Хроники Совятни

Что ж, да, Акааши остался у Суги и Даичи на ночь. Просто потому что его сосед Цукишима – невыносимый, ещё более острый на язык, чем Семи или Ширабу, гад, привёл в их общажную комнату своего друга. Как там его, Ямагучи? Причём слово “друг” Цукишима произнёс таким тоном, что даже умственно-отсталый догадался бы, что их с этим парнем отношения на несколько ином уровне. Но какой в этом был смысл, если Даичи и Суга оказались ничем не лучше?! Акааши спасали только чисто на автомате захваченные наушники. Однако даже плейлист с бодрой корейской попсой, которым с ним любезно поделился фанатик Семи, не мог заглушить происходящую совсем рядом порнографию. Уснул он, в итоге, только в третьем часу. Утром он встал после первого же будильника, оделся, в спешке ещё раз поблагодарил хозяев за всё и вся (о да, за ночной стояк, например, от души, друзья) и, избегая взгляда им в глаза, покинул обитель разврата. И всё же, стоит признать, что своеобразный толчок они ему дали. — Утро доброе, Акааши-сан, — ухмыляется Цукишима, когда Акааши приходит в общежитие, затем обращает внимание на чужие тёмные круги под глазами и издевательски уточняет: — Или не такое уж и доброе? — Отъебись, — просто говорит Акааши, не в силах придумывать более изящный способ заставить соседа заткнуться. Он скрывается в ванной. Нужно привести себя в порядок, до начала смены сорок минут. Акааши вздыхает и выдавливает немного зубной пасты на щётку – видит бог, он честно пытался перестать опаздывать. Акааши рассматривает своё отражение в зеркале. По крайней мере, его самоощущение полностью совпадает с визуальной картинкой: на голове гнездо, в глазах – боль, а под ними такие грандиозные мешки, что в них можно было бы беспрепятственно пронести бомбу в метро. Он приглаживает одну торчащую чёрную прядь, но та в следующее же мгновение снова топорщится иголкой. Придётся надеть какой-нибудь головной убор. — Акааши-сан, ты там уснул или помер? — голос Цукишимы бесит всегда, а сейчас по-особенному сильно. — Тадаши нужно в туалет, выпирайся. Кейджи прикусывает язык, чтобы не послать Кея – который, так-то, младше него на год, но с уважением к Акааши никогда не относился – в далёкое эротическое. Он нарочно чистит зубы и умывается ещё целых пять минут (эмаль в порядке). Правда, потом приходится переодеваться и собирать сумку в темпе вальса, а завтракать и вовсе на ходу уже на улице, но маленькая месть того стоит. Ямагучи, в принципе, довольно приятный парнишка, но так уж получилось, что он вынужден быть жертвой. Единственный способ насолить Цукишиме – это насолить непосредственно Ямагучи. Акааши заходит в чат и предупреждает парней о том, что не успевает к открытию. я_хаба: я начинаю догадываться, что ты специально каждый раз пропускаешь привоз десертов акааши кейджи: ты меня раскусил, шигеру Он возвращается мыслями к Бокуто. Мимолётный образ – чёрно-белые волосы, жёлтые совиные глаза с чуть вытянутым зрачком, растерянная улыбка – будто на подкорке выжгли. Акааши никогда не влюблялся. Разумеется, он испытывал своего рода симпатии к некоторым людям, в старшей школе, например, где ему постоянно предлагали встречаться милые девочки. Но всё это было скорее признанием чужой привлекательности, нежели чувствами. Почему же хватило одного взгляда на Бокуто, чтобы сердце предательски закололо? Сугавара говорил, что это нормально, и у Акааши нет оснований не верить ему (нанесённая им и его бойфрендом психологическая травма не в счёт). Сугавара говорил, что в любви нельзя играть, нужно быть собой. Сугавара говорил, что ему следует отбросить предрассудки и гордость и попытаться выйти на Бокуто хотя бы через Кенму. Акааши не ссыкло. Он попытается. — Всем привет, прошу прощения за опоздание, — здоровается он с коллегами, заходя в кофейню. — Так и быть, простим на первый, ой, сто первый раз, — ехидничает Яхаба и окидывает Акааши оценивающим взглядом. — Берет? Тебе идёт. Тю э манифик,* экскюземуа за мой французский. — Мерси. Принимающий заказ Ширабу показывает ему пис. Кенма, отрешенно рисующий на кофейной пенке кошачью мордочку, тоже хвалит берет Акааши (виртуозную маскировку бедлама на голове). Тот в душе радуется его присутствию, внешне оставаясь невозмутимым. Осталось придумать, как разузнать у Кенмы возраст, специальность, хобби, список наиболее часто посещаемых мест и адрес Бокуто, не вызвав никаких подозрений.

[..]

План Акааши с треском проваливается. Потому что за час до полудня, когда работники кофейни обедают, чтобы спокойно функционировать в так называемый час пик, в “Совятне” объявляется Бокуто Котаро собственной персоной. А Акааши собирался устроить Кенме допрос, как раз когда тот должен был стать разговорчивее от еды. Бокуто уверенно направляется к стойке – в университетской олимпийке и волейбольных кроссовках, что априори нелепо, но на нём смотрится, как дикий флекс. У Акааши всё внутри ухает вниз, куда-то в пятки. Он опять теряет самообладание и опять это связано с Бокуто. Однако при виде достающих контейнеры с ланчем бариста Бокуто теряется. — Ой, — от парня с такой внешностью ожидаешь услышать как минимум “эй”, но никак не по-детски озадаченное “ой”. — У вас обеденный перерыв, да? Акааши открывает рот, но не издаёт ни звука. — Коне-е-ечно же, нет, — Яхаба приглаживает свою пышную серебристую челку, расплывается в сладкой, как тонна карамели, улыбке и достаёт из лотка сэндвич. — Просто лёгкий перекус, пока клиентов очень мало. Ты ведь друг Куроо и Кенмы, верно? Акааши тебя обслужит. Яхаба буквально выдирает из рук Акааши его лоток с бенто и подталкивает к кассе. — Ты что творишь, Шигеру? — шипит Кейджи, в силу характера не повышая голос. — Помогаю тебе, — больше сахара в голос. И вот он здесь – стоит в своём кардигане до колен и фартуке, наверняка красный, как сашими, перед парнем, на которого беспросветно запал. Бокуто склоняет голову к плечу, напоминая большую птицу. Или хаски. Грёбаный Ойкава со своими ассоциациями. — Привет? — для Акааши этого достаточно, чтобы понять, что ему пришёл конец. — Акааши, если не ошибаюсь? Он помнит его имя. Ну всё, пизда рулю. Акааши делает каменное лицо, вбухивая в это обычно не сложное для него дело весь свой профессионализм, и указывает пальцем на бейджик. — Не ошибаетесь, Бокуто-сан. У Бокуто в глазах зажигаются звёзды. — О, ты тоже запомнил, как меня зовут! Приятно. Кстати, тебе очень идёт берет. Ты похож на модель, — он пунцовеет щеками от собственных же слов. Если бы мультик “Головоломка” был правдивым, то эмоции Акааши бы сейчас в истерике носились по всей его черепной коробке. — Пс, Кенма, время писать Куроо-куну, у нас сенсация, — якобы неслышно говорит Ширабу. — А, это, я просто… У меня ужасная утренняя причёска, ну, растрёпанные волосы, поэтому я и… — Акааши никогда не мямлит, но сейчас у него язык толком поворачивается; он улыбается, и это выглядит так, будто он откусил пол-лимона. — Спасибо. Повисает пауза. По закону всех романтических фильмов с низкими рейтингами и фанфиков, которые в ненормальных количествах читают Ойкава и Семи, сейчас Акааши должен влепить себе ментальную затрещину, собрать всю свою решимость в кулак и предложить Бокуто вместо кофе себя. Но все усилия требуются для того, чтобы элементарно вернуть себе безучастный вид. Сугавара советовал отбросить гордость, а не унижаться. — “Совятня”, — вдруг выдаёт Бокуто, словно пробуя слово на вкус. — Звучит уютно. Я люблю сов. Кейджи далеко не в первый раз ловит себя на мысли, что “Совятня” – неподходящее для их балагана название. Кофейню стоило назвать “Курятник”. Именно этим прекрасным литературным словом самого высокого стиля можно кратко описать её работников, их взаимоотношения между собой и отведённые каждому судьбой роли. К примеру, курицами-наседками в их иерархии определенно можно назвать Сугавару и самого Акааши, а желтенькими цыплятами – Кагеяму и, пожалуй, Кенму. Вот Эйта, Ширабу и Яхаба – задиристые петушата. Но главным петухом в их скромной кудахнутой семье является, несомненно, Ойкава. Акааши выразительно приподнимает брови, ничем не выдавая своих мыслей. — Рад, что тебе нравится, — и зачем-то добавляет: — Я тоже люблю сов. Он слышит, как за его спиной фыркают (возможно, “Конюшня” бы тоже подошла) и громким шёпотом Ширабу говорят “он что, флиртует?”. Акааши внутренне содрогается. Он что, флиртует?! У Бокуто снова заблестели глаза – писатели не врут про “зеркало души”. — Я рад, — неловко бормочет он. Какой, однако, содержательный и интеллектуальный диалог у них получается. Акааши кажется, что он сейчас задымится. Ещё и Яхаба усиливает эффект своим непринужденным “слышите, чем-то палёным пахнет”. Кейджи топит одновременно смущением и облегчением от того, что, судя по всему происходящему, он Бокуто нравится тоже. — Так что ты будешь заказывать? — Я буду… — Бокуто беспомощно пробегается взглядом по меню. Наконец, он сдаётся. — А что ты посоветуешь? Акааши хмыкает – как предсказуемо. Благо, он тут у кассы один-единственный и никакого столпотворения своей нерешительностью не создаёт. — Что ж, — Кейджи облокачивается на стойку, оказываясь примерно в двадцати сантиметрах от лица Бокуто, и тыкая длинным пальцем в слово “эспрессо”. — Тебе повезло отхватить краткий гайд по видам кофе именно от меня, а не Ойкавы или Семи, они бы оба обманом заставили тебя купить самую переслащенную хрень, какую любят пить сами, и убедили в том, что именно это и есть напиток богов. Он слышит, как часто дышит и нервно сглатывает Бокуто, и прикусывает губу, чтобы не улыбнуться. Этот парень такой очевидный, как он вообще играет в волейбол? Все его атаки блокируются, потому что он оповещает противников о том, что собирается провести быструю или мориту?** — Смотри, Бокуто-сан. В основе любого кофейного напитка лежит эспрессо. Он может употребляться и в чистом виде, и может служить основой для кучи всего другого. Если ты не боишься горького вкуса, а я предполагаю, что это так, можно взять американо или фильтр – грубо говоря, это эспрессо, разбавленный кипятком. Из категории “ни сладко, ни горько” у нас имеются капучино и латте – эспрессо с обычным и взбитым молоком – и флэт уайт, просто с молоком, а также маккиато, то есть эспрессо только со взбитым молоком. Акааши продолжает вещать заезженной пластинкой и не сразу понимает, что Бокуто давно не смотрит на меню, а самозабвенно пялится прямо на Акааши. И в его глазах читается явное “я не понимаю, что ты говоришь, но не останавливайся, пожалуйста”. — Кажется, я тебя только запутал, — вздыхает Кейджи. — Что? Не-ет, — Бокуто мотает головой из стороны в сторону для пущей убедительности. — Всё очень понятно и даже интересно, просто… Я, как бы, не люблю горькое. Потом ещё и привкус такой противный остаётся во рту. Есть что-нибудь послаще? Да быть не может. Акааши очень (очень!) трудно удивить, но Бокуто Котаро с данной задачей справляется на раз-два. Гротескный, брутальный образ в не самом богатом воображении Акааши стремительно идёт трещинами. Подозрение, что Бокуто – милый ребёнок, любящий котят и конфеты, в теле качка и потенциального ночного хулигана, который отнимет твои деньги и девственность одним только взглядом, растёт. — Э, да, — Кейджи прокашливается. — Раф, это комбинация эспрессо, взбитого молока и сиропа. И ещё мокко. Там молоко, шоколад… — Тогда я буду мокко! — заявляет Бокуто, просияв. Акааши, всегда раздражающийся, когда его перебивают, не чувствует и капли злости. — Хорошо. Подожди немного, я сделаю его. Он вбивает заказ в терминал, Бокуто расплачивается с apple pay. Акааши приступает к приготовлению кофе, на фоне светски переговариваются о чем-то Яхаба, Кенма и подозрительно тихий Ширабу. Когда Акааши засыпает в гриндер зерно, над дверью звякает музыка ветра и в кофейню заходят три девушки. С виду первокурсницы. Акааши собирается было окликнуть Яхабу, чтобы тот встал за кассу, но девушки занимают один из дальних столиков и тут же заставляют всю его поверхность тетрадками, ручками и прочим-прочим. Видимо, пришли заниматься. Может, чуть позже закажут какой-нибудь милкшейк. Кейджи забывает о них ровно до того момента, пока одна из девушек не оказывается возле Бокуто, застенчиво сжимая в руке телефон. — Бокуто-сан! — тихонько, но смело зовёт она, и Кейджи сыплет шоколадные капли мимо шоколадоварки. — Меня зовут Ивасаки Момо, я учусь на первом курсе в том же университете, что и Вы! Симпатичная. Ямочки, розовые пряди в волосах, носки сапожек смотрят друг на дружку. Классическая аниме-девочка. Всё ещё похожа на школьницу. Бокуто непонятливо моргает первые несколько секунд, затем приветливо улыбается. Ах, вот он, вот он, универский сердцеед. — Рад знакомству, Момо-чан, — Кейджи кривится, заливает в шоколадоварку молоко и включает аппарат. — Ты что-то хотела спросить..? — Я-я часто хожу на матчи, в которых участвует Ваша команда! И мне очень нравится, как Вы играете, Бокуто-сан! Вы такой сильный, и атаки у Вас такие мощные и быстрые! Я очень горжусь тем, что в команде нашего университета есть такие игроки, как Вы! Девушка почти светится, а сам Бокуто – ожидаемо падкий на похвалу – радостно скалится. У Акааши случается короткое замыкание от столь быстрой перемены в поведении. Теперь Бокуто гораздо больше похож на человека, каким его представляешь по первому впечатлению. Внушительный, яркий, харизматичный. Знающий о своём превосходстве. — В общем, я хотела сфотографироваться с Вами, — продолжает девушка, прикусывая от волнения ноготь с аккуратным розовым маникюром. — Е-если Вы, конечно, не против..! Где-то позади Яхаба издевательски пропевает “oh no, there she go-oes to take away my ma-an”, отвратительно фальшивя.*** У Акааши жутко чешутся руки. Он выключает шоколадоварку. — С удовольствием, Момо-чан! Момо-чан неловко, но с явным восторгом прижимается к чужой любезно подставленной щеке своей, круглой и розовой. Раздаётся щелчок. Селфи сделано, Бокуто разгибается обратно, счастливая фанатка убегает обратно к столику – шушукаться с подружками. Акааши в курсе о своей кислой мине, вы не открыли ему Америку. — Так ты из той же лиги, что и Ойкава, — ровно говорит он, как только девочка отлипает от Бокуто. Тот складывает брови домиком, одномоментно превращаясь в детсадовца, дергающего мать за юбку и просящего купить ему гематогенку на кассе. — Пояснишь? — Из тех, на кого молятся юные девы, — Акааши невольно переходит на сарказм. — Вот только ты Ойкаву обогнал по всем фронтам. У тебя, похоже, уже состоявшийся фан-клуб имеется, а Тоору пока что звездит в узких кругах. Есть повод гордиться. “Суга говорил быть собой, но я, должно быть, перестарался”, оценивает Акааши ситуацию. Надо быть проще. А то Бокуто ещё подумает, что он ему завидует, хотя это и близко не так. — Куроо говорил мне, что ты высокомерный. Акааши прекращает взбивать молоко и изящно выгибает бровь. Вот уж спасибо, Куроо, не разочаровал. — Но это не значит, что я так думаю! — спохватывается Бокуто, аж подпрыгивая; в больших золотистых глазах отчетливо разрастается паника. — Не знаю, зачем я это сказал, угх, я такой дурак, мне просто хотелось показать, что я не во всем похож на Куроо, нет, точнее, что я не сужу людей, исходя из чужих слов и мнений и вообще не пытаюсь оценить тебя или что-то в этом роде. И Куроо тоже не такой, я неправильно выразился! Вот! И не то чтобы я спрашивал у Куроо, какой ты, просто так вышло, что… Бокуто много и сбивчиво говорит и ещё больше жестикулирует. Выглядит он при этом настолько забавно и даже в некотором роде очаровательно, что у Акааши губы невольно растягиваются в улыбке. Слова “очаровательно” прежде не существовало в его лексиконе. — Я понял, Бокуто-сан. Не нужно так усиленно оправдываться. Парень мгновенно замолкает, всё ещё пристыженный, но при виде слабой улыбки Акааши словно расцветает. — Правда? О, я… рад, — он чешет затылок. — Но я должен сказать, что имел-таки в виду. Мне кажется, ты не высокомерный, а просто прямолинейный. Это не плохо. Мне нравятся честные люди. Обычно Акааши глубоко плевать, кто там и что думает по поводу его поведения и манеры общения, но то, что Бокуто посчитал нужным донести до него свой “разрыв шаблона”, почему-то приятно греет душу. Кейджи возвращается к взбиванию молока. — Так, значит, — говорит он, натягивая самое бесстрастное своё выражение на лицо, — я тебе нравлюсь? За его спиной давится бутербродом Яхаба. Бокуто, абсолютно ошарашенный, вспыхивает до самых корней волос. Его губы искривляются в драматичном “о”. — Да? — Ты в этом не уверен? — Уверен! — Бокуто снова подпрыгивает. Акааши поджимает губы – со стороны может показаться, что презрительно, но в действительности он старается не расхохотаться. — Тогда я оставлю свой номер на стаканчике. Так просто? Это было так просто? Какого чёрта тогда Акааши изводил себя и пёрся вчера к чете Савамура-Сугавара? Он посыпает готовый мокко тёртым шоколадом, выводит на пластике аккуратную вязь цифр и вручает стакан Бокуто, который вот-вот взорвётся сверхновой. — Твои пятнадцать минут давно истекли, Бокуто! — орёт кто-то со стороны входа в кофейню, совершенно не стесняясь других посетителей. — Сколько можно ждать тебя?! Я, вообще-то, жрать хочу! И с хрена тебе кофе сдался, ты ж его не любишь?! У двери стоит, скрестив руки на груди, парень с русыми волосами. — Прости, Коноха! Я уже взял, что хотел! — орёт в ответ Бокуто. — Ну так че встал? Руки в ноги, и драпанули! — Коноха не снижает громкость. — Нам ещё торт для Куроо забрать надо из кондитерской! Фастер, фастер! Бокуто виновато чешет затылок. Момо-чан из-за своего столика дыру в этом самом затылке пытается прожечь взглядом. — Мы очень шумные… Я бы хотел побыть тут ещё немного, но мне, кажется, пора бежать. — Хорошо, — легко соглашается Кейджи, улыбаясь одними глазами. — Напиши мне как-нибудь. И передавай Билли Джо поздравления. Бокуто уходит, крепко сжимая в руке стаканчик с мокко и постоянно оглядываясь. Акааши, устав сдерживать улыбку, поворачивается к коллегам. Яхаба и Ширабу уже увлечённо строчат что-то в чате. Кенма отказывается комментировать ситуацию. На душе тепло и спокойно.

[..]

Вечером Кейджи приходят пять сообщений. Два от Бокуто (“привет, это бокуто!”, “ты просил написать, и вот я пишу, и кстати не хочешь на днях сходить в совиное кафе?”) и ещё три от пользователя, который не сохранен у Акааши в контактах. твой неко-кун: никогда бы не подумал, Сквидвард, но ты сделал мне лучший подарок на др из всех возможных твой неко-кун: Бокуто наконец перестанет ныть о том, какой ты прекрасный и недоступный твой неко-кун: от души, дружище Акааши, не задумываясь, печатает ответ. акааши кейджи: обращайся, куроо