Хроники Совятни

Акааши замирает перед дверью в кофейню, сознательно игнорируя её стеклянную прозрачность. акааши кейджи: напомните, с кем я сегодня работаю? Если он всё-таки посмотрит сквозь дверь и перехватит взгляд чьих-нибудь оленьих глаз, то бежать уже будет поздно. А так – не замечен, не пойман, не схвачен. сугамама: не с ширабу и семи Если бы у Акааши не были атрофированы мышцы лица благодаря полугодовой практике покерфейса в “Совятне” (спустя столько времени губы наконец перестали автоматически кривиться при упоминании названия кофейни), он бы обязательно натянул гримасу облегчения. Просто Красавчик Тоору: со мной Просто Красавчик Тоору: хватит маячить у входа чёрным пятном, ты испугаешь нацу Логическая цепочка выстраивается довольно быстро – если есть Нацу, значит, Хината-старший тоже здесь, а он всегда приходит, увязавшись за Кагеямой. Чудесно, ближайшие полсуток ему предстоит провести в обществе жертвы цирюльника, Кагеямы-лицо-кирпичом-Тобио, одушевлённого апельсина и его десятилетней сестры. Акааши прячет телефон в сумку и толкает дверь. — Акааши-сан! — мини-солнце в лице Хинаты тут же подкатывается к нему, вывалившись буквально из ниоткуда. Его уменьшенная (казалось бы, куда меньше) копия тоже радостно чирикает “Здравствуйте!”. — Привет, Шоё, привет, Нацу, — сдержанно кивает Акааши и здоровается с остальными. Ойкава, несостоявшаяся звезда всех подиумов мира, сегодня в бежевом кашемировом свитере и очках с тонкой золотистой оправой странной шестиугольной формы, поправляет причёску и вальяжно выплывает из-за кассы. — Кейджи-ча-ан, ты опоздал! — сообщает с таким видом, будто хочет удивить. Или пристыдить. С таким же успехом он мог бы сказать, что носит под верхней одеждой бикини из последней коллекции Рианны. Акааши безразлично пожимает плечами. — Если честно, не хотел приходить. — Как грубо, — морщится Ойкава. — А ведь я считал тебя вежливым человеком, Кейджи-чан. Убери свой ридикюль с прилавка, пожалуйста. Может, Акааши и не самый вежливый, но он, по крайней мере, не спорит и не выделывается.

[..]

Стоит отметить, что Акааши к своей незамысловатой работе относится в меру ответственно, но это никак не мешает ему просиживать большую часть рабочего времени в твиттере (в душе он смеётся над байками с элементами сардонического юмора пользователя с ником @dartblender), инстаграме (иногда комментирует фотки Ойкавы с целью ненавязчиво намекнуть, что стоит накладывать чуть меньше трёх фильтров сразу) и микси (он патриот). Однако сегодня просто какой-то бум. Словно в кофейне тайком установили магнит, притягивающий школьников. Спустя два рабочих часа Акааши чувствует себя выгоревшим не только эмоционально, но и физически. — Акааши-сан? — Кейджи едва заметно поводит чёрной бровью, и Кагеяма продолжает. — Вы выглядите уставшим. Вам сделать кофе? Парниша, как самый младший в их тусовке, вот уже месяц не может заставить себя обращаться к коллегам на “ты”, как они его просят. — Спасибо за заботу, Тобио, но не стоит, — тактично отказывается Акааши. — Странно, что он вообще понял, что ты устал, — не может не вставить свои пять копеек Ойкава. — По-моему, ты всегда похож на бледную, недовольную поганку. — А ты похож на человека с айкью ниже тридцати, но я же не говорю тебе об этом, — парирует Акааши. — Только что сказал! — Упс, я сделал это снова.* — Иди нахер, Сквидвард, чтоб я ещё хоть раз с тобой связался. — Я хотя бы могу придумать подъебку сам, а не ворую чужие идеи, лягушонок Кермит. — Что-о-о?! — взвизгивает Ойкава. На этом их невероятно содержательный диалог обрывается, потому что Акааши не желает опускаться до уровня Ширабу и Семи. Он хлопает Тоору по плечу и объявляет перемирие. Парни возвращаются к работе. Следующий час проходит довольно спокойно, если не брать в расчет случай, когда неугомонный Хината решил построить башню из картонных стаканчиков и вскоре эффектно её опрокинул. Итог: Шоё, Нацу и Тобио протёрли коленями весь пол, собирая стаканчики, причём последний в это время с каким-то особенным удовольствием растягивал излюбленное “Хината, ты идио-от”. В определенный момент до Акааши доходит, что Ойкава и есть тот самый магнит для школьниц. Нет, он, конечно, всегда был местным идолом молоденьких девчушек (ладно хоть жертвоприношений в его честь не делают), но сегодня от них совсем отбоя нет. — Ты для них прямо Аполлон Бельведерский. — Если ты так намекаешь на маленькие размеры моего мужского достоинства… — недобро щурится Ойкава. — Заметь, не я это сказал. Тоору куксится. — Ты просто завидуешь моей сногсшибательности. Акааши бы поспорил, но – помните? – он никогда не спорит. На самом деле, Акааши более, чем осведомлён о своих весьма притягательных внешних данных. Даже тот же Ойкава как-то заявил, что оценил бы его на восемь из десяти (десяткой в его шкале handsome-ности, разумеется, был исключительно он сам), мол, накину по двоечке за изящные руки, безупречное чувство стиля, аристократичные черты лица и загадочный вид. Над последним пунктом – очаровательной улыбкой – по словам Ойкавы следовало ещё поработать. Ну, тут он явно загнул. Учитывая, что девяносто-и-пять процентов времени Кейджи проводит с абсолютно нечитаемой физиономией, над “очаровательной улыбкой” ему было необходимо пахать, пахать и ещё раз пахать. Акааши, несмотря на внешнее безучастие, очень наблюдательный. Поэтому часто замечает направленные на него заинтересованные взгляды разных девочек и мальчиков (не павших под чарами Тоору) без особого труда. Но никак на них не реагирует. Ибо не одолевает его необходимость быть центром всеобщего внимания. И строить глазки в ответ, позволяя “фанатам” утонуть в пучине фантазий, где они ещё не знакомы, но уже гуляют под ручку и едят мороженое из одного рожка, тоже не тянет. Если Сугавара идентифицирует себя как приемную маменьку шестерых – два рыжих котёнка бонусом – детишек, то Акааши – самопровозглашенный амбассадор похуизма в их большой семье. — Извините, мы бы хотели сделать заказ. Ойкава принимает заказ двух студенток-первокурсниц – маленький латте с карамельным сиропом и полулитровая бадья американо без сахара (Акааши невольно чувствует душевное родство с этой девушкой) – и сам же вызывается его выполнить. Обычно желание Ойкавы изъебнуться и посверкать в свете воображаемых софитов перед представительницами женского пола абсолютно любого возраста вызывает только приступы глухого раздражения, но сейчас Акааши, уже изрядно вымотанный, только откидывается на спинку стула и размеренно дышит ртом. Наблюдая за тем, как Тоору с мастерством художника рисует на молочной пенке что-то, судя по лицу девушки, заказавшей латте, воистину шедевральное (выражение лица второй девушки убеждает Акааши в обратном), он приходит к выводу, что самодурство Ойкавы – одна из немногих причин любить его. Иногда. Потому что в следующий миг – видимо, для баланса вселенной – Ойкава, уже выполнивший свой святой долг кумира юных инстаграмщиц, поворачивается к нему и… — Я сегодня уйду пораньше, где-то за двадцать минут до закрытия. Ива-чан зайдёт за мной. У нас сеанс в кино ровно в десять, будем смотреть… Акааши выставляет перед собой ладонь, мягко прося заткнуться. — Понял – принял. Избавь меня от подробностей. — Но ведь… — Ойкава. — Ой, ну не хочешь как хочешь, — ворчит Тоору, впрочем, сиюсекундно возвращая своему лицу восторженное выражение. Хотелось бы глянуть на всех этих девочек, когда они узнают, что их Аполлон, Иисус и Будда в одном флаконе, сам того не осознавая, оставил их всех в пролёте из-за своего лучшего друга. Уведомления о входящих сообщениях тренькают с трёх телефонов одновременно. Семи и Ширабу завалили их чат – кофейные шлюшки, прости господи, Ойкава ужасен – тридцатком, не меньше, смсок, выражающих крайнюю степень недовольства. Обнаружили-таки спустя полдня ответ Сугавары на вопрос Акааши, чья сегодня смена. булочка с корицей: что за наезд булочка с корицей: суга и акааши, я работал с вами с самого начала, эй булочка с корицей: чую запах предательства ненавижу булочки с корицей: но я не сделал ничего плохого, почему вы так предвзяты булочка с корицей: ничего плохого ??? булочка с корицей: ну да, ничего. всего лишь отравил мне жизнь ненавижу булочки с корицей: ты сам себе её отравил, когда родился, эйта-сан булочка с корицей: слышь, ширафу ненавижу булочки с корицей: я весь внимание Акааши чуть кривится и скроллит переписку вниз до самого конца, как раз когда в игру включается Яхаба. я_хаба: вы прямо как Перри-утконос и Фуфелшмерц Просто Красавчик Тоору: АХАХПХАХЗП ТОЧНЯК булочка с корицей: фуфелкто я_хаба: поверить не могу, ты не смотрел Финеса и Ферба!! Имя пользователя булочка с корицей изменено на ФУФЕЛШМЕРЦ Имя пользователя ненавижу булочки с корицей изменено на ПЕРРИ-УТКОНОС Акааши зажимает рот ладонью, сдерживая смех. Если он посмеётся над такой откровенной тупостью вслух, то его авторитет будет безвозвратно потерян. ФУФЕЛШМЕРЦ: КТО ЭТО СДЕЛАЛ И КАК ВЕРНУТЬ ПРОШЛЫЙ НИК акааши кейджи: не хочу тебя огорчать, мой фуфел-друг, но никак ФУФЕЛШМЕРЦ: КАКОГО ДЬЯВОЛА Просто Красавчик Тоору: я создатель этого чата и только я могу менять никнеймы уахахахахахха Акааши хмыкает себе под нос: ну врёт как дышит, интриган. ПЕРРИ-УТКОНОС: ОЙКАВА-САН Ойкава и Акааши буквально находятся в метре друг от друга, но продолжают пялиться в телефоны и давиться хихиканьем. Наконец, их взгляды пересекаются, и оба парня взрываются хохотом. Кагеяма и Хината наблюдают за тем, как Акааши – человек с отшлифованным равнодушием на красивом лице – утирает выступившие от смеха слёзы, пока Ойкава виснет на нём и завывает “фуфел-дру-у-уг”, со стороны. — Что это с ними? — Хината моргает в недоумении. — Думаю, мне стоит заглянуть в чат, — вздыхает Кагеяма.

[..]

Ещё через полчаса, когда Акааши уже взял себя в руки и перестал позорно угарать с Фуфел-Семи и Ширабу-утконоса, Кагеяме приходит сообщение и он, очень туманно описав внезапно появившиеся срочные дела, уходит в горизонт. Шоё и Нацу предсказуемо испаряются следом за ним. — Не понял! — восклицает Ойкава. — Куда он свалил? До закрытия ещё работать и работать! Кейджи тоже не понял, но выяснять не намерен. Вместо этого он просто кидает клич в чат. К его удивлению (не пробившемуся сквозь маску безразличия), отзывается Кенма, вообще крайне - кра-а-айне – редко обозначающий своё присутствие в кофейных шлюшках. козукен: я сейчас ничем не занят, могу попросить куроо закинуть меня акааши кейджи: отлично, мы будем ждать — Порой, мне кажется, что в прошлой жизни Кенма был серийником или, там, продал родную мать, и теперь он расплачивается за свои грехи сосуществованием с нами, — философски подмечает Ойкава, почти пуская скупую слезу. Акааши не отрицает такую вероятность. Кенма прибывает спустя где-то двадцать минут. За это время два бариста успевают обслужить семерых клиентов, а Акааши умудряется пролить на себя горячий эспрессо, благо, попадает только на фартук и он не обжигается и не пачкает водолазку. Пока Кейджи ищет в служебном помещении чистый фартук, из зала доносится каркающее “ДОБРЫЙ ВЕЧЕР Я ДИСПЕТЧЕР” голосом Куроо Тецуро – все уже привыкли, – сопровождаемое таким же громким и жизнеутверждающим “хэй-хэй-хэй!”, уже в исполнении кого-то другого. Погодите-ка. Кто-то другой? К их стремительно разрастающейся родовой общине опять прибился кто-то новый? Акааши перекидывает фартук через локоть и выходит из служебного. Кенма проскальзывает мимо него, исчезая в комнате. — О, Сквидвард! Сколько лет, сколько зим! — ухмыляется Куроо, распахивая объятия; Акааши брезгливо кривится, останавливаясь в паре шагов от него. — Чем живёшь, чем дышишь, дружище? — И тебе не хворать, Билли Джо,** — кисло отзывается Акааши, всё ещё держа фартук. — И, насколько я помню, мы не друзья. — Ауч, ты ранил меня прямо сюда, — Куроо театрально кладёт ладонь себе на грудь. — Ты друг Кенмы, и я друг Кенмы, а друзья моих друзей и мои друзья тоже! Невероятно информативно и невообразимо проникновенно, до слёз, несите Оскар или какой там приз полагается за победу в номинации “самая бессмысленная хрень, которую когда-либо слышал Акааши Кейджи”. — Безумно рад убедиться в том, что ты жив-здоров и по-прежнему не расстаёшься со своим фэшн-апокалипсисом на голове, но, Куроо, сделай дружеское одолжение, — Акааши выдерживает многозначительную паузу, — уйди с глаз моих. Кейджи сверхъестественными усилиями сохраняет на лице непроницаемое выражение. — С глаз долой – из сердца вон! Каждый раз так же больно, как в первый, — глумится Куроо, сверкая знакомой улыбкой киллера. — Тоору, признавайся, он тебя тоже обижает? Ойкава, сосредоточенно выводящий зубочисткой шоколадную паутинку на пенке капучино, как ни в чем не бывало фыркает. — Временами, — подтверждает он, и Акааши едва сдерживает порыв закатить глаза так, чтобы увидеть собственный мозг. — Но я тоже могу куснуть в ответ. Более того, пару часов назад мы с ним вместе ухахатывались с наших местных Тома и Джерри. — Да брось, этот парень умеет смеяться? — ужасается Куроо. — Я даже его улыбку ни разу не видел. — Значит, не заслужил, — отрезает Акааши и, отвернувшись, надевает фартук. — Щуплые плечи, грозные речи. Повисает долгожданная тишина. Ойкава выдаёт заказ, Кенма возвращается за стойку. Акааши едва успевает выдохнуть с облегчением, как источник-шума-и-стресса Куроо вновь открывает рот. — Божечки-кошечки, бро, ты чего стоишь молчишь? Я чуть не забыл, что привёл тебя сюда! — судя по звуковому сопровождению, Тецуро хлопает кого-то по спине, заставляя кашлянуть. — Дамы и господа (эй, Сквидвард, обернись, я к тебе обращаюсь)! Для меня большая честь представить вам моего лучшего друга, моего самого брошного бро, моего братишку-другой-матери-сынишку! Барабанная дробь! Бокуто Котаро – прошу любить и жаловать! — Хэй-хэй, — говорит этот Бокуто, и Акааши понимает, что слышал из служебки именно его. Он и внимания на него не обратил, пока обменивался культурными подъебками с Куроо, да и тот стоял за другом бесцветной тенью. Акааши не уверен, что хочет знать, что из себя представляет “брошный бро” Куроо, ибо он стопроцентно такой же отбитый на всю голову, но интерес всё же перевешивает, и Кейджи демонстративно медленно поворачивается. — Раз уж мы тут играем в “собери гриндэй”, осмелюсь предположить, что ты Майк Дёрнт,** — принимается лениво рассуждать Акааши и совершенно по-идиотски застывает, как вкопанный, впервые взглянув на Бокуто Котаро. Внутренний голос лихо присвистывает, почему-то очень похоже на Куроо. Перед ним стоит парень с монохромной катастрофой (ещё большей, чем у Куроо) на голове, огромными по-кошачьи жёлтыми глазами и таким мужественным, но при этом красивым лицом, что Кейджи безбожно залипает, чувствуя, как к щекам приливает кровь. — Кейджи-чан, ты что… покраснел? — неверяще выдыхает Ойкава. Вот ведь блядство. Акааши во внутренней панике собирает растерянные крупицы самообладания и, смущенно откашливаясь, пожимает Бокуто руку. — Акааши Кейджи, рад знакомству, простите, работа не ждёт, — выпаливает он, как скороговорку, становясь ещё больше не похожим на типичного хладнокровного себя, круто разворачивается на каблуках и торопится скрыться за кофемашиной. — Сквидвард, вернись, он даже не успел тебе ответить! — Нет-нет, бро, всё в порядке, ты ведь уже назвал моё имя, — заверяет друга Бокуто, и его голос чуть слышно подрагивает. Акааши прикрывает глаза и мысленно считает до десяти. На цифре шесть он понимает, что крупно проебался.