Хроники Совятни

— Коуши, милый? У тебя уже закончился факультатив? Сугавара в таком замечательном расположении духа, что готов расцеловать экран своего телефона от одного только голоса Даичи, доносящегося из динамиков. — Да, я освободился где-то десять минут назад. Подхожу ко входу в метро, скоро буду дома, — мурлычет он в трубку. — Я так люблю факультативы по философии, ты бы знал! Они такие расслабляющие: профессор вещает о чем-то возвышенном, все тихо занимаются своими делами. Иногда я подкладываю сумку под голову, закрываю глаза и представляю, что… — Коуши, — Суга только сейчас замечает нервные нотки в голосе Даичи. — ты прекрасно знаешь, что я безмерно рад за тебя и всё такое, но я позвонил, чтобы сказать тебе кое-что важное. В голове звучит тревожный звоночек. Стараясь сохранять надежду на то, что хотя бы сегодня ничто не испортит ему настроение, Сугавара пытается отшутиться: — Если ты хочешь сделать мне предложение, то я согласен. Даичи давится чем-то – вероятно, воздухом, — но быстро берет себя в руки. — Не сегодня, Коуши, — он устало вздыхает. — Нас опять топят, вот в чем дело. Теперь очередь Суги давиться воздухом, только от возмущения. — Опять?! — взвизгивает он, не обращая внимания на метнувшиеся к нему взгляды людей, стоящих с ним на одной платформе. — Эта бабка вкрай охренела! Она что, совсем не умеет пользоваться ванной? Клянусь, я приеду и утоплю её! — У-успокойся, всё не так плохо! — тут же пугается Даичи. — Точнее, плохо, но не так, как в прошлый раз. Я уже позвонил ей и сообщил о том, что она снова залила нам всю ванную. — О, и что же она сказала на это, мне жутко любопытно, — цедит Сугавара, посылая пялящейся на него мадам с коляской ответный, такой же острый взгляд. Даичи немного молчит. — Что это не она нас топит, а её топят её же соседи сверху, так что во всём виноваты именно они. — Вот ведь старая гадина! — кричит Суга. Теперь на него шикают, мамаша кривится. Приезжает поезд. Сугавара заходит в вагон и мысленно приказывает себе не заводиться раньше времени. Вдох-выдох, Суга, вдох-выдох. — Она говорила в точности то же самое месяц назад, — продолжает он уже чуть сдержанней. — И, как ты помнишь, никто её тогда не топил. Карга просто кайфует от того, что портит нам жизнь, и отказывается в этом признаваться. Ненавижу её. — Просто приезжай, хорошо? — Сугавара знает, что Даичи и сам не в духе, но всё равно пытается помочь ему остыть. — Разберёмся с этим вместе. Не надо строить планы убийства Такаты-сан. — Хорошо, — смягчается Суга. — Немного повременю с этим. — Жду тебя. Даичи отключается. Сугавара убирает мобильник в карман и ненадолго подвисает. Спустя минуту переосмысливания своего дня и планов на вечер, он громко мычит и хватается за голову. Старухе не жить.

[..]

Благодаря постоянному стрессу, связанному с учебой и работой (воспитательному процессу, если по совместительству и по факту), у Сугавары редко выдаются дни, когда ничто не заставляет его глаз нервно дёргаться. Акааши часто иронизирует, что Суге нельзя быть учителем, тем более – учителем начальных классов. Потому что он, хоть и может терпеть что-то довольно долго и с максимальным достоинством, звереет, когда это самое многострадальное терпение лопается. Он влетает в квартиру, уже готовый к эпичной битве с соседкой. — Привет, Даичи, — он быстро чмокает не успевшего встретить его парня в губы и пулей несётся в ванную. — Ага. Мокро. Пол блестит от воды. Судя по местами покрывающему его сложному пазлу из полотенец, Даичи старался исправить ситуацию, как мог. Что ж, по крайней мере, всё действительно не так ужасно, как было в прошлый раз – тогда уровень воды над полом составлял около пяти сантиметров. Из всех четырёх раз, что старушка заливала их, нынешний случай самый безгеморройный. Хотя бы не придётся покупать новый коврик (с тех пор, как прошлый безнадёжно отсырел, было решено больше в ванной ничего не стелить) и менять дверь (предыдущая разбухла). — Вот сука, — шипит Сугавара и поворачивается к застывшему на пороге Даичи. — Ты не поднимался к ней? — Куда же без тебя, — ухмыляется тот. Несмотря на страшное желание пойти по стопам парня из того мутного русского романа и избавиться от соседки при помощи топора, Сугавара не может срывать свою злость на Даичи. Не смог бы, даже если бы захотел. Он возвращает ему ухмылку. — Сейчас прольётся чья-то кро-о-овь, — пропевает. — Нет, дорогой. Я безумно тебя люблю, но передачки носить не готов.

[..]

К тому моменту, когда они успевают провести профилактическую беседу с Такатой-сан (которая якобы снова забыла выключить кран, но Суга в это не верит от слова “совсем”), убрать остатки воды и по очереди сходить в душ (хотя Суга очень настаивал на том, чтобы сделать это вместе), стрелка часов переваливает за восемь вечера. Даичи заходит на кухню, пока помывшийся раньше него и всё ещё напряженный Сугавара собирает обратно в контейнер случайно рассыпанный рис. С мокрых волос стекают дорожки воды, полотенце закинуто на не прикрытые тканью плечи. Суга обожает привычку Даичи таскать дома эти дурацкие растянутые майки только за десятки сантиметров чужой голой кожи. — Чем ужинать будем? — Я бы не отказался от тебя. Даичи смотрит с прищуром. — Иногда меня пугает то, насколько ты озабоченный. — Я не озабоченный! — дуется Суга, высыпая собранный рис в миску рисоварки. — Я просто очень сильно нуждаюсь в том, что избавляет меня от стресса. Он бы соврал, если бы сказал, что ему с самого начала их совместного проживания и самостоятельной жизни в целом не нравилась вся эта рутина. Как раз наоборот. Первое время Сугавара обожал заниматься вопросами ремонта и интерьера. Обожал готовить и обожал, когда готовил Даичи. Обожал убираться – в своей собственной квартире! – и выполнять прочие обязанности примерного семьянина, коим гордился себя называть. Спустя два года всё кажется другим. Сугавару тошнит от монотонности, растворенности бытия. Он любит Даичи ничуть не меньше, чем любил тогда, и его по-прежнему греет мысль, что они живут в их общем доме. Но иногда из замкнутого круга “универ-работа-ужин-сон” хочется вырваться, убежать вместе далеко-далеко, как когда-то убежал от родителей и начал жить с Даичи. Только дальше, как можно дальше от всех этих лекций, кофейных стаканчиков, чокнутых соседей, сожжённых сковородок... Суга изо всех сил гонит нелепую тоску прочь из своего сердца, однако желание жить не покидает его. — То есть, в сексе? — непринужденно уточняет Даичи, открывая холодильник и высматривая в нём что-нибудь к рису. — Нет, — Суга смотрит на своего парня, своего мужчину, и чувствует, как в груди разливается тепло. — В тебе. Даичи на мгновение застывает; Суга видит, как его кожа покрывается мурашками, и это определенно еще одна причина любить растянутые майки. Затем он ставит на столешницу мисочку с морскими водорослями, которую вытащил из холодильника и держал в руке, резко разворачивается всем корпусом и… Кто из них сорвался с места первым? Кто кинулся навстречу раньше? Сугавара не знает – да оно и неважно. Важно то, как он сминает ладонями щёки самого любимого на свете человека и целует его, проводит языком по чужим – можно ли называть их чужими, когда изучил вдоль и поперёк, до каждой трещинки? – губам и ловит ртом сиплые горячие вдохи. Важно, как Даичи придерживает его за шею и поясницу сильными руками и при этом невесомо покрывает лицо, губы, горло напротив бабочками поцелуев. Происходящее сейчас для Сугавары – как прибытие скорой помощи. Он сползает руками с щёк Даичи на плечи, затем лопатки, бока и сжимает в кулаках ткань. Под собственными рёбрами колотится, как полоумное, сердце. Они никогда не расстаются больше, чем на сутки, и виделись сегодня в “Совятне” во время обеда, но в мыслях на грани истерики бьётся “я так скучал, скучал, скучал…”. Воздух в лёгких заканчивается, а Суге всё не хочется отрываться от мягких губ. Даичи отстраняется, кладёт ладонь на грудную клетку Сугавары, где бьётся живое и горячее, прижимается грудью сам. Их лбы соприкасаются. Даичи, восстанавливая дыхание, тихо выдыхает сквозь стиснутые зубы Сугаваре прямо в губы, и у него снова сносит крышу. Он чувствует себя оголённым проводом, одной сплошной нервной нитью. Запускает ладони под майку, касаясь ещё мокрой после душа кожи, судорожно вздыхает и отчего-то боится произнести вслух то, что крутится в мыслях. “Я так боюсь потерять свои чувства в этом водовороте повторяющихся событий. Боюсь потерять тебя посреди всей суеты”. — Тебя что-то сильно тревожит, — произносит Даичи севшим голосом, прежде чем Сугавара успевает утянуть его в новый поцелуй. Он всё ещё удерживает ладонь на его сердце в щемяще-нежном жесте и сорвано дышит. — Ты научился читать мысли? — Суга кусает губы, борясь с порывом вцепиться в плечи Даичи. Чтобы не ускользнул, не бросил, не потерялся в суматохе. Не пущу. — Нет, — отвечает Даичи, прожигая насквозь абсолютно ясным, неотрывным взглядом. — Я научился читать тебя, Коуши. Что-то случилось? Суге очень хочется отвести глаза, чтобы Даичи ничего в них ненароком не прочитал, но загипнотизированной зверушкой продолжает зрительный контакт. Его тревоги и страхи не должны отравлять жизнь и Даичи. Он не будет ими делиться, не будет утягивать в это болото вслед за собой. Его спасает писк со стороны рисоварки, оповещающий о том, что время на таймере вышло и рис готов. — Садись за стол, — Сугавара вытаскивает руки из-под майки, делает шаг назад и хватается за горячую крышку. После шипит, обжегшись, включает кран и суёт палец под холодную струю. Боль приводит его в более-менее нормальное состояние. Маниакальная тяга к Даичи, боязнь выпустить его из рук притупляется. Суга накладывает рис в глубокие плошки и злится на самого себя за то, что расклеился. Видели бы его сейчас ребята, о, Ойкава бы знатно посмеялся и сказал что-нибудь вроде “маме надо отдохнуть”. Суга ставит тарелки и садится за стол. — В следующий раз я приготовлю нормальный ужин, — бубнит он. Даичи берет палочки и тычет одной из них Суге в щеку. — В следующий раз я свожу тебя в кафе, — он цепляет палочками водоросли и кладёт Сугаваре в тарелку. — А пока – перестань киснуть и ешь. У Суги с самого обеда и крошки во рту не побывало, но кусок всё равно в горло не лезет. Ощущение, что он застрял во временной петле, а нового витка не видно даже за линией горизонта, потихоньку снова прокрадывается в душу. Изнутри переполняет томлением. Он слишком сильно стискивает палочки, что не остаётся незамеченным со стороны Даичи. — Сегодня же шестнадцатое, да? — начинает Даичи издалека, внимательно следя за реакцией своего парня. — Вроде как, — Сугавара меланхолично жуёт водоросли. — Нужно заплатить за воду через два дня. И оплатить ипотеку за этот месяц. Суга быстро себя выдаёт: заламывает брови и кусает щеку изнутри. Бесконечный эффект дежавю. От осознания цикличности и безвыходности почти тошнит. Давно надо было стрясти с Такаты-сан деньги за моральный и физический ущерб. Учитывая, сколько воды она льёт, ей не жалко. — Коуши, — Даичи поворачивается на стуле, садясь к Сугаваре лицом. — Может, объяснишь мне, что с тобой происходит? Ни за что не поверю, что ты так убиваешься из-за залива. Суга сомневается. Если он расскажет Даичи о своих загонах, тот решит, что устали не от монотонного образа жизни, а именно от него. Суга дико боится, что Даичи уйдёт, потому что будет свято верить, что таким образом он вернёт в жизнь любимого долю разнообразия. Мол, свобода, личное пространство, минимум обязанностей. Боится, потому что это не так. Однако если он промолчит, станет ли легче? — Ты никогда не ловил себя на мысли, — медленно заговаривает Суга, не спеша поднимать взгляд, — что устал? Не просто устал после тяжёлой тренировки или нудной лекции, когда хватает восьми часов здорового сна, чтобы снова рваться в бой. А… устал буквально от всего? Даичи молчит. За два года вместе и до этого почти четыре – дружеского общения – он понял и запомнил, что Коуши гораздо проще формулировать свои мысли, задавая вопросы или преподнося волнующие его вещи в форме гипотетических ситуаций. На них необязательно отвечать сразу. Суге просто важно дать возможность выговориться, пока он не замкнулся в себе и не спрятался за фасадом напускной жизнерадостности. — Устал настолько, что просыпаешься уже уставшим, — продолжает Сугавара, осторожно подбирая слова. — Просыпаешься с приблизительным представлением того, как пройдёт твой день. Будто вся твоя жизнь заранее расписана по минутам и ты не должен об этом знать, но произошла какая-то ошибка и… так получилось, что ты знаешь. Осознаёшь, что это неправильно, но ничего не можешь поделать. Ему хочется ударить себя за то, что он так долго и запутанно объясняет нечто, что можно было бы кратко описать одним простым понятием – обыденность. Рутина. Шаблонность. Застой. Скука. Предсказуемость. — Бытовуха, — Даичи понимающе кивает, и Сугавару передёргивает. Чёрт. Вот оно. — Я-я вовсе не устал от тебя или наших с тобой отношений! — выпаливает он, вскидывая лицо. — Это не то, что я имею в виду! Я никогда в жизни не устану от тебя, Даичи, это совсем другое… — Я понял тебя, — Даичи улыбается – по-матерински, вопреки всем стереотипам и заданным ролям. Он берёт трясущиеся руки Сугавары в свои и оглаживает запястья большими пальцами. — Нет, не понял! — категорично вскрикивает Суга; в его светло-карих глазах плещется теперь уже не сдерживаемый, не контролируемый им страх. — Ты думаешь, что мне стало скучно, или что я не хочу платить ипотеку, или что я разлюбил тебя! Но я не разлюбил тебя! Просто… все эти проблемы, все идентичные кусочки дурацкого сценария словно наслаиваются друг на друга, копятся, заставляют мою выдержку идти трещинами. Стало бы легче, если бы в один прекрасный день я взял и сломался, но я не могу, и все эти трещины, наспех заклеенные скотчем, только причиняют ещё больше неудобств. И это так глупо, так по-детски, что я... Перед глазами начинает плыть. Суга торопливо вздёргивает подбородок, не давая слезам скользнуть вниз по лицу, но Даичи подтягивает его стул поближе к своему и прижимает его голову к своей груди. Суга тут же утыкается слепым котёнком в ямку между ключицами. — Я знаю, Коуши, — мягко проговаривает Даичи, гладя серые волосы. — Я не могу осуждать тебя за твои чувства, потому что сам испытываю то же самое. Да-да, и не смотри на меня так, ложись обратно, умница. Мне знакомо чувство, когда кажется, будто моя настоящая жизнь – яркая, масштабная, полная интересных событий и всякого движа – проходит ровно рядом, а я почему-то не могу перепрыгнуть на эти параллельные рельсы. Суга всхлипывает. — Правда? — мажет губами по коже. Будучи таким ответственным, решительным и заботливым по отношению к другим, иногда он мечтает побыть слабым (в чем не признаётся даже самому себе). Вот только Даичи научился читать его и позволяет любимому выпадать из обычного ритма в такие моменты. Целесообразность не обязана всегда превалировать над импульсом. — Правда. — И тебя это не пугает? Даичи чуть медлит с ответом. — Пугает, — наконец, честно признаётся он. — Но это нормально. Я думаю, что все люди, в частности пары, проходят через такое. Мы с тобой притёрлись друг к другу, привыкли к нашей квартире, большинство наших действий буквально доведены до автоматизма. Пожалуй, это не похоже киношную романтику, где герои тусуются до конца своих дней и не сталкиваются со страшной штукой под названием “бытовуха”. Сугавара – трудно поверить, но он тот ещё энергетический вампир – слушает и впитывает чужое спокойствие. Чувства уже обнажены, страхи рассеяны. Парень постепенно возвращается к привычной саркастичной и игривой версии себя. — Думаешь, нам остаётся только ждать и искать способы изменить всё так, как нам бы того хотелось? — Один индийский философ сказал гениальную вещь, — Даичи перенял привычку искать объяснения на любые аспекты жизни в чужих словах от их школьного тренера по волейболу. — “Все, что бы ни происходило в настоящий момент, является необходимым”. Я же считаю, что все мы плывём по течению: кто-то несётся вперёд на мощных парусах, кто-то постоянно натыкается на подводные камни, а кто-то сел на мель и не может двинуться дальше, потому что ждёт помощи свыше вместо того, чтобы попытаться исправить всё самому. Так что, всегда можно исправить некоторые моменты. — “Знаете, я и сам своего рода философ”,* — дразнит его почти окончательно пришедший в себя Сугавара. Даичи больно щиплет его за лопатку. — Я пытаюсь донести до твоей гипердраматичной задницы, что когда-нибудь окружающая нас с тобой обыденность перестанет казаться нам чем-то ужасным, — Суга поднимает голову, выпрямляясь, и Даичи видит проблеск в его глазах. — И, конечно же, через год, два или все пятьдесят лет, наша повседневность станет ослепительно прекрасной и продолжит существовать. Суматошное сердце Сугавары делает кульбит в груди. И почему он так боялся поговорить с Даичи на эту тему? Почему так переживал, что останется один? Как мог так сомневаться в человеке, которого любит? — И помни, пожалуйста, — добавляет Даичи, касаясь его скулы загрубевшими от мяча подушечками пальцев. — Что эта квартира – наш дом. Не тюрьма. И я не допущу, чтобы ты справлялся со всем в одиночку. Мы вместе. Не забывай об этом. “Ты – мой дом”, думает Сугавара, чувствуя, как его отпускает, и серость будней утекает сквозь пальцы. — К тому же, моей стипендии и зарплаты детского тренера должно хватить на оплату ипотеки за октябрь.