Параллели

Они встречаются каждую вторую среду. Обычный мужчина и обычная женщина в необычных обстоятельствах. В семь часов Аглая Лилич приезжает на конспиративную квартиру, зажигает на кухне свет и варит кофе с перцем. В восемь раздаётся звонок в дверь — она не спешит открывать, потому что смотрит в окно и проверяет, не было ли за гостем слежки. Гремят в замке ключи. Она целует его прямо на пороге, как если бы он был её законным супругом, но делает это с некоторой наигранностью, выполняя функцию, записанную в ежедневнике. Короткое «привет» тает в воздухе, лицо озаряется фальшивой улыбкой. На вкус губы Аглаи кофейно-острые. Александр делает ей дежурный комплимент. Лилич на это лишь усмехается. В спальне плотно зашторены окна, чтобы не смущать случайный взгляд. Выключен свет. Простыни пахнут её парфюмом — цветы и специи. Обычно Аглая руководит, а Блок следует указаниям, но сегодня ей хочется побыть ведомой. Одни поцелуи, без слов, глаза в глаза, стрелки на часах лениво отсчитывают отведённое им время. Лилич громко отчаянно стонет, зная, что соседей нет дома (мадам Верховодская сегодня изволила уехать в театр), и оставляет следы от ногтей на плече Александра, прямо под шрамом от штыка. Вспыхнувшее в груди пламя гаснет после «акта физической близости» (Аглая так называет их неуклюжие свидания). Мужчина одевается. Женщина заворачивается в простыню и стыдливо прикрывает грудь, словно прячется от его взгляда цвета зимнего безоблачного неба над серой Столицей. — Ты сегодня… Другой. Аглая вытаскивает из армейского портсигара сигарету и чиркает спичкой. На тумбочке стакан с водой, перчатки, флакон духов — среды разные, а набор всегда один и тот же. Она внимательно следит за передвижениями Александра, и в глазах нет ничего. Ни фальшивой нежности. Ни приторной привязанности. Ни любви. Одно из этих утверждений — ложь. — С чего ты взяла? Блок отодвигает штору, приоткрывает окно, чтобы впустить в комнату сквозняк, и тоже прикуривает от зажигалки. Обычно после секса они не разговаривают. Поэтому Александру становится не по себе. — Взгляд. Когда-нибудь ты научишься прятать чувства. Опасно их вот так показывать инквизитору. Лилич тушит сигарету в стакане с водой и, придерживая простынь, спускает ноги с постели. — Кто она? Александр вздрагивает, делает затяжку и давит бычок в пепельнице на подоконнике. Это он её принёс с кухни на позапрошлой неделе, чтобы не сорить под окнами. — К чему ты клонишь? Она поднимает с пола бельё, тщательно отряхивает нижнее платье и перекладывает на смятую постель. Взгляд Аглаи цепляет лежащую под ногами тёмно-синюю мужскую рубашку со стойкой. Поджав губы, она незаметно поднимает её и вдыхает аромат незнакомого парфюма… — Помнишь, что я говорила тебе про привязанности? — спрашивает Лилич. — Они отягощают нас. Сегодня ты думаешь, что любишь, а завтра этого человека увозит чёрный автомобиль, потому что кто-то кого-то подставил. Любовь — всего лишь химическая реакция, Александр. Советую избегать её. Блок молчит. Он действительно встретил одного человека. Пылкого в своих стремлениях, страстного вольнодумца. Учёного, основавшего нашумевшую «Танатику». Аглае не обязательно знать об этом опасном знакомстве. — Говоришь, химическая реакция. А ведёшь себя так, будто любишь… Тема разговора кренится в опасную сторону, но Лилич отбивает хлёсткий удар: — Да не люблю я тебя. И не любила никогда. Мы с тобой просто два человека, которые пытались согреться об огарок, оставшийся от наших душ. Ничего мы друг другу не должны. У нас нет общего имущества, детей… Помоги застегнуть, пожалуйста. Блок задёргивает штору и идёт обратно к постели. Аглая чувствует его прикосновение на пояснице и ёжится от пробегающих по спине мурашек. На её платье двадцать шесть пуговиц. Хватит на короткий допрос. — Так кто она? Я её знаю? Лилич выпрямляет плечи и убирает волосы, когда Блок доходит до последних застёжек. Чувствует, что генералу неприятен навязчивый интерес. Он отстраняется и не смотрит на неё. — Не знаешь. Александр невольно сравнивает их. Учёного и инквизитора. С первым он не опускается до низменных желаний, не стремится сблизиться физически, они просто разговаривают, иногда за чашкой чая или кофе. Вечера лениво тянутся, время замирает… Даниил Данковский даже не глядит на часы. За запертыми дверями кабинета они могут говорить о чём угодно: о Властях, о Законе, о Правилах. И на каждый вопрос у танатолога имеется ответ. С ним хочется просто б ы т ь. Просто наблюдать. Слушать. Аглая же жаждет безоговорочного подчинения. Они сошлись не на общих взглядах, а скорее из-за обоюдоострого отчаяния. Одному давят на совесть всемогущие Власти. Вторая же почти забыла, каково это — иметь живое сердце. Всё отобрали. И продолжают отбирать. Аглая никогда не любила Александра. Александр никогда не любил Аглаю. Какое-то из этих утверждений ложно. — Прекращай, Блок. Не сегодня, так завтра тебя сожрёт надвигающийся шторм войны. Обойдёмся без женских слёз. Лилич оборачивается и передаёт ему рубашку. Пронзительный взгляд оставляет на груди Александра незримый след размером с пулевое отверстие. Ресницы Аглаи дрожат, она поднимает глаза и щурится. Непривычно говорить с ним. Такой чужой, думает она, холодный. Хотя ещё каких-то полчаса назад обжигал её шею и грудь поцелуями. Просто физическая близость. Разрядка, которая необходима телу и разуму. Между ними не может быть любви. Александр застёгивает рубашку и, разорвав зрительный контакт, отходит к окну. — Человек, засевший в твоих мыслях… Заинтересован в тебе? — шепчет Аглая, взглядом обрисовывая погружённую в полумрак комнату. Сквозняк бросает в лицо удушливый запах табачного дыма. Блок щёлкает зажигалкой несколько раз и, чертыхнувшись, устало проводит ладонью по шее. Пальцы у него дрожат — Лилич замечает это, но ничего не говорит. — Этот человек… мужчина? Аглая стреляет наугад с закрытыми глазами. Александр продолжает упрямо безмолвствовать, нервно прокручивая в пальцах зажигалку, и со вздохом отвечает вопросом на вопрос: — С чего ты взяла? — Запах. Табак, кофе, кедр. Это не твоя рубашка. Обычно ты носишь красное. Ткань дорогая, видно, что владелец следит за собой и за столичной модой, в твоём же гардеробе много практичной неброской классики. Она зачитывает это, будто текст из доноса, каждое слово — выстрел в упор. Блок прикрывает глаза, сжимает переносицу и опускает плечи. Признаёт. Не нужно быть гениальным инквизитором, чтобы это понять. — Зачем ты пришёл? Мог ведь не приходить. Аглая ухмыляется. — Ясно же, что горишь ты теперь для другой души. Александр закрывает скрипучее окно, выглядывает на улицу и, глубоко вздохнув, оборачивается. Лилич не злится, не расстраивается, просто глядит на него удивительно пустыми глазами и накручивает на палец прядь волос. Ей неспокойно, но она уже знает, что сейчас прозвучит в абсолютной тишине. — Я пришёл попрощаться. Аглая не осуждает и не требует обратного. Это ведь всего лишь игра, могла догадаться сразу. Улыбается сдержанно — отвыкла после назначения. Коротко кивает и спокойно разворачивается к приоткрытой двери спальни. Первым правилом было всегда приходить и уходить по отдельности. Вторым — не обниматься на прощание. Не смотреть друг другу в глаза. И не сожалеть. Ни о чём. Лилич прячет волосы под платком, поднимает воротник и громко говорит, зная, что Александр услышит: — Тебе идёт синий. У Данковского хороший вкус. Она знала это с самого начала. — Могу понять, почему вы с ним спелись. На её пальто шесть пуговиц. Хватит для скомканного прощания. — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Аглая уходит, не оборачиваясь. Как и множество сред до этого. Обычная женщина в необычных обстоятельствах, оставленная совершенно необыкновенным мужчиной. Да и не было у них ничего серьёзного, так, простая человеческая глупость вперемешку с отчаянием. Одно из этих утверждений — ложно. Лилич не хочет знать, которое из.