Диагноз

       Холодный ветер бьёт по лицу, свежий воздух заполняет лёгкие и, кажется, с непривычки даже начинаешь задыхаться, но Николай сильный, он справился. Хотя, боже мой, нет, ему прямо сейчас хочется встать посреди улицы и начать кричать о свободе. Ему казалось, что он провел в психушке всю жизнь, что никогда прежде не дышал полностью свежим воздухом, никогда не пробегал расстояние более метров двадцати. Хорошо, ему было до безумия хорошо сейчас. Он в лёгкой футболке, свободных штанах, сапогах, которые немного малы, коса его змеей извивается по ветру, пока он просто бежит по улицам. Ему нельзя было забываться, но черт, ему так хотелось оббежать весь город. Когда ноги его коснулись самой настоящей обычной земли, он пробежал еще как минимум сотню метров, и был готов бегать еще, пусть и запыхался, пусть и немного замёрз. Гоголь пришел в себя, похлопал себя пару раз по щекам, вновь достал бумажку с адресом, внимательно прочитал. Кое-как найдя название улицы, где он сейчас стоит, на различных табличках, стал усердно вспоминать все улицы. Ему нужно найти дорогу и найти ее очень быстро.        Пробежав несколько улиц, Коля наконец нашел предположительно нужный дом. Проник в подъезд, поднялся быстро на нужный этаж. В темноте было мало что видно, но он нашарил нужную дверь и, как и говорилось, ключ в указанном месте. Открыл дверь, прошел в квартиру, на всякий случай закрывшись изнутри на тот же ключ. По стене он нашел выключатель, включил свет, осмотрелся. Коридорчик был достаточно уютным и довольно обычным, обои были бежеватыми, конец его вёл в зал, от него влево отходил проход в кухню, вправо — в спальню, двери были везде открыты. Гоголь снял обувь и тихими шагами прошел по коридору, найдя спальню. Он решил не ходить по дому слишком много. В спальне было небольшое окно, старенькая кровать с теплым одеялом и старенькой такой, советской подушкой, рядом стоял стол, на нем компьютер, на его полках всякие безделушки, тетрадки, книги, — именно из-за книг Коля понял, что Фёдор студент, — канцелярия, несколько пустых кружек, рядом стоял на полу рюкзак, шторы были плотно закрыты. Гоголь опустился на пол и достал из-под кровати ту самую коробку. Это была обычная картонная коробка, ничем, собственно, непримечательная, кажется она была из-под обуви. Когда Коля ее открыл, заметил там всякое барахло вроде деревянных фигурок, кулончиков, старых колец, несколько завернутых в бумагу неизвестных вещей, одну музыкальную шкатулку и ту самую железную баночку, которую тот сенепременно достал и открыл ее. Там были перевязанные резинкой для волос бумажные купюры, которых было достаточно много, плюс мелочь на дне. Николай медлить не стал, а лишь вытащил из скрученных друг с другом денег предположительно половину, сложил всë на место, закрыл коробку, убрал под кровать. Поднялся на ноги и, держа деньги в руке, уже было собрался идти, как внимание его привлекло что-то на столе Достоевского. Это были какие-то бумаги, и Коля прекрасно понимал, что это не очень хорошо, но ему жутко захотелось посмотреть в них. Он сунул деньги в карман штанов, — к слову, он утром еще специально надел свои штаны в вертикальную полоску, чтоб не мёрзнуть, — взяв в руки пару листов, на которых было что-то там написано. Судя по всему, это была ксерокопия справки Достоевского, паспортные данные, тоже ксерокопия, еще пару документов-договоров из учебного заведения, где тот учился. Николаю была интересна лишь некоторая информация.        Конкретно из этих бумаг Николай узнал, что: во-первых, Фёдору на данный момент двадцать лет, во-вторых день рождения у него одиннадцатого ноября, да впрочем больше ничего очень важного он не выцепил, только понял, что старше Достоевского на четыре года, а еще, судя по некоторым книжкам, он любит Японию. Япония... Япония... В голову Гоголя внезапно пришло забавное японское прозвище для его сожителя — Дос-кун. Коля кивнул своим мыслям и решил непременно использовать это прозвище. Но в голову его внезапно ударила мысль о том, что нужно возвращаться. Он отложил бумаги и торопливо пошел к выходу, стараясь никуда больше не заглядывать. Он надел сапоги, он проверил, на месте ли деньги, он взял ключ, вышел из квартиры, закрыл ее, все положил на место. Он быстро вышел из подъезда, но остановился. Еще раз вдохнул запах свободы, зажмурился и несмело зашагал вперед, обратно к так называемому дому отчаяния. Ему жутко не хотелось возвращаться, но он чувствовал, что надо это сделать и не хотел оставлять Фёдора.        С трудом он нашел дорогу обратно и уже вернулся. Единственное, что его напрягло — закрытое окно. Видимо, Достоевский решил не палиться, но а Коле что делать?! Достоевского то у окна не было!        Блондин глубоко вдохнул, поднял с земли какой-то камушек, прицелился хорошенько... Бросок. Он попал точно в стекло с отчётливым, но не слишком громким стуком. С той стороны окна его услышал Достоевский и практически сразу же открыл окно, выглянув в него. — О... Коля, вернулся? Забирайся. — Федя был слегка сонным и помятым, что ли. Волосы его растрепались и забавно колыхались на ветру. — Ты чего окно закрыл? Не пугай меня так! — С этими словами Николай осторожно запрыгнул на окно на первом этаже, зацепился за выступающий из стены кирпич одной рукой, и пытался понять, как забраться дальше. В этот момент ему руку помощи подал Фёдор, причём в прямом смысле – протянул руку вниз. — Хватайся. — Молвил он, и Гоголь послушно схватился за его руку, начиная подниматься наконец наверх. Сквозь большие усилия что Николая, что Фёдора, первый уже сидел на подоконнике, как какой-нибудь кот, а лицо его было прямо напротив лица Достоевского, причем очень близко. — Ты что, спал? — Засмеялся Гоголь, пока Дос-кун неуверенно отошёл назад, освобождая Коле дорогу к полу комнаты. После того, как Николай спрыгнул с подоконника, черноволосый подошёл к окну и закрыл его. — Ну, да, немного придремал. А окно закрыл, потому что замёрз. — Пиздец. — Негодующе ляпнул блондин, скрестив руки на груди. — Ты напугал меня просто потому, что замёрз?! — Он готов был кричать, однако говорил шёпотом. — Ну я все равно открыл бы. Через время. — Пояснил Достоевский, подходя к кровати и осторожно садясь на нее. — А если бы я не додумался кинуть камень? — Николай незамедлительно забрался на ту же кровать, но сел немного позади Фёдора в своего рода позу лотоса. — Ну я же знаю, что ты у меня сообразительный. — А вот этот комплимент с легким смешком Феди ввёл Гоголя в ступор, и тот даже засмущался, но в темноте слегка зардевшихся щёк видно не было. — Оя-оя, можно подумать! Ты просто подлизываешься. — Пытался сделать недовольный вид блондин, но не совсем уж у него это нормально вышло. — С чего бы? Я говорю правду. — Коля услышал, что Фёдор тихо зевнул и уже лег на краешек кровати, внезапно приподнимая руки и как бы приглашая Николая в объятия. — Иди ко мне.        Николай так дар речи и потерял. Челюсть его отвисла, глаза распахнулись, а брови изогнулись в немом вопросе: чего блять? После резко ударившего в голову воспоминания о том, что Коля теперь согревает Федю холодными ночами, блондин довольно сильно покраснел, благодаря темноту за то, что этого не видно и ложась рядом с Фёдором. Гоголь несмело обхватил руками худое тельце Достоевского и подвинул к себе. Тот, в свою очередь, не стеснялся и прямо таки обнял Николая, нагло греясь об него. Впрочем, последнего все устраивало.       Таким образом они начали потихоньку проваливаться в сон. Первым уснул вымотавшийся Николай, а Фёдор заснул, разглядывая его лицо и пытаясь устроиться поудобнее. Следующим утром первым вновь проснулся Гоголь и начал будить Федю. Он то постоянно произносил его имя, то гладил по голове, ероша чёрные волосы, то просто недовольно пошикивал что-то на, кажется, украинском. В конце концов Федя недовольно открыл глаза, поднимая голову и хмуря брови. Окончательно его разбудили пару легких ударов ладонью по щеке. Черноволосый сдался и сел на кровати, протирая глаза руками и неразборчиво что-то бормоча. Коля хихикнул, уже стоя напротив и чуть наклоняясь. — Ну давай, сонная душа, вставать пора! — Коля его с трудом растормошил и все же повёл на утренние процедуры, повторяющиеся каждый день. — Я хочу спать... — Достоевский чутка споткнулся, но удержался на ногах.        И вновь все повторилось: умывание, завтрак, перекличка, а дальше шел приём лекарств. Для Николая это все было уже обыденным, а Достоевский просто запомнил, однако перед приемом лекарств решил поговорить с Николаем. — Коль, разговор есть. — Фёдор дождался реакции сожителя и глянул на него. — Что такое? — Вид у Гоголя сейчас максимально беспечный и вместе с тем любопытный, он внимательно смотрит открытым глазом на Достоевского. — Могу ли я попросить тебя все же не отказываться от таблеток? В конце концов, выписали их тебе, потому что так было нуж- — Нет. — Резко перебил блондин. Глаза его будто бы потемнели, а взгляд стал хмурым, улыбка медленно исчезла с лица. — Я не собираюсь пить таблетки. Даже не проси. — Но почему? — Фёдор даже как-то замялся: он не ожидал такого хмурого вида Гоголя. — Они мне не нужны. Я здоров. И после их приёма становится лишь хуже. — Николай, слава богу, сидел на другой кровати, отчего, как думалось Достоевскому, был лишён возможности втащить соседу, настолько тот был хмурым. — Сначала я становлюсь безвольным овощем, а потом ловлю странные состояния, иногда галлюцинации, а также у меня начинают без моей на то воли дёргаться конечности и мышцы. — Прости. — Выдавил из себя хрипло Фёдор, отводя взгляд в сторону одновременно с Гоголем. — Хорошо, думаю, ты прав. — Ага. — Единственное, что слышит черноволосый в ответ.        Кажется, Достоевский сильно обидел Николая. И эти мысли в несколько минут полностью захватили разум его, и он уже не мог думать о чём-то другом.

***

       Как заметил Фёдор, начиная с момента приема лекарств и до настоящего, то есть до свободного времени немного после полудня, Гоголь ходил не слишком уж веселый, но все еще энергичный: наверняка больше сотни кругов от решетки до окна в конце коридора и обратно намотал. Фёдор все также сидел в углу и старался читать, но у него не получалось — мысли его были запутаны образом Николая и их ссорой. В один момент, заметив, что Коля решил немного посидеть на диване в общей комнате, где и сам Достоевский весь день сидел, черноволосый решил отвлечься и сделать хоть что-нибудь.        Худые руки откладывают книгу, а фигура Фёдора поднимается на ноги, тихонько, грациозной походкой вышагивая к дивану. В один момент блондин, сидящий на диване, чувствует, что те же худые руки обхватывают его плечи со спины, а над ухом слышится хриплый голос: — Коль... — Но вместе с тем он резко и обрывается. Видите ли, Николай сильно испугался такой внезапности и как-то рефлекторно резко повернулся назад, приподнимая одну руку. Так получилось, что он вдарил локтем четко по носу Фёдору, но не специально. В первые мгновения ничего не поняли оба, но Фёдор, чутка отшатнувшийся, уже через секунду чутка приподнял голову, закрывая глаза и прикладывая руки к носу. — О-ой... — Слегка надрывно и с болью простонал тот. — Что... Ф... Федя?! — Вот и к Гоголю пришло осознание. Он полностью развернулся на диване, обеспокоенно, ошарашенно и испуганно смотря на Достоевского. — Что ты... Боже, ты напугал меня! Не делай так! Тебе больно? — Он уже подрывается с места и встает напротив Фёдора, пытаясь глянуть ему в лицо. — А ты как думаешь? — Прохрипел Дос-кун, чутка проморгавшись и убирая руки от лица. Вот чего Коля не ожидал, так это очень даже обильно идущей с носа крови. Серьезно, ее было много, будто рана очень серьёзная, она уже испачкала бледные тонкие губы, пока Фёдор пытался прийти в себя. Коля впал в ступор. — Блять! Федя, ты чё?! Я ж не сильно ударил даже! — Коля забеспокоился еще большое, хватая Фёдора за руки и смотря на стекающую по подбородку кровь. — Меня достаточно легко повредить, так скажем... А что такое? — Достоевский убирает одну руку Николая от своей и своими пальцами прикасается к верхней губе, чувствуя там теплую кровь. — Все так плохо? — Конечно! Хули ты такой хрупкий?! — Коля мешкает, но все же отпускает Фёдора и буквально подскакивает к решётке, призывая внимание санитаров своим громким голосом, пока Федя скромно стоит в сторонке и вытирает кровь руками. Хотя по итогу он лишь пачкает чистый холст своей кожи кровавой краской, лишь сильнее растирая её по лицу.        Коля все же привёл санитаров и Достоевскому оказали какую-никакую, но помощь. Сейчас он сидел на кровати в их с Николаем палате, смотрел в окно и держал под носом белый платочек. Гоголь все еще объяснял санитарам, что ударил Фёдора он случайно. Минут через десять Николай шаткими тихими шагами вернулся в палату и осторожно сел рядом с Достоевским. Кровать тихонько скрипнула, а Гоголь не поднимал головы. Фёдор обратил на него внимание и повернул к нему голову.        В один момент тёплые руки внезапно обхватывают тельце Дос-куна, а Коля заключает его в свои объятия. Первого это знатно удивило и он даже затупил: — Что такое? — Фёдор убирает платок от лица и кладёт его на подоконник, а сам смотрит на макушку молчащего Гоголя. — Что-то случилось? — Извини. — Виновато скулит Николай, и казалось, будь у него кошачьи ушки – он бы их виновато опустил. Фёдор секунды три осознаёт все, а после осторожно опускает руку на голову Николая и треплет по светлым волосам. — Да все хорошо, ты же не специально. — Достоевский невольно задумался о том, когда это уровень отношений между ним и его сожителем поднялся до такого. Хотя... Фёдору нравится. Ему не хочется ничего менять. — И ты меня прощаешь? — Я и не обижался. — Честно? — На этом слове Фёдор немного вздыхает, но смеётся, прикрывая глаза. — Честно-честно. Идём, боевой ты мой, нам бы деньги, что ты вчера добыл, сдать, да вкусняшек набрать. — Ой... Точно, я и совсем забыл про деньги! — Коля засуетился и отпустил Фёдора, выпрямившись и доставая деньги из кармана, с гордой улыбкой протягивая их Достоевскому. — Ого, да ты молодец. Как тебе моя квартирка? — Федя чутка хихикнул, поднимая взгляд на Колю. — О, ну... Я старался не засматриваться, но она довольно уютная. А еще... Это... Ты любишь Японию? — Фёдор уже слезал с кровати, но внезапно замер и глянул на Николая. — Да. А что такое? — Снова он немногословен и немного беспокоен. — Ничего. Идём к санитарам деньги отдать, Дос-кун. — Промурлыкал Гоголь максимально довольным и даже каким-то соблазнительным голосом, тут же юркнув за дверной проëм и пропадая из виду остановившегося в ступоре Достоевского.