По щучьему веленью

      Андрей Жданов никогда в жизни ни с кем не боролся за внимание женщины. Скорее наоборот — красавицы ему сами проходу не давали. Особенно те, которых отбирал Малиновский, Роман вообще был мастер по поиску лёгких и на все согласных. И уж конечно Жданов никак не мог предположить, что его противником за женскую благосклонность, мать её, будет тщедушный нескладный очкарик в дешевеньком костюме и на машине, купленной за чужие деньги. Недоразумение по имени Николай Зорькин.       И уж тем более такой женщиной, из-за которой он будет изображать дешёвого детектива по барам, нервничать и принимать непростое решение отменить свадьбу, не должна была быть Катя Пушкарёва. Даже не Кира, не то что какая-нибудь абстрактная Кабаева-Волочкова-Фёдорова, нет! Пушкарёва. Очочки, брекеты, пиджачки. Нос задирает так, что слышит, как в небе блинчики пекут. Нежная как кошка, злая как хорек. Катя Пушкарёва, его собственная секретарша, его отвергает! А он, первый жених на модном Олимпе Москвы, никого кроме нее не хочет. Кому скажи!       Но говорить уже не хотелось, даже Малиновскому. Хотелось набить морду Зорькину, обнимавшему Пушкарёву. Хотелось поцеловать, наконец, злую и чужую Катьку, и чтобы она всё поняла, и простила, и бросила своего нелепого Николая, и уехала со Ждановым, и… Ради всего этого он готов был на многое — даже во весь голос сказать то, что ни один мужчина никогда добровольно не признает:       — После наших с вами общений Кира… Она меня не волнует, понятно? Это правда, с тех самых пор у нас с ней ничего не было.       Было ужасно холодно, изо рта валил пар, истёртые ступеньки в корочке льда скользили под ногами. Нужно было в тепло и покой, и там можно будет обо всем поговорить, нормально, спокойно и цивилизованно. Хотя у него в жизни не получалось так разговаривать с женщинами, но когда-то же нужно начинать!       — Ничего не хочу знать, меня это не касается! — у Кати получилось навзрыд, навсхлип, и Жданов не выдержал. Выдрал из маленькой ладошки дверную ручку и захлопнул тяжёлую подъездную дверь. Ухватил жиденький воротник её пальтишка и наконец поцеловал. Со всей горечью и ревностью.       Он многое мог ей сейчас сказать, а она, пожалуй, сбитая с толку его страстью, выслушала бы. Поцелуи всегда работали, сработали бы и сейчас, он был уверен. Не случилось — дверь с силой открылись, отрывая от него Катю.       — А… Ну это… Ну папа же… — только и выговорил вышедший на мороз Валерий Сергеевич и осекся.       Если Андрей просто оказался прижатым к перилам тяжёлой дверью, то Катерину неслабо толкнуло, и, чтобы удержать равновесие, она вынуждена была сделать несколько неуверенных быстрых шагов вниз по крыльцу.       Жданов почувствовал, как сердце рвется куда-то вниз — на скользких обледенелых ступенях Катя ожидаемо поскользнулась и летела вниз, на такой же обледенелый асфальт.       — Катя!!! — крикнули они одновременно с Валерием Сергеевичем, и Жданов среагировал первым, бросившись к Катерине.       Он, конечно, ни за что бы не успел её поймать — слишком далеко и неудобно стоял. Но Пушкарёва каким-то чудом ухватилась за перила и упала на колени, а потом на бок, но удержалась, уберегла от удара голову. Андрей подхватил её секунды спустя, едва сам не улетев на плохо посыпанном солью льду.       — Катя, ты в порядке? Кать?! Катя!       От испуга Пушкарёва только крупно и молча дрожала, уцепившись в теплую ткань его пальто. Она втягивала воздух, собираясь заплакать, и не могла.       Пушкарёв-папа, с трудом спустившись со ступенек, собирался, было, обнять дочь, но неугомонный начальник всё ещё держал его сокровище в объятиях, утешал и Валерия Сергеевича не замечал. И ещё, подумать только! — быстро целовал холодные Катеринины щеки.       Как и все отцы, Пушкарёв испытывал странное чувство к женихам дочери: нечто среднее между страхом и ревностью, следил и переживал, и потому, как это часто бывает, настоящее чувство любимого чада со всей свойственной ему проницательностью проморгал. И вот стоял теперь, грозно смотрел на парочку и складывал в единую картину все Катины опоздания, смены настроения и секреты с матерью на кухне.       — Испугалась? — спросил Андрей, когда Катя, выровняв дыхание, подняла, наконец, голову.       Её глаза, и правда, были испуганными. Огромными.       — Папа, — произнесла Катя одними губами, и Жданов понял, что попал. Попал очень, очень крепко. Как волк. В капкан. Грызть лапу, нужно было срочно грызть лапу. Как это делать, было совершенно не понятно. Андрей медленно повернул голову в ту сторону, где стоял Катин отец. Пушкарёв смотрел на Жданова, Жданов — на Пушкарёва. Палач и жертва, удав и кролик, Сталин и Жуков. Но победила в битве титанов Катя.       — Ой… — всхлипнула она и повисла на руках Андрея, — нога…       Мужчины опомнились и захлопотали вокруг неё: скорую и на рентген — да я отвезу — да что ж я, собственную дочь! — а можно меня просто домой, всё не так уж плохо. Дома в оркестр вступила мудрая Елена Санна и утащила мужа на кухню — успеешь с допросом, Валера, им бы между собой выяснить.       Катя лежала на неразобранной кровати и выглядела виноватой. Жданов сидел возле неё, его пиджак до ужаса мило смотрелся на её стареньком стуле.       — Я убью твоего Зорькина, ты этого добиваешься? — спросил он устало и без драмы. Все эмоции закончились.       — Нет, конечно. Коля — просто друг. А вам пора домой, — пластинкой повторяла Катерина и отворачивалась.       Жданов покачал головой.       — Как только я выйду из этой комнаты, Екатерина Валерьевна, мне зададут примерно две сотни вопросов. А ответов я не знаю.       — Пожарная лестница как раз рядом с моим окном, welcome, — отозвалась она, но злого сарказма в её голосе тоже поубавилось.       — Есть более простые способы самоубийства.       — Например, рассказать правду на совете, — предложила она едко.       — Или поговорить с вашим отцом. Я не боюсь Валерия Сергеевича, Катя. Но он будет задавать мне вопросы, на которые ответы знаете только вы.       — Это какие же? — Катерина так удивилась, что даже забыла о своей злости.       — Разные, — и глаза его стали внимательными. — Например, почему ты не со мной.       Но к таким вопросам Катерина была готова давно. Он выдрессировал её: Почему ты не со мной? — Киру Юрьевну спросите!       — У вас невеста, Андрей Павлович, — неискренне улыбнулась Пушкарёва.       — Раньше тебя это не останавливало, — пожал плечами Андрей. — Что изменилось?       У Кати враз задрожали губы.       — Не смей!.. Не смей говорить об этом моему отцу, слышишь…       Андрей растерялся — он совершенно не собирался рассказывать поборнику морали Пушкарёву, как низко они с его дочерью пали. Но Катя приняла его слова как угрозу, натурально испугалась.       — Кать, да ты… Я не собираюсь никому говорить, я… — он положил руку на одеяло, чтобы дотянуться к ней, и не сразу понял, что автоматически сжал рукой поврежденную ногу. А Катя не сразу поняла, что забыла хотя бы ойкнуть.       — Ай-ай-ай, — развеселился Жданов, — провела… как пацанов провела! Ну и зачем?       — Чтобы папа тебя не убил, — опустила глаза Катерина, и очень сильно захотелось рассмеяться вместе с ним.       — Ты меня спасаешь от папеньки, и при этом ты меня отталкиваешь, — резюмировал Жданов, убирая руку. — Где логика? Нет логики. Если бы ты хотела, чтобы я от тебя отстал, Валерий Сергеевич мне это очень доступно объяснил бы сегодня. Но тебе этого не надо. Что происходит, Катя?..       — Тебе это правда так важно? — спросила она несмело. Может, и правда, он не спит с Кирой? Может, действительно она задела в его душе хоть что-то?       — Мне правда важна ты, — признался Андрей.       Катя вдохнула. И рассказала.       — Нет, ты мне объясни, мать! — шепотом бушевал Пушкарёв в супружеской спальне. — Ты часы видела?! Чем можно заниматься в такое время, запершись в комнате, я тебя спрашиваю! Вот сейчас пойду и…       — Будет тебе! — шепотом возражала Елена Санна, встряхивая одеяло в свежем пододеяльнике. — Сам всё слышал, говорят они.       — Это ж какой срам! — не унимался супруг, натягивая футболку, в которой обыкновенно спал.       — Никакого срама в разговорах нет. А что тебя не позвали, так сдался ты им молодым. Есть беседы для двоих.       — За полночь?!       — А хоть бы и до утра. Утром сам увидишь — он всё так же одет будет, — улыбнулась Пушкарёва.       — Можно подумать, это проверить можно. Да ещё коли под утро не сбежит, — раздражённо фыркнул Пушкарёв. — Пристрелю кобеля.       — Этот уже не сбежит.       — Спорим?       — А спорим, — уперла руки в бока Елена Санна. — Проговорят до утра, без всяких побегов и чего другого. А утром ещё и счастливые будут.       — Эх, пристрелю стервеца, если не так, — погрозил Пушкарёв в направлении спальни дочери. — Поверить не могу, что ты меня уговорила не спустить его с лестницы.       — Не за что спускать, — Елена Санна улеглась под одеяло. — Ты идёшь или опять подслушивать побежишь?       Пари Пушкарёв проиграл.