Параллели

Август в Столице выдался прохладным, почти по-осеннему промозглым. Несмотря на постепенно сгущающиеся предвоенные сумерки жизнь здесь шла по накатанной, нисколько не сбавляя скорости. Студенты, не призванные на службу, оканчивали университеты, игрались свадьбы, гремели городские праздники и слагались в кулуарах революционные лозунги, предвещающие в скором времени большие перемены. Страна большая: Юг весь в огне, зато Север процветал. Артемию Бураху нравилось здесь. Несмотря на расставленные точки с запятой в его скупой биографии. Нравились большие улицы, проспекты. Нравилось дышать здешним воздухом и заражаться идеями, которые на Горхоне бились о трухлявые традиции и устаревшие сказания. Каменная Столица пьянила Артемия, вызывала у него новые эмоции, которые он доселе не испытывал, будучи на Горхоне. Правильно отец говорил — жизнь нужно познать с разных сторон. Она многогранна и удивительна. И знания иных могут помочь менху в будущих свершениях. В познании вечности. И в познании себя, как частички, отделившейся от целого. — Заинтересовало здание Комиссариата? Артемий вздрогнул и огляделся. На площади перед пристанищем главного карательного отдела Инквизиции материализовалась женщина. Он даже не заметил, как она подошла к нему. Величавая, тонкая, как тростинка, с головы до пят облачённая в чёрное. — Раньше здесь был царский музей. После первой зачистки расформировали. Она посмотрела на него и улыбнулась. Лицо строгое, в волосах не по возрасту расцвела седая прядь. Артемий опешил на долю секунды. — Вы это сейчас… мне? — спросил он тихо. — А кому же ещё? Бурах поймал себя на мысли, что когда-то они уже виделись. Может, на потоковой лекции или на улице. Нет, невозможно. В Столице столько людей, что запомнить кого-то из сотни — нонсенс. — Я похож на туриста? — с сомнением протянул Артемий. — Немного. Вид у вас потерянный. Я ошиблась? Женщина приложила палец к губам. Она выглядела немного разочарованной, нахмурилась, готовая отбросить факты и сменить тактику. Почему-то Артемия это насмешило — странная какая. Человека прочитать удумала по лицу. Не все столичные интересовались теми, кто прогуливался рядом с ними по мощёным улочкам. — На самом деле в чём-то вы правы. Я нездешний, — улыбнулся Бурах ободряюще, и собеседница сбросила с плеч напряжение. — Учусь здесь. — Вот как. А откуда вы? Она заинтересованно повернулась. Лицо её озарилось дежурной улыбкой, такой милые хохотушки из университета одаривают посетителей в окне подачи заявок на поступление. Но Артемий не смутился — как раз эта черта была присуща многим в Столице. — Я со скотобойного. Город-на-Горхоне, может быть, слышали? — сощурился Бурах. — Оттуда поставляют молоко, мясо и шкуры для мебельной отделки. Женщина кивнула. Зрачки её забегали, рисуя невидимые постороннему глазу метки на карте — взгляд проследил воображаемую линию железнодорожных путей в зарослях вереска и метнулся вбок. Горхон. Мало кто знал, где располагался этот удивительный город. А она знала. Артемий почувствовал, как вдоль позвоночника прокатился неприятный холодок. Он добрался до поясницы и схлынул в область живота, скручиваясь неприятной тяжестью. Собеседница улыбнулась и приветливо протянула руку в чёрной перчатке. — Не слышала никогда про Горхон, но подниму архивы, — очень неубедительно соврала женщина. — Моё имя Аглая. Очень рада знакомству. — Артемий, — нехотя представился Бурах и легонько сжал тонкие птичьи пальцы. — тоже очень рад. Она почувствовала то же самое, подумал Артемий. Эту ледяную иголку под рёбрами. Столичный ветер заставил Аглаю поёжиться, она вырвала пальцы из хватки и спрятала руку в карман пальто. — С вами всё в порядке? Кивнула. — Да, простите. Погода сегодня неприветливая. Так и норовит украсть тепло. Курите? Артемий покачал головой и после недолгих раздумий кивнул. Женщина щёлкнула портсигаром. Одну сигарету протянула ему, а вторую вставила в длинный мундштук и достала армейскую зажигалку, на которую отчего-то долго смотрела, преисполненная скрытой печалью. Спрашивать о причинах Бурах постеснялся. — Вы много знаете про столичные достопримечательности? — отвлёк он Аглаю от размышлений. — Быть может, пройдётесь со мной? Расскажете. Она посмотрела исподлобья и кивнула с заметной охотой — раз уж сама начала ворошить исторические факты, так почему бы не продолжить в том же духе? Артемий отступил на шаг, поднял воротник куртки и медленно зашагал в сторону парковой аллеи, усеянной разноцветной листвой. Аглая шла следом. — Вы упомянули зачистку. Я, признаться, не совсем понял, что это такое, — откровенно поделился с ней Бурах. — Зачисткой здесь называют искоренение старых устоев. Когда нынешние Власти впервые заняли места в Консулате, первым же их приказом было распотрошить музейные архивы. Ненужное — сложить в подвалах. Запрещённое — сжечь. Нарушающее Закон — предать забвению. Так под нож пошли старые книги, картины, статуи и иные произведения искусства. Она выдохнула дым и пресекла попытку Артемия задать ей вопрос. — Нет. Лучше не интересуйтесь, откуда я это знаю. Целее будете. Мимо парковых фонарей, сквозь оранжево-жёлтую листву, мимо дорог и проспектов Столицы. Они шли и тихо переговаривались между собой: загадочная Аглая пересказывала всё, что знала про местную архитектуру, памятники видным политикам и писателям. Под каштанами они присели на скамейку напротив гротескного здания очередного столичного театрика и замолчали. Мир сузился до размеров спички, которой Бурах прикуривал собеседнице очередную сигарету. Сквозь росчерки синеватого дыма она пристально изучала его лицо. — Почему вы приехали учиться сюда, Артемий? — спросила Аглая. — Отец настоял. Сказал, что мир не ограничивается лишь нашим захолустьем. Хотел, наверное, чтобы я стал первоклассным врачом. — Хотел? Сейчас не хочет? Она склонила голову и убрала за ухо прядь волос движением лёгким, очень изящным. Артемий, честно сказать, засмотрелся и молчал дольше, чем следовало. — Я не доучился, — Бурах хмыкнул и сцепил руки в замок. — Повестка пришла, меня ждёт фронт. Аглая моргнула и закинула ногу на ногу. На секунду Артемию показалось, будто она плачет, но то просто показалось. Лишь глазами поискала что-то в тёмных окнах театра и ухмыльнулась. — Война многое у нас отняла. И многих. Фельдшером пойдёте? — А кем ещё. — Домой не хотите? Бурах вновь ощутил покалывание на кончиках пальцев. Сердце внутри грудной клетки задрожало, холодный сгусток пустоты сконцентрировался в солнечном сплетении. Почудилось, будто сейчас судьба его вершится. И что женщина эта странная видит его насквозь. — Я бы поехал, — ответил он после короткого момента безмолвия. — Да только как в глаза отцу посмотрю, если он узнает, что я дезертировал, что не доучился… — Родители имеют обыкновение прощать детей. Пускай не сразу, но… Это неизбежно, как смерть. Что-то в голосе Аглаи надломилось. Последовавший вздох пробудил не самые жизнеутверждающие мысли. Они вновь немного помолчали, наблюдая за тем, как на Столицу опускаются ленивые пастельные сумерки. Спрятавшийся под каштаном фонарь мигнул пару раз и загорелся, освещая бледное лицо Аглаи. — Что если я скажу вам, что вы не обязаны возвращаться домой? — тихо спросила она. Артемий недоумённо нахмурился и вздрогнул — тень чёрного пальто скользнула в сторону. Аглая выкинула бычок в урну и убрала мундштук. — Что если я скажу, что Город-на-Горхоне станет вашей могилой, стоит вам ответить на письмо отца согласием и на первом же поезде рвануть в степи? — произнесла она чуть громче и даже как-то ядовито. Бурах вскинулся настороженным зверем. — Откуда вы…? — Не перебивайте меня. Помолчите сорок пять секунд. Она сжала армейскую зажигалку и протянула Артемию. — Всю жизнь мы двигаемся по заранее расчерченной схеме, состоящей из нулей и единиц. Нас держат на ниточках высшие силы, и мы лишь куклы в детских ручонках, которым нравится ломать и вешать. Вот уже много лет. Аглая выпрямилась и горько усмехнулась, поднимая глаза к небу. — Может настала пора освободиться и сделать что-то не по сценарию? Что случится, если вы, Артемий Бурах, отправитесь на фронт? Быть может, тогда я выживу? Ледяной осколок под рёбрами. Артемий подскочил, сохраняя дистанцию, и попытался что-то сказать, но горло сдавило. Сорок пять секунд ещё не истекли. — Что если я скажу вам, что единственный способ уберечься и построить собственный мир — это позволить судьбе сыграть другими картами? — Аглая подожгла огонёк зажигалки и вытянула руку навстречу Бураху. — Оставить Горхон позади, похоронить его в степи, что пожирает застрявших там людей с мозгами мечтателей? — Что вы несёте? — выдохнул Артемий, когда неведомая сила позволила ему говорить. — Как такое возможно? — Сожги письмо, Гаруспик. И спектакль закончится, даже не начавшись. Отправляйся на фронт, чтобы отец гордился тобой. Проживи достойную жизнь. Спаси нас обоих. Он отпрянул на шаг, потянулся к внутреннему карману куртки и вытащил письмо. То самое, пахнущее травами, степными сказками и густым твирином. — Это всё не по-настоящему, так? — осторожно спросил он, глядя в чёрные глаза Аглаи Лилич, Инквизитора на службе у Властей. Теперь он вспомнил то, что ещё не случилось. Вспыхнули несуществующие Линии. Аглая, не мигая, смотрела на него, и почти умоляла поднести краешек конверта к трепещущему пламени. — Они выросли, Артемий. Мы им надоели. Живые куколки, вечность прозябающие на полках со сломанными игрушками. Он неуверенно шагнул вперёд и любовно провёл большим пальцем по знакомым с детства строчкам. Исидор Бурах. Лилич грустно улыбнулась и добавила к пламенной речи короткое: — Пора взрослеть. Ветер пронёсся сквозь парковую аллею, едва не затушив огонёк армейской зажигалки. Артемий судорожно вздохнул, зажмурился, путаясь в вихре разрозненных воспоминаний, и медленно приблизился, отдавая плотный конверт на съедение прожорливому пламени. Раздались скупые аплодисменты. Столица рассыпалась пеплом. Исчезли улицы, пропали кремовые сумерки. Распалось на мириады частиц огромное здание Комиссариата, в котором раньше доживали свой век написанные картины и выточенные из мрамора статуи. Бурах закрыл глаза, сделал глубокий вдох, и замер в пустоте. Голос из партера скомандовал: — Свободны. И пыльный занавес закрылся, погружая сцену во мрак.