Параллели

Поезд затормозил на пустующей станции в центре бескрайней степи. Седой капитан Медный, присматривающий за новобранцами, громко прокашлялся, закурил пропахшую махоркой трубку и рывком открыл двери вагона, впуская внутрь терпкий морозный воздух. Утомлённые долгой дорогой солдаты, приветствуя Медного и стоически выдерживая его ворчание, высыпали на заросший перрон: защёлкали зажигалки, зажурчали приглушённые разговоры в умиротворяющей тишине, наполняя жизнью глухое захолустье. Лучший подарок солдату перед отправкой на линию фронта — поездка по стране. Жаль только, что не все счастливы оказаться настолько далеко от дома и близко к пугающей неизвестности. — А ты чего застыл, Артём? Иди, подыши. Ехать долго будем, успеешь насидеться. У Медного рыжие усы с проседью. Он похож на карикатурного капитана пиратского судна, даже фуражка на нём смотрится как-то несуразно. Зацепившись большими пальцами на ремень на поясе, Медный зажал в зубах трубку и сощурился — расходящиеся в сторону мелкие морщинки выдавали в нём, в общем-то, хорошего человека. Доброго. Артемий, глядя на него, часто вспоминал отца. — Да чего-то не хочется, капитан, — отмахнулся он. — Если не секрет, почему поезд в степи свернул? Смена планов? Они двигались на Юг по Большой Хорде. Первой остановкой должен был стать аванпост на побережье, затем лесная застава. Солдаты поговаривали о том, что мятежники саботировали рельсы, поэтому пришлось сделать крюк, но Медный приказал не распространять слухи. Вот и сейчас запыхтел трубкой. Зафыркал, как боров. И вздохнул, тяжело опустившись на ящик напротив Бураха. — Ты только никому не проболтайся, — пригрозил капитан. — Генерала Блока встретить на стрелке должны. — Шутишь! Артемий выпрямился и удивлённо воззрился на Медного. — Да какие тут шутки. Передали, что сняли его — в городке каком-то в этой степной глуши хворь вспыхнула. Смертельная. Речка там ещё такая течёт странная. В общем, генерал приказ выполнил и к нам рванул… Бурах изменился в лице, сердце дрогнуло, дышать стало тяжело, будто на грудь камень возложили. Капитан пыжился-пыжился, так и не вспомнил название, поэтому Артемий, проглотив ком в горле, подсказал: — Горхон? Город-на-Горхоне? Медный закивал. — Да, Артём. Скотобойный который. Блока туда нелёгкая занесла, конечно, благо целым приедет при своих. Сцепим составы и вместе на Юг, — капитан махнул рукой, — рванём по Косогорью. Бронники отбивать. Бурах не слушал. Перед глазами всплыло письмо отца. То, которым он пренебрёг, когда стоял перед нелёгким выбором: помочь Исидору или стране. Одну руку грела повестка, отказ от которой мог повлечь преследование и обвинение в предательстве. Вторую — строки о грядущей беде. Как в той задачке про людей, привязанных к рельсам. Помочь одному или большинству, поддавшись долгу врача? Остановить поезд, скинув с моста невинного толстяка, или спрыгнуть самому? Стало быть, неверный выбор сделал. Поехал на фронт, понадеялся на отцовскую мудрость и обменял знахарскую куртку на солдатские погоны, едва люди в кирпичных шинелях надавили на неоплаченный долг перед родиной. Скажи Артемий отцу о том, что сбежал, тот непременно бы пустился в пространные рассказы о судьбе и роке, о предназначении и памяти земли, что вскормила Уклад. Исидор бы его осудил. Всегда осуждал, когда приходилось выбирать между долгом и личными стремлениями. Семейные узы святы, но не тогда, когда рискуешь попасть на крючок Закона. Медный помрачнел. — Что-то не так, сынок? Артемий сглотнул. — А про Город говорили что-то ещё? Капитан нахмурился, вытряхнул из трубки выгоревшую махорку и легкомысленно повёл плечом. — Блок его перекрыл. Куда-то стрелять пришлось, конечно, часть районов выжгли. Там теперь зона отчуждения. Медный со знанием дела вытянул указательный палец и опустил уголки губ, намекая на серьёзность произошедшего. — Выживших по вагонам, стало быть, рассадили. Гражданских в Столицу вместе с детьми под карантин, а призывников в запас в отдельном вагоне. Чёрт его разберёт этого Блока, но спасибо, что хоть ребятишек вытащил из пекла тамошнего. Новую жизнь начнут, освоятся. Артемий рассеянно кивнул и рывком прислонился спиной к стенке вагона. Ветер принёс степные ароматы, показалось ему, будто быки замычали за болотами. Он покачал головой и резонно заметил. — А что с заразой? Разве нельзя повременить? Они так чуму по другим частям растащат. — Она за день проявляется. Если никто не умрёт на перегоне перед нашей стоянкой — дальше поедут. Пепел что, идиот по-твоему? — прыснул Медный. Артемию, однако, не полегчало. Он не думал, что прославленный Полководец везёт к ним потенциальную бомбу замедленного действия. В его голове билось осознание, что отец мёртв, как и Город, в котором он родился. Проблема вагонетки. Спасение одного против спасения тысячи. Вот, как называлась та инквизиторская задачка. — Ладно, Артём. Пойду тоже прогуляюсь. И тебе советую. Медный хлопнул ладонями по коленям, выпрямился и громко зашагал прочь, оставляя в воздухе удушливый запах табачного дыма. Бурах остался наедине с холодной неизвестностью. Выжил ли кто в Городе? А он сам, выжил бы? Степь молчала. Она не говорила с ним в Столице, не являлась во снах во время первого боевого столкновения, не нашёптывала ритмы в минуты затишья на боевом посту. Укоризненно смотрела тысячью глаз и утробно рычала, осуждая. Отца больше нет. С ним не проститься, не спросить совета, не похвастаться боевыми и медицинскими заслугами. И возвращаться больше… некуда. Артемий покосился на расплескавшуюся вдалеке розовато-серую дымку заката и нехотя поднялся на ноги. Накинул санитарную шинель, поднял воротник и спрыгнул на платформу. Говорить ни с кем не хотелось. Мир в одно мгновение сузился до невидимой точки на горизонте — Городе, затерянном в степи. Дыхание спёрло. Руки, главный инструмент хирурга, задрожали. Бурах облокотился на ржавые перила, закусил зубами кончик сигареты и чиркнул спичкой. Отца больше нет. Выбор сделан. Ночь солдаты провели на станции. Из вагона снабжения доносились звуки расстроенной гитары — Медный вместе с командиром взвода затянули заунывную фронтовую. Не находя себе места, Бурах вызвался в дозор и с винтовкой наперевес пошёл вдоль состава к временной стоянке инженерного корпуса: ребята из двадцать пятой дивизии развели костёр и уселись подле него, обратив взгляд на мелькающие на горизонте огни. Допрашивать телеграфиста Мишку грозило выговором от Медного, который просил не разглашать деталей остановки и не рассказывать об эпидемии. Но ведь Бурах сам ничего не знал и изнывал от неведения. Ему нужны были ответы. В ожидании утра он так и не сомкнул глаз, раз за разом прокручивая в голове имена, вспоминая лица, образы и голоса. Мыслями возвращаясь в Город, ставший абсолютно чужим, и больше не видя снов о собственном предназначении, навязанном укладскими, Артемий постепенно погружался в глубокие воды горькой печали и скорби. Небо постепенно светлело. Бурах передал дозор, поправил задравшийся к плечу кожаный шеврон с крестом и сел на откидную ступеньку головного состава. Голова неприятно гудела.

***

Как и предупреждал Медный, их следующая остановка была в паре километров от станции на заброшенном перегоне. На запасных путях громоздился головной вагон артиллерийского поезда — карантинную зону для беженцев с Горхона обустроили чуть поодаль в палатках полевого госпиталя. Едва затормозили, Артемий первым выбежал из вагона, отмахнулся от капитана и направился к группе солдат с шевронами пятнадцатой дивизии. Высокий офицер на Бураха отреагировал резко — дёрнулся в сторону, вытянул руку и почти схватился за оружие. — Дистанцию держим, — предупредил он. — Вы к кому? — Блок здесь? — выпалил Бурах, не подумав, и быстро исправился: — Генерал Блок здесь? — По какому вопросу? — нахмурился офицер. — Если переводиться вздумал, то расслабься — вместе, браток, поедем. — Нет-нет, — мотнул головой Артемий. — Я с Горхона. Хочу узнать, что там случилось. Из вагона артиллерийского состава высунулся ребёнок — маленькая девочка поглядела на солдат с любопытством, хихикнула и скрылась. В воздухе повисло молчание, при упоминании Города собеседники как-то стушевались и неуютно поёжились. — Там мало кто выжил, — со вздохом кивнул офицер. — А кто у тебя? Жена? Бурах прикрыл глаза. — Нет. Отец. Исидор Бурах. Солдат в медицинской маске выцарапал из шинели кожаную книжечку, обвёл взглядом вагоны и пожал плечами. — Таких не знаем. Вывезли, кого смогли — детей в основном. Остальные беженцы и новобранцы. Сейчас отцепимся и ваш поезд обратно в Столицу отправим. Артемий сделал шаг вперёд и указал на карантинную зону. — Мне можно туда? — Слушай, — офицер шагнул вперёд и вздохнул. — Сначала проверь списки. Найди доктора Данковского — он в девятом санитарном вагоне с бумажками возится. Авось проведёт, покажет. Бурах повторил про себя незнакомую фамилию, сощурился и, поблагодарив офицера, пробежал вдоль поезда, высматривая цифру «9» на ржавых указателях. На самом деле найти медицинский вагон оказалось не так уж и сложно — из открытых дверей несло спиртом и кровью. Этот запах Артемий ни с чем бы не спутал. Внутри сидел человек в такой же кирпично-красной форме, что и он сам, с красным крестом на рукаве. Впечатление врач производил странное — по позвоночнику пробежало фантомное ощущение, будто они уже где-то виделись, но Бурах не припоминал подробностей. — Доктор Данковский? Артемий постучал по двери, и мужчина обернулся. — Да. Чего вам? — Я из прибывшей санитарной дивизии. Хочу узнать про беженцев с Горхона, я оттуда родом. У меня… Данковский раздражённо поморщился и перебил его: — Имя. — Артемий Бурах. Доктор встал с табурета, отряхнул полы шинели и прошёл к дальним ящикам — зашуршали армейские бумаги и формуляры. В процессе он что-то бормотал, видимо читал фамилии, потом обернулся и покачал головой. — Бурахов в списке нет. Значит, отец и вправду мёртв. — А Равель? — сделал Артемий очередный выстрел наудачу. Данковский перевернул страницу. — Нет. Таких тоже нет. Слушай… — А Рубин? Станислав Рубин? — в отчаянии выпалил Бурах, и доктор терпеливо выдохнул: — Высокий такой, да? — он поднял руку. — Примерно с тебя ростом? От сердца отлегло, но в горлу подкатил тугой комок волнения. Столько лет прошло, он много чего пережил и не был уверен, что старый друг примет его обратно. Сошедшая с рельс вагонетка не вернётся на стартовую позицию. И Рубин не вспомнит ни совместного детства, ни долгого прощания на горхонской станции в тот день, когда младший Бурах покинул отца. Как выяснилось сегодня — навсегда. Доктор присел на ящик и задумчиво постучал пальцами по предплечью. — Слушай, — повторил он спокойнее. — Спаслось не так много людей. Когда нас туда отправили, мы вообще не знали, с чем имеем дело. Пришлось отрезать город от большой земли. Болезнь крайне заразная. Я сразу Блоку сказал — перекрывай. Времени на расследование, к сожалению, не предоставили. — Дай мне поговорить с Рубиным. Артемий перехватил списки и пробежался глазами в поисках знакомой фамилии. Стаха вписали в санитарную роту под командование генерала Блока. Значит выжил. Значит он здесь. Значит снова вместе. Оглушающий шум в ушах не дал Бураху услышать, что говорил Данковский, но окончание фразы он уловил: — … только медицинскому составу. Доступ. Доступ в госпиталь был только у медицинского состава, догадался Артемий и продемонстрировал доктору шеврон. Тот иронично дёрнул бровями и благосклонно кивнул. — Хорошо. У вас будет десять минут. Ещё успеете пообщаться на пути к южной границе. Из вагонов доносились сдавленные женские рыдания. Последовав за Данковским к палаткам, Артемий натянул медицинскую маску, перчатки и, проигнорировав инструкции, стремительно зашёл внутрь. Что случилось бы, окажись он в городе в начале эпидемии? Артемий окинул взглядом полевой госпиталь: на койках и скамейках сидели люди, которых он не знал. Ни одного знакомого лица. Мужчины в потрёпанных фуфайках, заплаканные женщины, укутанные в шерстяные шали. Несколько городских — их выдавали костюмы, явно пошитые на заказ у портных, один вертел в пальцах дорогие часы на позолоченной цепочке. Отрешённо ступая между ними, Бурах не видел степняков. Хатангэ со своей земли не сдвинутся, прикованы к ней, будто к рельсам в той ужасной загадке про вагонетку, не оторвать голову от массивного тела. Не с кем вспомнить отца. Не у кого спросить о судьбе родного дома. Никто не расскажет, как умер старый Исидор. Кроме Стаха. А у городских сейчас и без того забот хватает - вряд ли вообще младшего Бураха здесь кто-то помнит. Приставать с расспросами к отчаявшимся беглецам сродни прыжку в бесконечность. Совесть задушит. Предателем назовут. Или вовсе замолкнут и больше ни слова не вымолвят. Страшно Артемий вздрогнул, явственно ощутив осколок стекла под рёбрами. Он сделал вдох, а выдохнуть уже не сумел. — Станислав Рубин! — Крикнул Данковский и отодвинул ширму, отделяющую одну часть полевого госпиталя от другой, где собирались на войну новобранцы. На имя откликнулся высокий лысый мужчина в серой накидке — подобную одежду Стах никогда не носил. Он обернулся. Одно мгновение, и Артемий, наплевав на инструкции, сорвал с лица маску, чтобы открыть другу лицо и поприветствовать его, но Рубин неожиданно оскалился, в несколько шагов преодолел разделяющее их расстояние и ударил тяжёлым кулаком Бураха в челюсть. — Сволочь! — рыкнул он в сердцах, и Данковский схватил вновь занесённую руку. — Так! Разошлись! Какого чёрта вы творите?! Оглушённый ударом, Артемий отступил от Рубина и воззрился на него с непониманием и обидой. Секунды растягивались, люди вокруг шептались. Новобранцы приподнялись с коек, чтобы помочь, но доктор жестом приказал не вмешиваться. Стах шумно дышал — взгляд его бешеный испепелял Бураха, и притихшее чувство вины снова сдавило горло. Ответить Данковскому Артемий не сумел. Стёр с губы кровь, поморщился, поднял руки в примирительном жесте и выдохнул: — Всё в порядке. В порядке… — Ничего не в порядке! Станислав стряхнул руку доктора и отпихнул его в сторону. — Отойди от меня, Артемий, — в отчаянии процедил он и угрожающе сжал руки в кулаки. — Откроешь рот, и клянусь, я изобью тебя до смерти. Бурах нахмурился и задохнулся словами — не знал, с чего начать, запутался. — Успокойся, Стах. — Устроите драку, оба получите выговор, — предостерёг их Данковский. — Без глупостей. Поняли? Рубин покосился на доктора, дёрнул плечом, послушно сделал шаг в сторону и спрятался за ширмой. Загнанный взгляд, осунувшееся лицо: Артемий едва узнал старого товарища в этом измученном человеке. Данковский приблизился, что-то прошептал, вкрадчивый голос потонул в белом шуме. Рука в перчатке крепко схватилась за плечо, подталкивая к выходу из госпиталя, но Бурах упрямо дёрнулся и бесстрашно подошёл к Стаху на расстояние удара. — Бей. Горло саднило. — Бей, если хочешь. Кричи. Я не уйду. Данковский всплеснул руками. — Я сейчас позову офицеров, они мигом вас обоих успокоят. Ещё раз повторяю — разошлись! Артемий проигнорировал угрозу и смело шагнул ещё ближе. Прежде чем Станислав открыл рот, Бурах спокойно и твёрдо осадил его, вкладывая в каждое слово всю искренность, на которую был способен: — Хочешь обвинить меня — пускай. Отрицать не буду, вини первого встречного. Но признай — я пришёл к тебе сам. Меня не гнали, не заставляли и не просили об этом. Один разговор. И уйду. Обещаю. Рубин стиснул зубы. Взгляд заметался по помещению, кадык дёрнулся, дыхание участилось. Артемий стоял напротив, практически не двигаясь, и казалось ему, будто несётся на него та самая вагонетка, и выбора никакого нет. Просто судьба им пережить ад, пройти через тернии. И встретиться. Здесь. На краю безмолвной степи. — Ладно. Один разговор. Данковский закатил глаза, махнул рукой и кивнул. — Я буду снаружи. Рубин опустился на пустую койку, провёл ладонью по лысому затылку и не стал препятствовать, когда Артемий придвинул табурет и сел напротив. Они долго молчали, не решаясь нарушить вынужденное безмолвие: вокруг всё ещё шептались люди, наблюдали за ними, как загнанные зверьки. Городские, потерявшие дома и вынужденные сменить привычный быт на холодные армейские вагоны. До Столицы три дня пути. Протянут. — Стах… — Погоди. Станислав сцепил руки в замок и опустил голову. Сделал глубокий вдох, медленно выдохнул. Голос его дрожал. — Предвосхищая вопрос, сразу скажу, что Учитель мёртв. Бурах кивнул и поджал губы. Почему-то когда это произнёс Стах, стало больнее. Не заикаясь о письме, чтобы не вызвать очередной шквал обвинений, Артемий горестно покачал головой и шепнул: — Знаю. Рубин втянул голову в плечи. Выдержал тягучую паузу, взглядом обвёл помещение и выдохнул, окрашивая простую фразу в оттенки нескончаемого самобичевания: — Лара и Гриша тоже. Артемий помолчал с минуту, не показывая слабости и сдерживаясь от подкатывающих к горлу слёз. Не время и не место оплакивать. Им ещё людей спасать на войне, о которой никто не просил. — Как всё началось? Станислав выпрямился и покосился на притихших беженцев. Кто-то тихо всхлипывал, иные глядели прямо перед собой. Какая-то женщина окликнула Данковского и спросила, когда ей вернут ребёнка, на что доктор ответил, что поезд ещё не до конца укомплектован, следует подождать пару часов. Молчание затягивалось, Бурах терпеливо изучал лицо Стаха и ждал. Тот сделал глубокий вдох и, не вымолвив ни единого слова, тихо заплакал, уткнувшись лбом в подставленное Артемием плечо. В груди Бураха закопошились змеи. Холодные и скользкие, они олицетворяли его совесть, хотя он и без того прекрасно понимал, что ничего не мог изменить.

***

Итак, вам нужно выбрать, кого убить. Пятерых человек или одного. Двух детей или одного взрослого. Целый народ или одного великого колдуна, способного привести всех к бессмертию. Что выберете? Или вовсе откажетесь выбирать? Поезд артиллерийского корпуса вёз солдат сквозь молчаливую степь, что больше не имела глаз. Артемий открыл дневник и обнаружил, что все страницы исписаны старым укладским тавро, которое на его родном языке звучало, как «удург». Значение Бурах забыл, да и некому теперь объяснить, почему именно его неосознанно выводила недрогнувшая рука потомственного хирурга. Стах сидел рядом, всё такой же молчаливый и смертельно уставший. Не отошедший от событий, о которых он так и не сумел поведать старому другу. Они ехали на Юг, представляя, как умрут на этой войне вместе с остальными солдатами, но на деле строя планы на будущее, на жизнь, которая обязательно наступит после многочисленных сражений и потерь. — Как думаешь, Учитель знал, что Город обречён? — тихо спросил Рубин. Бурах потушил походную лампу и повернул голову на голос. Спрятанное в дневнике письмо обожгло ладонь. — Отец многое знал. Видел. Чувствовал. Слышал. Возможно, я тоже мог научиться слышать. Рубин грустно усмехнулся. Артемий прикоснулся к его руке, спрашивая разрешения, как в детстве, и крепко сжал длинные огрубевшие пальцы. — Скажи мне честно, Артём. Поезд набирал скорость, увозя их обоих от степи и от Города, который приказом приезжего Инквизитора был приговорён к смерти. — Если бы ты вернулся, мы бы смогли… Всё исправить? Бурах прислонился щекой к плечу Стаха и закрыл глаза. Тихо. Ни ритмов. Ни мычания. Ни пения невест за Курганом Раги. Ничего. — Кто знает. Возможно, я бы и сотворил чудо. Как отец. Рубин едва слышно хмыкнул и кивнул. Бурах погладил его ладонь, вырисовывая знак Удурга на сухой холодной коже, и нахмурился. — С момента, как уехал, меня преследует загадка про вагонетку. Словно кто-то пытается намекнуть на сделанные мной ошибки, на возможности, которые я упустил. Вот ты, когда Данковского впервые встретил, тебе не показалось, будто вы знакомы? — Артём. Станислав мрачно вздохнул. — Пустое. Что сделано, то сделано. Не думаю, что ты бы смог что-то изменить, у нас… ничего не было. Никого. Твой приезд бы только замедлил неизбежное. — Думаешь? Поезд покачнулся, входя в поворот. Артемий захлопнул дневник, опустил голову и обхватил руку Рубина обеими ладонями. — Знаю. Правда была в том, что он не сделал выбор. Сглупил. Поторопился. Соврал. И вагонетка понеслась на целый город, сохранив жизнь лишь одному человеку.