По щучьему веленью

      Нет, ну безобразие. Ну кто её просил? Кто вообще разрешал менять гардероб! И прическу. Где косички, я вас спрашиваю! Что это за заколка, откуда вполне себе приличные локоны? Да кто накрасил моей Катерине глаза?! Убил бы. Как раз настроение со вчера осталось.       Как теперь жить — совершенно не понятно. Кира устроила мне грандиозную выволочку только за то, что я в коридоре Катю взглядом проводил. Нет, ну, а как такое можно было не проводить? Любимая невеста Пушкарёву даже не узнала — собственно, потому мне и досталось, мол, не фиг на девок глазеть при живой почти жене. А это ж не девка, это Катя, и раньше я на нее мог хоть засмотреться, ничего бы мне не было. Потому что же к Кате она не ревнует. Не ревновала. Ч-чё-ёрт…        На самом деле, это страшно усложняет мне жизнь. Если же теперь Кирюша будет Катерину подозревать, мне как прикажете за ней ухаживать? Да моя благоверная в президентском кабинете дзот построит! Да она Катю до увольнения доведёт своими истериками! Или чего хуже — до признательных показаний. В жилах у Киры течёт гордая кровь гестаповцев. Ну, или НКВД-шников.       Всё, я понял коварный пушкаревский план. Смерти она моей хочет.        Эх, Малиновский, ну где были наши глаза, я спрашиваю? Как мы не разглядели в советской школьнице вот эту вот… Вот эту! Её даже брекеты не портят больше!       — Палы-ыч, — завистливо присвистнул возлежаший на столе Ромка, отвлекая меня от мыслей бренных и тяжких. Вчерашний фингал противно ныл, — Пушкарёва — красотка. Кто бы мог подумать!       — Угу. Ты лучше подумай, как нам дальше быть, наблюдательный ты мой. Кира же меня теперь будет пасти как гуся! По двенадцать часов в день на одной территории с красивой девушкой — это ж какое испытание для психики!       — Твоей? — игриво интересуется гаденыш.       — При чём тут я? Кириной! Ну и моей, как следствие.       — А ты понимаешь, что теперь Зорькин на ней и жениться чего доброго может… — Малиновский ложится на бок и подпирает голову кулаком. — Такую и бизнес-партнерам показать не стыдно. А уж какое приданое!..       От таких заявлений мне срочно хочется выпить. Отдать мою компанию и мою секретаршу какому-то Зорькину!       — Что ты хочешь этим сказать, Малиновский?! Мне что, спать с ней теперь, что ли?       — Это в любом случае, — отмахивается друг. — А лучше — жениться, — бывший друг.       — Ты соображаешь, что ты несёшь!!!       Кажется, где-то что-то грохнуло.       — Палыч, ты это, потише…       — А ты со словами поаккуратнее! Я и на Кире-то не слишком горю желанием жениться, а тут — Пушкарева! А Пушкарёва — не Кира.       — Глубокое замечание. Но ты же отдаёшь себе отчёт, что теперь стратегию нужно менять?       — Угу.       — Угу! — передразнивает Малиновский.       За дверью где-то не очень далеко пищат, визжат и радуются. Теперь Катины перемещения по компании можно отслеживать по звуковым сигналам.       А и ладно. А и справимся.        Припёрся Воропаев. Вместо обычных оскорблений в адрес Кати теперь звучат весьма изощрённые. Не, Сашка, сегодня ты уползёшь ни с чем, братец. Пушкарёва настолько светится от счастья и осознания своей красоты, что ей даже твои насмешки не испортят настроение.       Вообще, если абстрагироваться от усложнившейся задачи, ревнивой Киры и доставучего Малиновского, Катька хороша. Даже очень. Я пару раз смотался в каморку — проверить, как новая внешность повлияла на её способность целоваться.       Мать твою.       На радостях она стала смелее, что ли. Светлее. Ещё робеет, смущается, но искрится вся. И поцелуи такие же — будто не ворованные, честные, равные, что ли. Малиновскому я об этом, конечно, не скажу. И к Кириному приходу (читай — проверке) буду строг и зол, как и положено президенту. Вообще, странный человек Кирюша. Можно подумать, что если Катька переоделась, я тут же за ней волочиться стану, будто я не мужик, а сексуальный маньяк!       Опоздала, родная, я уже.       И вообще. Какие у меня планы на сегодняшний вечер?