Возлюбленная волка

Гуляешь по поселку ты редко, прогуливаешься, только когда совсем становится дома душно. Из-за прошедших дней ты вся пропахла Джином, это заметил даже альфа. Его страсть немного поражает и чаще всего валит с ног, так что ты вышла просто потому, что уже захотелось увидеть небо, что-то, что напомнит тебе, что ты все еще человек, все та же неизменная натура. Воздух дарит чистоту и спокойствие, не чувствовать Джина теперь непривычно, ты уже прилипла к дому, который пропитался им, а на улице без этого зябко. Ты обнимаешь себя руками, смотря на играющих детей, огромной кучкой они кричат, бегают, а неподалеку сидит несколько омег. Они девушки, все красивые, что немного завидно. Ты удивленно разглядываешь их издалека, специально замедляешь ход, чтобы полюбоваться их яркими глазами, густыми волосами и приятным профилем. Они все миниатюрные красиво, что на их фоне ты просто будешь выглядеть несуразно. Грация даже в том, как они сидят и как смотрят. Пересекаясь взглядами с одной омегой, она застывает. Напряжение сразу ощущают и другие три, смотря в твою сторону. Ты видишь в этом поведении стаю, их напряжение, застывшее как изваяние, только вот непонятно, что тебе теперь делать. Их беспокойные взгляды мечутся к детям, не доверяют тебе, опасаются. Это отчуждение пробивает тебя холодом, напоминает, что ты не своя, чужая, они подчеркивают это неосознанно жирной линией, как бы тебе ни было хорошо в доме с Джином, как бы там ни уходили мысли о побеге, в поселении все иначе. Здесь видно сразу, что жизнь здесь не для тебя. То место, которое должно стать домом, кажется пыточной. Ты не понимаешь, почему так зависима от их мнения, почему так хочется оказаться своей там, где ты такой никогда не будешь. — Чего стоишь? — за спиной окликает мягкий голос. Ты оборачиваешься и видишь Чимина, отпускающего своих детей играть в общую кучу. — У тебя они уже такие взрослые, — ты провожаешься взглядом мальчишек, которым на вид лет по пять, может, больше. Чимин пожимает плечами и подходит ближе. — Им по семь, еще такие маленькие, а мой альфа уже хочет еще. Я ему говорю: «Ты же не потянешь еще даже пары голодных ртов», а он продолжает уговаривать. Ну уж нет, я когда их рожал, чуть не помер, видела бы ты, что с моим животом они сделали. Чимин берет тебя под руку и ведет прямиком к тем самым омегам, ты слушаешь его и не замечаешь, что развернуться уже поздно. Вопросы, которые появились в голове, теперь нельзя задавать, при других неприлично кажется, так что ты будто в капкане, робко дергаешь руку от Чимина, а тот сжимает ее еще крепче. — Смотрите, кого я привел, — говорит он с улыбкой, она у него милая, радушная, сразу сладко становится на языке, глядя, как сужаются его глаза в два лучика. — Это Т/И. — Человек, — говорит девушка, которая приметила тебя самой первой, она не враждебно это произносит, просто словно напоминая всем, кто ты. Она смотрит на тебя с ног до головы, ты ждала высокомерия, отчуждения, но в ее глазах все еще играют опасение и даже страх. Они все застыли, будто любое движение заставит их на тебя напасть. — Да, человек. — В прошлый раз человек здесь убил детей. От этой фразы у тебя стынет кровь, ты на автомате поворачиваешься к детям, бегающим неподалеку. Как можно поднять на них руку? Кто вообще на такое способен? За твоими взглядами следят, четыре омеги не сдвинулись с места, они даже дышат более осторожно, за своих детей волки могут убить, животные так точно, это тебе с самого детства рассказывали. Нет ничего страшнее, чем мать, у которой забрали ребенка. — Я не убивала ваших детей, — приходится прочистить горло, на их опасения у тебя затаилась обида. Столько глупых страхов понапрасну, пусть у тебя трясутся ноги и почему-то хочется плакать, но ты гордо поднимаешь голову. — Я не собираюсь никого убивать. Не стоит делать сразу выводы обо мне. — Выводы? — голову от колен поднимает альфа, которая ближе всего сидит к тебе. Рядом с ней все замолкают, в ее глазах ощущается власть и опыт, по поведению других ты чувствуешь, как прислушиваются к каждому ее слову. — Никто о тебе ничего плохого не думал, а опасаются по понятным причинам. Человек — совсем другое существо, никогда не знаешь, что от него можно ожидать. Вы точно так же боитесь волков, я же верно говорю? Вам плевать, сколько раз мы уже доказывали свое благородство, сколько раз спасали и как часто помогали, для вас мы дикие животные, которые только и хотят, что сожрать ваше отвратительное, скудное, дряблое мясо. Ты делаешь шаг назад, придерживаемая за поясницу Чимином. Почти падаешь, но омега удерживает тебя на месте. — Простите, — кажется, что извинений мало, но девушка спокойно кивает, она прикрывает глаза, показывая умиротворение от твоего ответа, а потом смотрит уже без опаски. — Мы звери, но не изверги. Садись, под нашим присмотром будешь, — она указывает на свободный табурет, Чимин присаживается на большой стул со спинкой, тяжко выдыхая. Он раскидывает ноги и глядит на живот, охает и облизывается. — Сегодня они начали линять, шерсть по всему дому, — говорит парень. — Так ты им сказал, чтобы волками по дому не бегали? — Сказал, только разве они слушаются? За секунду перевоплощаются, потом обратно, бегают как угорелые. Ох. Разговор льется у них о бытовом, ты просто слушаешь, не понимая некоторых вещей. Их быт такой интересный, странный, но лишь одно понятно, они такие же мамы, какой была твоя когда-то. Говорят о детях, о домашних делах, о предстоящем сборе урожая. На этом моменте они смотрят на тебя. — Ты же идешь с нами? У нас в поселении нет трутней. — Конечно, — ты знаешь, что нужно согласиться, даже не понимая, что они имеют ввиду. — Я не боюсь трудиться, с детства привыкла. — У вас детей заставляют работать? — с удивлением уточняет омега. — Я работаю с десяти лет, — ты моргаешь пару раз. Удивительно, какой шок отражается на их лицах, сколько сожаления затем, а Чимин кладет руку поверх твоих. Все вокруг пропитано жалостью, что ты просто теряешься. — У ребенка должно быть детство. Мы сожалеем. Тебя внезапно обнимают. Просто встают и обнимают. Крепко, тепло, что ты дышать не можешь от их теплоты. Они так близко, что твой нос утыкается им в метку. Они открывают для тебя шею, чувствуется, что они раскрывают твое доверие, и это будто высший дар для тебя, большой подарок их сочувствия. *** — Т/И, погоди, — тебя догоняет Чимин. Ты не стала долго сидеть, не планировала, ведь даже Джину не сказала, что уйдешь. Волк отлучился в лес за свежей добычей, а ты не думала, что будешь гулять дольше обычного. — Я спросить хотел, у тебя же есть течки? — Нет, — ты останавливаешься прямо на тропинке, Чимин как раз прибавляет шаг, чтобы тебя догнать. — Что это такое вообще? Чимин моргает два раза. Усиленно отражает на лице непонимание, его губы забавно надуваются, а весь он куколка с красными щеками, кажется еще ребенком, вот так таращась во все глаза. — Как ты тогда забеременеешь от Джина без течки? Нужен же узел для сцепки, нужно… Совсем нет течки? А как вы без течки? Просто живете и не страдаете каждые три месяца? — Нет, я не понимаю про что ты. Я ничего не знаю про омег. Ты ведь омега? Я не понимаю ничего, потому что у тебя дети, но ты… — Что я?.. Чимин склоняет голову, его жест такой щенячий. Ты уводишь взгляд в сторону. Некрасиво звучит то, что ты хочешь спросить, все здесь не так, все просто крошит представление о мире на две части. Эти волки другие, они другие настолько, что на голове хочется разорвать волосы. — Ты девушка же? — Я? Нет, я омега, — он улыбается, а через секунду понимает смысл твоего вопроса. — Погоди, мой вторичный род мужской, а что? Да, это патология, у меня не развиты некоторые органы, но это не мешает жизни, а что? Здесь таких, как я, больше нет, омеги рождаются девушками, но бывают и такие природные казусы, как я, это не страшно. — Просто… Течки, омеги, альфы, я ничего не понимаю, — тебе хочется схватиться за голову, но ты лишь наклоняешься и выщипываешь тонкую травинку, растирая ее между пальцами. Пахнет зеленью. — Как ты тогда мог родить? — А что? У вас рожают только женщины? — Да, только они, все гораздо проще. Нет меток, нет обнюхивания, вы вообще ничего не знаете о людях? — Как и ты про волков, — беззлобно подмигивает Чимин, он подает тебе руку и начинает неспешно идти к твоему дому. — Погоди, твои дети… — Набегаются, сами прибегут. Так вот, течка — это готовность к спариванию, омега хочет этого так сильно, что это доставляет ей боль, пока она не получит желаемое. Течка длится неделю и проходит раз в три месяца. Все нормально, если вы не делаете узел, но если сцепились, то жди прибавления. В прошлый раз я отругал своего, что без моего разрешения сцепился, а потом появились дети. Я не смог бы родить, потому что мои кости, мой таз просто не пропустил бы детей, как сказал лекарь, так что ему пришлось сделать надрез и вытащить детей через живот, а затем зашить. Не спрашивай, было так больно, что я просил своего альфу меня убить, — Чимин улыбается этому так нежно и мечтательно, что ты можешь только удивляться. — Это удивительно, — ты смотришь на Чимина, не представляя, как он может так просто все перенести, как поразительна его природа. Кажется, что это простой мужчина, но теперь, осознавая сложность его природы, ты можешь только восхищенно смотреть. — Кажется, тебя ждут, — Чимин говорит это в сторону дома Джина, пока ты смотрела на омегу, упустила момент, когда стало видно, как возле входа как тигр в клетке бродит волк, его хвост нервно хлестает по задним ногам, его краткие порции рычания доносятся до тебя. Он останавливается, застывает и резко смотрит в вашу сторону. В его взгляде ты не видишь ничего хорошего, это заставляет тебя тормознуть. — Да брось, все будет нормально. Будет сильно рычать, можешь пойти ко мне. Много не позволяй ему, чуть что, ты знаешь, что можешь пойти ко мне. Удачи, — Чимин подмигивает и оставляет тебя самой идти к Джину навстречу. Волк садится на крыльце, его хвост все так же нервно постукивает, а ты уговариваешь себя не бояться, но в фиолетовых глазах много злобы, или она только кажется. Ты твердо идешь навстречу большому волку. Он встает и дергает пастью твое платье вниз. — Мне наклониться? Джин в ответ только щелкает зубами. Ты наклоняешься, не зная, что ему нужно, а он звучно обнюхивает твою шею сначала с одной стороны, затем с другой, фыркает и за подол платья тянет в дом. Все еще рычит с перерывами, в его звуках ты даже различаешь причитания, только волчьим, будто недовольно бурчит, уже не так громко и грозно рычит, а лишь тихо отфыркивается до самого кресла, куда тебя усаживает и перевоплощается. Теперь вместо хвоста он стучит ногой, молчит, угрожающе стоя над душой, абсолютной голый, только это не мешает ему выглядеть страшно. Ты боишься поднять взгляда, только знаешь, что если не делаешь этого сама, он заставит посмотреть в глаза. — Ну и где ты была? Я вернулся, тебя нет. Знаешь, сколько я всего успел подумать? Я думал ты убежала! Весь лес обыскал, все бока ободрал, пока бегал. — Я гуляла по поселению, — в твоих глазах только правда, и никакое раздражение Джина тебя не напугает. — Странно, что ты первым делом меня здесь не пошел искать. Джина это остепеняет. Он тушуется, тут же опуская взгляд в пол, сжимает губы и резко вздыхает. — Я испугался, — говорит тихо, — ты все время смотришь только в лес, я думал… Его горькие слова прошибают тебя до самой души. Захлестывает его отчаянием, волнением и страхом, ты хотела обвинить его в недоверии, но ты сама стала причиной этого. Вместо того, чтобы самой злиться его беспочвенным упрекам, ты встаешь с кресла и обнимаешь. Просто цепляешься за его шею и утыкаешься туда носом. Близко и тепло, Джин пахнет знакомо, он обнимает в ответ. — Ты воняешь другими омегами, — фырчит тебе в шею. — Я ничего не чувствую. — Помойся, — упрямо и обиженно твердит, отводит от себя и даже пару раз чихает. *** Осознавать, насколько сильнее тебя волки больно. Эта боль отражается в ломящей пояснице, гудящих ногах и даже головокружением под утро. У тебя есть домашние заботы: наварить похлебку для Джина, чтобы набирался сил для охоты, потушить мяса, прибрать его грязные вещи, устроить стирку до начала нового трудового дня, а потом в поле помогать собирать пшеницу. Каждая из омег никогда не вздохнет, не пожалуется, с них даже пот стекает будто меньше, а ты задыхаешься на палящем солнце, что в один день просто валишься на колени, прибитая бесконечной усталостью и желудок показывает, что просто не хочет видеть завтраки в твоем теле. Это позорно, хуже нет способа оказать свою помощь, чем являться причиной для чужого беспокойства. Ты, готовая почти с самого рождения быть прислугой для людей, не смогла вынести обыденного труда омег, таких же женщин, как и ты. Ожидаешь порицания, ты думала, что выгонят, когда узнают о твоей сущности человека, потом думала, прогонят из-за неприязни, думала не примут, но не ожидала, что попросту всех подведешь. Тебя окружают, и ты жмуришься, думая, что вот сейчас ударят или хотя бы повысят голос, но рядом придерживают за плечи теплые руки. Сейчас на даже это просто душная баня, ласковый голос предупреждает. - Сейчас мы тебя отведем к лекарю, - приподнимают за плечи, оставляют работу. Меньше всего ты хотела привлекать их внимание именно таким образом, но сопротивляться глупо, ты позволяешь побыть просто куклой, они сами отводят в прохладный дом, кто-то сбоку гладит по голове, и ты даже прикрываешь глаза. Так голова кружится меньше. - Так, - голос твердый, мужской, ты озираешься, думая увидеть отчуждение и злость в глазах врача, но он просто внимательно тебя разглядывает. – Что случилось? - Она упала, говорит, голова кружится, еще вырвала, мы сразу сюда. - Ох, горемыка, - он будто смягчается и садится перед твоим табуретом на корточки. – Посмотри на меня, - ты подчиняешься, а доктор больше не касается, не задает вопросов, резко встает и уходит ко столу. – Кто у нас заведует этим дитем? - Джинни, - отвечает омега с нежностью и улыбкой, ты дергаешься глянуть на нее, то ли заслышав знакомое имя, то ли не понравился тебе ее слишком любовный тон. Омега смеется в кулачек и кивает доктору. – Видите? - Вижу, - доктор молод, в деревне престарелых ты видишь только после заката, выходят посидеть с тростью на лавке, работают здесь все на здоровых ногах, молодые и зрелые, - только удивлен, что он себе решился кого-то найти, тем более человека. Как Чонгук позволил? - До сих пор диву даемся, - причитает еще одна омега, ты смотришь на нее, затем на других помощников и тихо прочищаешь горло, надеясь, что этого достаточно напомнить о себе. - Да, некрасиво обсуждать человека, - поясняет доктор, он чиркает что-то на бумажке, а потом отдает тебе. – Ты не думай, что мы плохие, просто была у нас одна история с человеком неприятная, - врач не дает тебе окончательно забрать листочек, смотрит в глаза, не отпускает пальцы, устанавливая зрительный контакт. – Эту записку передай Джину, пусть заботится о своей омеге. - Я не омега. - Да, человек ты, хилое создание, вот и схватила солнечный удар. *** Что все поселение в курсе о произошедшем, ты понимаешь, аккуратно выходя от доктора. Ты видишь волков, бегущих к домику, явно альфы, их тело сильное, издалека видно, только почему так много, куда они ходили и почему вернулись. Их так много, что это немного завораживает и очень пугает, все они опасные хищники, но тебе не стоит их бояться – ты сама себе напоминаешь об этом лишний раз и ступаешь навстречу. - Что произошло? Слышали что-то нехорошее произошло, - спрашивает тебя волк в самом первой ряду. Ты оглядываешь других животных и вот конфуз, совсем не понимаешь, который из них твой пара. Глаза у всех светлые, с отливами красивых оттенков, шерсть серая и только по размеру они разнятся, но ты видела Джина в обличии волка редко и даже не понимаешь, как его отличить. - Да, мне стало плохо… - Плохо? – со среднего ряда выходит большой волк, почти самый крупный из всех, его глаза наполнены беспокойством, и ты нежно ему улыбаешься. Джина нашла. - Ничего страшного, просто солнечный удар. - Ничего страшного? – рычит волк, его слова и без того перепутаны с рычанием, а со злости он поражает и пугает тебя своими рычащими порывами. - Если будешь злиться, я не пущу тебя в таком состоянии к паре, - тактично говорит самый первый волк, что перед тобой смотрит спокойно, сдержанно, в нем благородное спокойствие и сила, несоизмеримая с его размером. Вожак, ты можешь ошибаться, но чувствуешь Чонгука в этой манере держаться, хотя знаешь его слишком мало. Джин перебирает лапами на месте, щелкает зубами и смотрит на тебя очень жалостливо, извиняется он так или просто пристыдили, ты не знаешь, только подходя к своей паре. Подпускать к себе Джина или нет, ты решишь сама, поэтому зарываешься в его шерсть и прислоняешься лбом к его лбу с прикрытыми глазами. Он пахнет как Джин, он ощущается как Джин, теперь ты даже в волке чувствуешь этот запах, тот самый, что царит у вас дома, только от волка он сильнее, насыщеннее, такой простой запах волчьего тела со всеми его примесями и животными феромонами. - Отведи меня домой, - тихо просишь его на ушко. - Садись на волка, я донесу, - он чуть пригибается и позволяет забраться на свои тощие бока. Ты не падаешь, просто ложишься как можешь, цепляясь за его тело и чувствуешь как тебя медленно качает на волнах до самого дома. От этих «Волн» тебя снова вырывает еще раз около крыльца. *** - Вот, я принес тебе кашу, - Чимин ставит на кухне на стол большой горшок, словно хочет накормить армию, а не одну тебя. – Говорят, у тебя с желудком не порядок. - Да, от солнечного удара такое бывает, спасибо тебе за кашу. Ты даже не встаешь из кресла, уже пару дней держится слабость и плохое самочувствие, рвет тебя редко, чаще нет сил передвигаться, и тошнота просто убивает. Голова кружится, болит поясница от работы, от которой еще не успела отойти, возможно, ты выглядишь ужасно, судя по жалостливой мордочке Чимина. - Все волнуются за тебя, боятся, как бы работа в поле тебя совсем не загубила. - Да? Они не собираются меня выгонять? От твоего вопроса брови Чимина взлетают вверх в очевидном удивлении. - С чего бы? - Не знаю, - ты затихаешь. Глупо признаваться к Чимину, что видишь в страшном сне как к тебе врываются в дом и вилами прогоняют в лес. – Мне ясно дали понять, что им не нужны трутни. Я думала, если не работаешь наравне со всеми, то нечего здесь делать, - ты вяло пожимаешь плечами, поправляя накидку на своих плечах. - Ох ужас, - Чимин подрывается со своего места, чтобы упасть головой тебе на колени, погладить ноги и посмотреть вверх на твое больное лицо с выражением скорби. – Никто тебя не выгонит, мы не поступили бы так. Нам нужны рабочие руки, но не мертвые работники. Только здоровые особи, мы заботимся, чтобы никто не страдал и не болел, а еще нашел себе работу по силам. Зря ты не сказала, что тебе трудно, в поселении и другая работа для тебя найдется. - Правда? - Верно, ты вязать или шить умеешь? Одежду к холодным временам надо начинать готовить сейчас, пока шкуры есть да пряжа. - Могу, хоть сегодня начну. - Вот видишь, отлично, никакой ты не трутень, такие мозолистые руки явно не от хорошей жизни, - Чимин аккуратно пожимает твои ладони и встает. – Выздоравливай, мы все за тебя переживаем, даже не смей думать, что кто-то хочет тебе зла. *** — Знаешь, скоро начнется гон, я это чувствую, — Джин тычется тебе мордой в лодыжку, а потом лижет стопу. Щекотно. Ты убираешь в сторону, а волк рычит, ложится на пол и снова тычется мордой. — Вкусные ножки, — припевает по-волчьи, ты не думала, что его гормоны будут бушевать именно так, или он всегда был немного странным, но волку, вроде, очень нравится, даже уши прижимает к голове, прикрывает глаза и продолжает лизать твои ноги. — Хочешь съесть мои ноги? — ты пытаешься отодвинуться, но волк бодает твою ногу, снова подползает и не дает спокойно усидеть на месте. — Съем, чтобы не убежала, — из-за волка непонятно, шутит он или серьезно, интонация у него вся выходит рычаще ровной, слегка невнятной, но это по большей части из-за твоих пальцев в его пасти. Он прикусывает немного челюстью, не больно, слегка и смотрит на твою реакцию. — Ам. — Иногда мне кажется, я живу с щеночком. Кстати, я заметила, что ты один из самых больших волков, почему так? Джин отодвигает морду и заинтересованно начинает водить хвостом по полу. Он внимательно сначала изучает твое лицо, а потом встает, отряхивая шерстку. — Я же говорил, что я старый волк. Есть определенный возраст, с которого волк уже переходит в стадию старения, не может иметь детей и сил остается на охоту все меньше. Я скоро подойду к этому возрасту, так что в группе, в которой мы охотимся, я самый старший. — Так говоришь, будто тебе уже под пятьдесят. — Мне двадцать семь, но волк стареет быстрее человека. Ты даже не знаешь, что на это сказать. В глазах его иногда такое незрелое озорство, что не повернется язык сказать, что волк старый, но в словах много печали, она во взгляде и в походке волка. Он трясет шкурой, разбрасывая в стороны свою серую шерсть, ты чихаешь. — Ты тоже линяешь? — Как и все. Почеши мне спинку, — и весь вечер ты вычесываешь своего волка. * * * Джин кажется совсем другим, как тот незнакомый волк, которого ты встретила в лесу. Более резкий, жестокий и охотливый только до своего тела. Он сегодня взял тебя прямо на кухне, просто и без лишних звуков. — Я собираюсь тебя отодрать прямо на этом столе, готова? Ты успела только промычать, готова ты не была к самому Джину, который оставит узел внутри, который будет без конца искусывать шею, который не будет разговаривать, а только трахать, трахать и трахать, как настоящее животное. Больно это лишь душевно, ощутить себя именно в этот период его куклой, которую он просто использует для члена, для того, чтобы нюхать, кусаться и рычать. Ты в таком виде идешь к Чимину, абсолютно потерянная, испугавшись, что творится с Джином, а омега будто понимает все с порога, ухмыльнувшись на твою шею. — У Джина скоро гон? — Как ты узнал? С ним происходит что-то странное. — Проходи, напою чаем с ромашкой. Домик у них немного поменьше, возможно, просто больше мебели, больше людей, альф, которые бегают, кувыркаются с волчатами, шумно оббегают Чимина, который глазом не ведет на кавардак, с милой улыбкой отставляет кружку и спрашивает тебя: — Что случилось? — Я не знаю, он просто ведет себя, —ты смотришь на омегу, думая, не оскорбительно ли будет использовать это слово, и все равно говоришь, — как зверь. Чимин на удивление понятливо усмехается и припивает чай, заслышав занятную информацию. Не спешит делиться своими догадками, с глупой улыбкой он кивает головой. — Перед гоном у альф обострение чувства собственности. Тебе кажется это жестоким, но когда у моего был первый гон, и он был готов пометить меня по всему телу, а потом взять даже на этом столе, я был готов визжать от счастья, — Чимин накрывает твои руки своими на столе, на том самом столе, на который ты смотришь теперь другим взглядом и хочешь убрать руки. Джин ведь сам взял тебя сегодня на кухне. — Это значит, что он никого не признает кроме тебя, он принял тебя своей парой и хочет продолжать с тобой род. Он сейчас может быть резким или грубоватым, но пойми, у Джина не было гона три года, он может ощущать все в сотни раз обостреннее. Не злись, не ругайся на него сгоряча, обязательно дождись, когда гон закончится, а потом говори с ним на серьезные темы, ты меня слышишь? Ты — человек и не привыкла к животным повадкам, поэтому помни всегда об этом. Ты вздыхаешь, под напором серьезного взгляда омеги понимаешь, что он прочувствовал все страхи и мысли. Под жестокостью и грубостью Джина ты снова начала думать о побеге, испугалась, что так будет всегда, или Джин скрывал свой характер, пока ты не привыкнешь. До сих пор у тебя в голове его угроза перегрызть глотку, об этом Чимину не нужно знать, он будет защищать свой род и друга до конца, так что ты киваешь и встаешь со своего места. — Тебе стоит вернуться к нему, — подсказывает Чимин, — ты ему нужна сейчас каждую секунду. Звучит страшно, по пути домой ты даже останавливаешься перед дверью, думая, что за ней тебя ждет не человек. Волк, самый настоящий волк, которого невозможно контролировать. В брачный период, ты знаешь, животные наиболее агрессивны и опасны, но ты входишь к себе, будто ступая в капкан. Там тихо, только лишь кипит чайник на огне. Ты снимаешь его и проходишь в спальню. Глупо, но беспокоишься за Джина. Ты даже не знаешь, что он может чувствовать в этот момент, насколько это тяжело переносить, впервые встречаешься с таким поведением. В спальне Джин спит, твой волчонок свернулся в клубочек и уткнулся носом в твою подушку. Задние лапы дергаются, поэтому ты с улыбкой гладишь его по голове. Джин подрывается от беспокойного сна и сразу же лапами сваливает тебя на подушки. Нюхает у шеи, у ключиц, груди и ниже, промежность тоже, путаясь в юбках. Ты смеешься с его фыркания, как недовольно он принюхивается. — Так сильно скучал? Волк поднимает голову и смотрит на тебя зло. Скалится, этот оскал истинно животный, злой, демонстрируя клыки и зубы, которыми можно перегрызть кости. — Я не хотела тебя задеть, — не стоило смеяться, ты задела его, возможно, но волк делает шаг вперед и ставит переднюю лапу на грудь и давит. Больно, выпуская даже когти, почти до крови оставляет раны. — От тебя воняет другим альфой, — не говорит, а выплевывает слова, а после рычит, обнажает зубы, собирая морщины на носу, щелкает пастью прямо перед твоим лицом. — Куда ты ходила? — К Чимину, он… — Врешь, — снова щелканье зубов, тебе остается жмурится и увести лицо в сторону. Его рычание прямо над ухом, совсем не нежно огибает раковину, одаривая стекающей из пасти слюной. Мурашки от его злобы не просто бегают, а разносят холод под кожей, этот страх похуже смерти, когда вот так тебя могут разорвать в клочки, отделить кожу от мяса и не жевать, а проглотить полностью. Этот темный взгляд испепеляет, хочется закрыться, убежать или хотя бы заплакать, и все, что ты можешь в этот момент, это сморгнуть слезы. — Я не вру, спроси Чимина, я была у него, почему ты не веришь? — Потому что я знаю, как он пахнет, как пахнут его дети, и это не их запах, — он снова принюхивается и с резким воем спрыгивает с кровати. — Мерзость. Чем я тебе не угодил? — он цедит это с горечью ржавого голоса, даже на волчьем лице отражается сквозь сильную злобу скорбь. — Я бы перегрыз тебе глотку, но ты даже этого недостойна, — он выбегает в открытую дверь спальни и вылетает на улицу просто молниеносно, оставляя тебя в кровати теряться в самой себе. Ты садишься, голова все еще кружится, а внутри все еще воспоминания о его взгляде. Там была боль, было предательство, там было горе, какого ты еще никогда не видела. Ты ничем не заслужила обвинения в измене, но оно ранило волка до самого зияющего сердца, проникло в его душу и очернило. Чимин просил не говорить с Джином до конца гона, поэтому ты притягиваешь колени и просто горько плачешь. От безысходности, потому что не знаешь, ты не понимаешь, каким альфой может от тебя пахнуть, ведь твой единственный альфа — это Джин.