Лучшая шутка Сарментия

      Сначала я выступал в качестве мишени для метателя ножей в нашем цирке. Потом стал и в акробатических номерах участвовать. Ходил по канату, фокусы показывал. Мне нравилось выступать.

***

      - Сол! - от окрика я сжался, - Сол, а ну подошел сюда!       Я выбрался из своего угла палатки и подошел. Все равно он вытащит меня, если захочет. Дорн был очень зол. Видимо, денег за представление собрали немного. Если гонорар был большой, то он приходил позже и пьяным. В такие дни ему было не до меня.       - Кто тебе позволил выйти к зрителям после представления на бис?       - Никто, отец, - я нарушил запрет. Я надеялся, что мне повезет, что отец напьётся и забудет, но нет. Сегодня мне влетит. Сегодня мне фантастически влетит.       Я с самого начала знал, чем все это может закончится. Что он будет зол. Что я снова получу палкой. Но… Я и так все время получаю. Или от него палкой, или кулаками, или чем похуже от остальных. Что изменится? Когда я стоял там, на манеже, то и слышал как люди хлопали нам… И даже немножко мне… Мне было все равно. Это трижды стоило того. Я знал, что он меня изобьет, но тогда я был согласен на эту цену.       - Тогда какого черта ты вылез на манеж, ублюдок? Тебя кто-то туда звал, уродец?       - Нет, отец…       Лицо его покраснело, он хрипло дышал.       - На колени, - прохрипел Дорн, занося палку.       Ноги мои подломились, повинуясь голосу отца, и я упал перед ним на колени, привычно закрывая голову. И прежде чем первый удар обрушился на мою спину, я вдруг понял, что только что, до того как ноги подломились, я смотрел на него сверху вниз. Эта мысль была такой новой, такой внезапной, что я даже не почувствовал первого удара.

***

      В тот вечер он измочалил об меня свою трость. Но все то время, пока он срывал свою злость на мне я был поглощен этой внезапной, новой для меня мыслью. И даже боль от ударов теперь была не такой обжигающей. Я неожиданно осознал себя другим. Теперь от его злобы страдало только мое тело, но не моя душа. И даже черные отметины от палки, слившиеся в единое пятно на моем теле, теперь были лишь синяками, а не гниющими язвами в моей душе. И боль от них больше не мешала мне жить.       Вскоре я стал выступать как шут. Сначала моя роль в постановке сводилась к объекту шуток, но постепенно я стал ведущим представлений. Начиналось все с того, что я зазывал людей в шатер. Потом стал петь в перерывах между номерами. И со временем я делал все больше и больше. Я рассказывал те истории, что наш цирк воплощал в жизнь. Я пел, пока на сцене меняли декорации. Я отвлекал на себя внимание, если вдруг что-то шло не по плану. Я рассказывал о героях представления, прогуливаясь по канату под куполом, пока внизу выводили на арену диких волков. Я стал тем, кто ведет зрителей по истории, его спутником и проводником. Я стал неотъемлемой частью наших историй. Когда представление начиналось и я первым выходил на манеж, то будто бы попадал в другой мир. Мой любимый мир. Туда, где меня любили и ждали.

***

      Меларим — огромный город, до одной только центральной части мы ехали полчаса. В этот раз наши шатры уместился на Торговой площади, и еще осталось множество места для приезжих торговцев, где они бы могли разместиться с телегами. А до торговых рядов и вовсе было никак не меньше двадцати метров. Когда, наконец, после дня работы, все было готово, я прошелся вдоль домов, окружавших торговые ряды и коновязи, чтобы убедиться, что наши флаги видны отовсюду. Приметив место для завтрашней работы, я еще раз осмотрелся, чтобы лучше ориентироваться завтра на площади. Уже начинало темнеть, пора было возвращаться к шатрам. Это меня не очень радовало.       Отца еще не было, когда я вернулся. Оставалось только надеяться, что он вернется пьяным и сразу же заснет.       Проснулся я ранним утром — меня разбудили первые торговцы, прибывавшие на рынок. Отец громко храпел в другом конце палатки. Чтож, сегодня ночь прошла спокойно. Оставалось только выбраться из шатра, не разбудив его. Я убрал свои вещи в мешок, достал и сложил концертное платье, прихватил лютню. Оставалось самое сложное — вынести из шатра свой колпак с бубенцами так, чтобы он при этом не издал не звука. Молясь всем известным мне богам разом, я медленно-медленно поднял колпак, и так же осторожно и медленно понес его к выходу.       Когда я вышел наконец-таки из шатра и закрыл за собой полог, то выдохнул с огромным облегчением. Все время, что я нес колпак, я практически не дышал. Итак, самое сложное позади. Целый день я с ним теперь не столкнусь. Можно заранее наслаждаться, предвкушая чудесное время без придирок, оскорблений и палки. Интересно, которая уже это палка? Мне кажется, счет уже перевалил за дюжину. Не важно. Сейчас это неважно.       Сначала в зверинец. Проверить, как там наши звери, хорошо ли себя чувствуют. Киваю на приветствия других наших. Я уже усвоил, что мне не стоит лишний раз открывать рот, а они привыкли к моей молчаливости.       Звери в порядке. Даже упряжная кобыла, что возит сложенный шатер, вроде ничего, хотя Месс говорил, что она стерла шею о хомут. Так, рынок уже изрядно люден.       Сбегав к торговым рядам, я раздобыл себе лепешку по сходной цене на завтрак. Осталось бы где найти безлюдное место, чтобы поесть.       Заглянул в шатер. Пусто. Просто отлично. Я ушел на самые дальние и высокие зрительские скамьи, чтобы случайно не попасть на глаза тому, кто надумает с утра пораньше начать готовиться к представлению. Как обычно, немного сдвинуть маску наверх и назад. Совсем чуть-чуть, просто чтобы можно было поесть. После я спустился по скрытым ходам под зрительскими скамьями вниз, и быстро сменил одежду на концертную.       За шатром уже разминались акробаты.       - Эй, Сол! - я обернулся, - Солому вместо колпака нацепи на башку! - сидящий на ящиках жонглер расхохотался.       Солома. Эта кличка будет преследовать меня вечно. Я покачал головой, изображая раздумья - бубенцы на колпаке зазвенели. Промолчав, я пошел дальше. Отвечать себе дороже. Но как же вовремя он… Я уже было настроился, и тут… Ладно. Не в первый раз и не в последний. Позаимствовав пустую бочку от масла, я повалил её на бок и покатил через рынок на присмотренное еще вчера место. Хм, а здесь прямо толпа. То, что надо. Прикатил бочку на выбранное место, поставил на дно. Фуух. Вдох-выдох. Первые слова всегда волнительны, но… Запрыгиваю на бочку, перебрасываю лютню на грудь, пробегаю пальцами по струнам — первые звуки… И будто бы открывается передо мной иной мир, иная реальность.       - В такой-то день, да сделку отметить удачную, как бы и не заглянуть на пива кружку, господа торговцы? Пиво-то пивом, а вот посмеяться да удивиться не желаете ли? Чего только нет в цирке нашем… - после первых слов дальше можно даже не думать, не вспоминать, не подбирать мучительно слова. Они приходят сами. Они просто всегда были здесь, а я мне остается лишь их рассказать.       Музыка наполняет площадь. Моя лютня звенит в гуле торговых рядов. Моя музыка здесь, в шуме рынка. Она не соперничает с торговцами и трактирными зазывалами. Она соседствует с ними, она часть этого рынка. Как и я сейчас. Будто бы я всегда тут был. Звуки лютни летят над толпой, ведя людей ко мне. Людей, желающих слушать и слышать. И ведь все хотят что-то услышать, но все разное. И это чудо музыки — она дает каждому то, чего желает его сердце. И даже мне.       Где-то к полудню глотка у меня жутко пересохла, да и рукам нужно было бы дать отдых. Я спрыгнул с бочки, собрал монетки, что накидали мне добрые люди за мои песни. У трактира неподалеку был неплохой забор. Там меня заприметят разве что мулы за загородкой. Можно будет спокойно передохнуть, да и думаю в кружке воды мне трактирщик не откажет. Раздобыв воды, я забрался на загородку. Разжился соломинкой со спины одного из мулов. Продул, обтер об рукав. Да, поэтому меня и так и зовут в цирке. Через соломинку можно пить, не снимая маски.       Прокручивая в голове будущее представление, я не спеша потягивал воду. Солнце светило ярко, облаков на небе почти не было. Жара.       Почти уже поверив в то, что сегодня ничего неприятного мне не ждет, я неожиданно почувствовал, что на меня кто-то пристально смотрит. Плохо. Очень плохо. Обычно вскорости после такого внимательного разглядывания мне крепко попадает. Глубоко вздохнув, я повернулся, собираясь встретиться с сегодняшними проблемами лицом к лицу и к собственному удивления обнаружил разглядывавшую меня девочку в светло-серой тунике. Неожиданно. Этого я точно не ожидал. Попробовал носками поперечную перекладину — вроде крепкая. Уперся потверже, наклонился, повернул голову в сторону девочки. Черт, кажись напугал. Придурок. Или нет?       - Дяденька, зачем тебе соломинка? - все же нет. Хорошо.       - Соломинка? - почему опять все сводится к соломе? - Чтобы напиться.       - А разве ты не можешь просто из кружки пить?       - Не могу.       - Ты странный.       - Это да. Я странный.       - Это ты там на бочке плясал? - ах вооот оно что. Я даже улыбнулся, на минуту став похож на свою всегда веселую маску.       - Я, - склонил голову.       - Понятно. Но я ничего не видела.       - Да? А я так старался… Беда-то какая… А почему не видела? - опустить плечи, голову на бок.       - Ну я маленькая вообще-то.       - А тебе бы хотелось посмотреть? - вот дурачина, честное слово. Очевидно же. Она же действительно совсем маленькая.       - Да, - вздохнула девочка.       - Тогда приходи вечером в цирк. Видишь там флаги на той стороне площади? Там и наш шатер стоит.       - Не приду.       - Почему? Тебе не нравится цирк? - подался вперед, ожидая ответа.       - Нет, у меня нет денег.       - Серьёзно? Мне кажется, ты шутишь, - я спрыгнул с забора, присел перед подошедшей девочкой и «достал» у неё из-за уха монетку в десять сантимов, - Вот же, смотри.       - Ой… - растерялась. Ничего, сейчас поправим.       Я протянул ей монетку.       - А говоришь, что денег нет. Приходи обязательно.       Так, монетку все же взяла. Хорошо.       - Я приду. Если наставница отпустит.       - Да? Разве может хорошая наставница не отпустить в цирк?       - Она хорошая! Этберт очень добрая!       - Так почему же ей не отпустить тебя в цирк?       - Мне ведь нужно учится. - Аааа… Учеба очень важна, тут я не могу соперничать с многоуважаемой Этберт. И чему ты обучаешься?       - Я служу при храме. И стану жрицей.       - Ого! Да ты прямо важная дама, - я поклонился, - простите, что сразу не признал, госпожа жрица, - бубенцы на колпаке зазвенели, а девочка засмеялась и смутилась, - Совсем я дурак необразованный. Вы уж будьте столь милостивы, помолитесь за меня.       - Обязательно, - девочка посерьёзнела. Очень милая она конечно. Вырастет настоящей красавицей.       - Ох, благодарю вас! - я снова поклонился, - Чем бы мне вам отплатить за вашу милость? - выпрямился, нога к ноге, голову на бок, палец к подбородку маски, - Ах вот же! - поднять руку вверх и щелкнуть пальцами, - Госпожа хотела посмотреть мое представление! А госпожа не хочет поучаствовать? Разрешено ли такое правилами жриц?       Задумалась.       - Я точно не знаю… Но вроде бы нет…       - Как я рад! - я снял с пояса тамбурин и протянул девчонке, - Сможешь мне аккомпанировать?       - Нет, я не умею.       - О, это совсем не сложно. Вот так, - я показал, как позванивать тамбурином, - попробуй… Ага, да, просто чудесно! А теперь пойдем-ка подыщем тебе самое лучше место… - я присел перед девочкой спиной, - Запрыгивай на плечи. Я, конечно, невысок, но так уж точно тебе будет лучше всего видно.       - Ой…       - Не бойтесь, госпожа жрица, я точно вас не уроню, - так, все же села. Я помог девочку устроится поудобнее, поднялся и пошел к своей бочке.       - А что у тебя с ухом… Ой, с ушами?       - Оу, вы об этом? - я провел пальцем по изуродованному краю уха, задев яркие сережки, - Я был несносным ребенком. Вот мне и подрезали уши, чтобы я помнил, что старших следует слушаться.       Девочка замерла у меня на плечах, а потом заерзала.       - Не беспокойтесь, госпожу жрица, я уже давно исправился. Стал бы я врать жрице? - вроде бы успокоил. Хорошо.       А сам я помрачнел. Уши мне отрезали за воровство. Сам-то я этого не помню, отец говорил. Не люблю об этом вспоминать. Но стоило мне только начать играть снова, как я мгновенно обо всем забыл.       Почти час я выступал с девчонкой на плечах. Было весело, если честно, я был в полном восторге. Потом маленькая жрица попросилась вниз — ей пора было возвращаться в храм. Я осторожно спустил девочку с бочки:       - Ну что, госпожа жрица, почтите своим присутствием наши развлечения?       - Я постараюсь. Если Этберт меня отпустит, я обязательно приду. Спасибо тебе, - я забрал и пристегнул с поясу протянутый мне тамбурин.       - Я буду очень ждать. Приходите, - я помахал на прощанье девочке, пока она не затерялась в толпе, и снова принялся за игру.       Еще через два часа над цирком подняли все флаги, а площадь начала пустеть. По крайней мере здесь, в торговых рядах. Пора. Представление скоро начинается, я уже слышу трубы.       Я укатил бочку за шатер, проверил одежду — все ли в порядке. Отнес лютню за кулисы, проверил строй цитры. В порядке. Оставалось до начала выступления всего ничего. Я нашел уголок потише за кулисами, сел разыграться. В шатре уже собирались наши зрители, я слышал шум. Наверху разжигали огромный масляные фонари с линзами и последний раз проверяли канаты и тросы перед выступлением. Вот-вот все должно начаться. Я поспешил к занавесу. Там уже наготове стояли жонглеры и гимнасты.       - Где тебя носит, Солома?! Давно пора на месте быть! - я пробираюсь вперед, к самому занавесу. Вдох-выдох. В последний раз проверяю ремень цитры. Сердце замирает от волнения.       - Пошел, Сол, вперед!       Я выбегаю на манеж, колесом прохожусь кругом и встаю на ноги в центре, в луче фонаря. Руки вверх, пальцы вытянуты, хвосты колпака звеня бубенцами падают на спину. Цитру в руки и первый аккорд.       - Мы рады приветствовать всех вас в нашем цирке «Куун Сатеед»! Сегодня мы поведаем вам трагическую историю любви. Историю о Тристане и Изольде! - теперь в сторону, на барьер манежа. Начинаю первую песню. Заодно, пока все поглощены трюками акробатов на манеже, я могу оглядеться, полюбопытствовать, кто же сегодня пришел посмотреть наше представление.       Замечаю несколько серых платьев в одном месте. И ту самую девочку. Ого, не ожидал, что мои приглашения возымеют такой эффект. Чтож, я очень рад.       Дальше представление и история захватили меня полностью, как и всегда. Весь мир перестал для меня существовать, важным было только то, что сейчас происходило под куполом цирка. Но вот представление заканчивается. Я выхожу в центр манежа. Последние строки песни — слова о любви. Я говорю о стрелах купидонов, что разят нещадно, и склоняюсь в поклоне. Неожиданный толчок в спину. Я еле удерживаюсь на ногах, вокруг собираются толпой на бис все наши. Но ведь еще рано, зачем?       Я замечаю алые капли на песке манежа. Что? Откуда? Провожу взглядом… О нет… Вот что это был за толчок. Я должен был оказаться в поклоне между двух «стрел», а теперь одна из них во мне. Как же так?.. Я… Я умираю? Почему я не чувствую боли? Кто-то дергает древко, на секунду боль появляется и снова исчезает. А на кой Наилю понадобилось древко? Что… Что он делает? Ай!       Кто-то набрасывает мне на плечи плащ, кто-то легонько толкает вперед, к зрителям. Зачем, что… А, кажется, я понимаю. Нужно выйти и попрощаться со зрителями, чтобы никто ничего не заподозрил. Будто бы это был какой-то хитрый трюк. Я на нетвердых ногах выхожу вперед, поднимаю в прощальном жесте руку. Маска все так же улыбается на моем лице. Толпа артистов снова скрывает меня и за занавес меня уже почти выносят — ноги не слушаются. Я сползаю на ящики, плащ падает. Я вижу обломок древка, торчащий в груди. И только сейчас появляется боль.       Я поднимаю глаза на других артистов, столпившихся вокруг. У них такие растерянные лица. Я пытаюсь улыбнуться, чтобы подбодрить их — из головы совсем вылетело, что маска всегда улыбается. Звуки будто бы через вату. Кто-то кричит, что нужно позвать лекаря. Боюсь, что мне лекарь уже не поможет. Меня бьет дрожь — я и не замечал, как тут холодно. Начинает кружится голова, перед глазами немного плывет. Я сползаю на спину на тюки. Все заляпано кровью. Боги, это из меня столько натекло?       Все вокруг суетятся, что-то происходит. Мне все равно. Почему-то так спокойно. Дыхание становится все реже и реже… Я умираю, но это так похоже на сон. Будто бы я просто устал после представления и сон свалил меня с ног. Лечь бы поудобнее, только тело как ватное и совсем не слушается. Я закрываю глаза. Если все закончится так, я готов.       Холод поднимается к сердцу. Я спокойно жду. Только слезы почему-то выступили на глазах. Хорошо, что никто этого не видит. Надеюсь, меня похоронят, не снимая маски.       Так спокойно. Теперь я точно знаю — умирать не страшно.       Что-то произошло. Холод остановился и по телу начало разливаться тепло. И боль, уже было почти затихшая в почтении смерти, явилась с новой силой. Сердце застучало быстрее, будто бы очнувшись ото сна. Я открыл глаза. Меня несли на полотнище уже под открытым небом. Куда? Зачем? Я все равно уже не жилец. Меня кладут в коляску. Какая-то женщина в сером… Жрица, я вспомнил. Ох… Что ж, кажется, меня похоронят по-человечески. В коляске трясет и рана жутко ноет. От боли застилает глаза, я проваливаюсь в темноту.       Очнутся меня тоже заставляет боль. Сейчас все мое существо — боль. Я лежу на постели, надо мной склонилась жрица, а рядом стоит та девочка. Жрица осматривает рану.       - Госпожа… Госпожа, не надо… - женщина обрывает меня, - Тихо. Не говори. Вестра, - обратилась жрица уже к девочке. Я попытался лечь, но уперся отломком во что-то и тут же вскочил, стараясь сдержать стон. Оперся локтем, чтобы снова не сползти и не задеть рану. Жрица и её ученица о чем-то спорили. Я даже не пытался понять, о чем именно. Мне еле хватало сил, чтобы удерживать тело в приподнятом положении.       Жрица уперлась мне рукой в грудь, принуждая все же лечь. Видимо, спор уже закончился.       - Спокойно. Спокойно. Я тебя поддержу. Сейчас все исправим. Нужно лишь обломок из раны достать. Будет больно, но ты потерпи, хорошо? - я не мог разглядеть её лица — перед глазами все плыло.       Женщина тронула деревяшку и я закусил губы, чтобы не закричать. От боли задрожали руки и сознание начало покидать меня.       - Не смотри сюда! - крикнула жрица, занятая моей раной. Но я не мог, вид крови буквально притягивал меня.       Кто-то крепко взял меня за руку и я машинально перевел взгляд. С трудом сфокусировал взгляд через боль. Та девочка. Ох… Бедная, почему она здесь? Зачем ей это видеть? Но, черт, так легче. Я отвлекся и боль стала если не терпимой, то хотя бы переносимой. Я старался думать только о том, что кто-то держит меня за руку. Все нормально. Все нормально. Я не один. Боги, только бы не умереть на глазах у ребенка. Не смей. Держись. Даже не думай. Неожиданный рывок — у меня не выходит сдержаться и я вскрикиваю.       - Уже все, уже хорошо. Сейчас рану тебе промоем, и все будет славно. Заживешь, будет лучше прежнего, - я оглянулся на жрицу, но та снова окрикнула меня: - Сюда не смотри! Я отвел глаза снова на девочку. Правда, выглядела она сейчас, как расплывчатое пятно. Я не помню, когда силы оставили меня. Помню только, что маленькая ученица все время, пока её наставница обрабатывала рану, держала меня за руку.

***

      Очнулся я на следующий день. Рана почти не болела и к моему удивлению, затянулась всего за три дня, что я провел в обители добрых жриц. К счастью, никто не пытался снять с меня маску. Та девочка, Вестра, навещала меня каждый день. Даже отец один раз заглянул, чему я был сильно удивлен. Потом, правда, я случайно услышал, почему он беспокоился обо мне. Деньги. Выяснилось, что я приносил ему неплохие барыши своими выступлениями. А без меня постановка теряла часть своего шарма.       На четвертый день мне нужно было уже покидать обитель — наш цирк уезжал дальше, в другой город. Сбережений у меня было совсем немного, и чтобы хоть как-то отблагодарить спасших меня, я заложил серьги. Все деньги я истратил на подарки этим добрым женщинам и щедрое подношение.       Как и сказала Этберт, я снял повязки через три дня, после того, как покинул храм. От раны не было и следа, только тонкий белый шрам остался. Какое-то чудо, не иначе. Я должен был умереть, но остался жив милостью и стараниями жриц. Отец, конечно, потом не упускал ни малейшей возможности меня этим упрекнуть в случившемся и в том, сколько денег ему пришлось истратить на мое лечение.       Я так и не узнал, кто именно меня ранил. Из всей труппы только трое, не считая меня, могли участвовать в этом номере: Катруд, Легест и Хардаиус, ведь метнуть тяжелое копье с такой точность — не простая задача. Я никогда не винил их в злом умысле — и не такое может случится на манеже, просто дрогнула рука - и уж точно не рассчитывал на извинения или что-то подобное, но… Мне ведь и дальше нужно было выходить на сцену. Не могу сказать, что после того случая я не мог выполнить этот трюк, но теперь я не мог в полной мере доверять всем троим. А доверие в цирке невероятно важно. И самое странное, что вся остальная труппа точно знала, кто это был. Именно тогда я начал понимать, что я на самом деле не принадлежу своей цирковой семье. Я не знаю почему, но мне кажется, что если бы я умер тогда или бы остался калекой, то они бы стали относится ко мне иначе.

***