «Мы должны провести этот вечер вместе», она отнекивалась — договорилась с подругами. Он кричал — к черту подруг. Она хмыкала. Жданов устал окончательно. Обречённость давила, всё сильнее с каждым её отказом, он даже кричал вполсилы и руками не размахивал. Единственное, что ещё держало Андрея в этой каморке вдалеке от бутылки виски — непрошибаемая, хотя и совершенно беспочвенная уверенность, что сможет сегодня добиться от неё правды. И потому с несвойственной ему спокойной смелостью спросил:       — Если я для вас… ничего уже не значу, может, имеет смысл сказать об этом прямо?       И с выдержкой поистине самурайской посмотрел ей в глаза. Но черт бы побрал Пушкарёву, она не собиралась облегчать его участь всякими там откровениями. Уходила от ответа, трепала нервы, которых и без того осталось не много, зыркала глазищами.       — Скажите, Катя, вам на меня наплевать?! — вырвалось у него.       Промолчала. Ну что ж, кажется, он прав. Пушкарёва не видела инструкции, она просто раз-лю-би-ла. Случается. Ты обещал принять любой её ответ, Жданов. Отлично! З-замечательно.       — Я расцениваю это как разрыв наших отношений.       Сказал. Сказал и сам испугался. Зачем разрыв? Кому разрыв? Кто тебя за язык тянул, Жданов? Усталость сняло как рукой. Какой, к черту, может быть разрыв?!       — Я прошу вас, давайте успокоимся. Я просто хочу поговорить.       Кто тебе этот Зорькин? И как ты посмела, ты, моя собственная секретарша, тьфу ты, помощница, как ты посмела меня разлюбить?! И он пошел в атаку. На все её козыри — фирма/деньги/документы — отвечал уверенностью: делай, что хочешь, только поехали со мной. Пожалуйста.       Пожалуйста.       Руки сжимали её плечи сами, автоматически. Контакт, будь он неладен.        И она сдалась. Поехала с ним, вытребовав самое жуткое место для выяснения отношений — «Лиссабон». Уж лучше бы сразу на его квартиру попросилась, там хотя бы был какой-то шанс, что никто их не увидит! Один из лучших ресторанов города этого шанса ему не оставил.       К тому моменту, когда они сели за столик, Жданов уже успел успокоиться и натянуть маску несправедливо обиженного, но крайне заботливого кавалера. Сидела она криво, реплики звучали фальшиво, и, казалось, от этого все понимающая Катерина только больше сатанела. Стервой быть она не умела, но училась на лету, зля Жданова ещё больше. Злость, неуверенность, и, что греха таить, желание, доводили его до ручки.       — А Николай, случайно, не собирается за вами сегодня заехать? — выпалил он ревниво.        — Не собирается. Николай уже давно спит, — сообщила Катерина и хлопнула водки. — Баиньки.       А вот и славно. Она была непрошибаемая, эта Катя, и продолжать разговор особого смысла он не видел. Путался в намеках и недоговоренностях — чёртовы бабы, все у них не как у людей. Вот чего хочет Жданов — вполне себе ясно. Он хочет Катю. Но чего хочет она? Андрей выпил виски. Катя любую его фразу сводила к деньгам и обеим фирмам, но только не к тому, что действительно интересовало Жданова — к их отношениям и треклятому Зорькину.        — Вы меня в чем-то подозреваете? — спросила Катерина надменно, когда он в очередной раз потребовал объяснить, что у неё с Николаем.       — Нет, — соврал Жданов, — просто однажды вы… вы сказали, что любите меня. Вы помните? Почему вы молчите? Я вам совершенно безразличен, — в который раз за вечер повторил он, и Катя, наконец, опровергла это пугающее предположение:        — Нет. Я всё ещё люблю вас.        Он не поверил ей. Целый день себя убеждал, что это правда, целый день надеялся, что всё себе придумал, а когда добился того, что так хотел услышать, не поверил. И даже сказал ей об этом. Разубеди меня!        — Посмотрите на меня, — попросила Катя. В глазах её было всё на свете.       Всё-таки любит? Как же он устал от этой ромашки! Любит-не любит, плюнет, поцелует… Спокойно, Жданов. Не нужно думать о поцелуях с Пушкарёвой в зале ресторана, где тебя знает даже певичка на сцене. Для этого существуют гостиницы или, в крайнем случае, твоя квартира, куда, в общем, и нужно было её везти изначально.       — Тогда почему вы не со мной? — спросил он горько.       — Я с тобой.       — Докажи, — потребовал он, и Катя испугалась. Даже накаченная неслабым количеством водки, она испугалась и заозиралась. А потом засмеялась.       — И как же вам… доказать? — весело спросила Пушкарёва и выпила ещё водки. Андрей мрачно подумал, что напивается она вполне кстати. Вынул бумажник, бросил на стол несколько купюр и ухватил Катерину за руку, молясь, чтобы со стороны это выглядело хотя бы двузначно.       — Пошли, — велел он.       — Куда мы едем? — равнодушно спросила она в машине, когда от тепла алкоголь в крови стал ощущаться куда сильнее.       — Домой, — бросил Жданов зло, не уточняя, что не к ней. Кира была на презентации у Сашки, значит, ждать засады не приходилось. А обо всём остальном он думать сейчас не мог.       Андрей припарковался у себя во дворе. Повернулся к Катерине.       — Т-ты куда меня привез? На очередную квартиру к очередному другу? — спросила она хлестко.       — Ты обещала доказать, — прошептал он, склоняясь к ней, забыв, что ничего, в общем, Пушкарёва ему не обещала.       Наверное, соблазнять пьяных женщин — это не этично. Только о какой этике речь, когда у него на совести и так вся история с совращением Кати висит? Она же этого тоже хочет, льнёт к нему, цепляется руками за воротник пальто, и только её расчётливый, обиженный на него мозг, против. Был против, до водки и его поцелуев. Он подумает о совести завтра, сегодня он хочет свою женщину, и им ничего уже не помешает.       Никогда и ни с кем Жданов не занимался любовью так яростно, будто ему завтра на войну уходить. Никого не целовал так много — обычно это нужно было до, как часть прелюдии, и иногда после, просто так, но Катю хотелось целовать постоянно, на каждом выдохе, на каждом движении. Целовать и ни о чём не думать. Плевать, почему она согласилась.       Когда всё закончилось, он лежал на ней и смотрел, как осмысленность возвращается в огромные карие глаза. Улыбался.        — Я видела инструкцию, — сообщила Катерина, сталкивая с себя Жданова и потянулась к изголовью кровати в поисках очков.       Жданов застыл. Чёрт, чё-ёрт. Да ладно. Он знал. Он понял это ещё в тот момент, когда Катя со всхлипом уцепилась в его пальто в салоне машины. Потому что если не разлюбила, если не Зорькин, то остаётся только инструкция. Он понял это со всей отчетливостью, но думать себе запретил.       И вот Катя нашла время. Крайне удачно. Когда они ещё в кровати, и только что им было так хорошо. Что теперь ей сказать: я всё объясню или ты всё не так поняла?       — Это давно не правда, — ответил он. — Инструкция ничего не меняет. Ты нужна мне. Ты действительно мне нужна. Так бывает.