Хроники Совятни

Some say You will love me one day And I will wait

У Ойкавы отвратительное настроение, и это всё, что вам нужно знать. Хорошо, на самом деле, после вчерашней утренне-дневной смены он вернулся домой в более, чем нормальном расположении духа – ещё бы, Тобио и креветка-чан вот-вот должны были расставить все точки над i. Но встретила его сердитая сестра, у которой произошёл некий казус на работе, вследствие чего она решила сорваться именно на Тоору. В общем-то, всё было испорчено уже тогда, и именно поэтому Ойкава решил, как и Тобио, взять на следующий день обе смены. Лишь бы уйти рано и вернуться домой поздно, чтобы ни на кого не наткнуться. Уже спустя полсуток после ссоры с сестрой, он просыпается по-прежнему обозлённым на весь белый свет. Напяливает первое, что попадается под руку в шкафу, утаскивает из кухни невкусный круассан в цветастой упаковке и плетётся на остановку, про себя покрывая десятиэтажными матами всё, что его окружает. Уже внутри нужного автобуса ему несколько раз наступают на одну и ту же ногу, и Ойкава готов поклясться своим красивым лицом, что если это повторится снова, он вцепится в кого-нибудь зубами (опять-таки, круассан был невкусным, и Ойкава остался голодным). Мимо соседнего сервис-центра он проносится на скорости света, потому что не хочет здороваться с его владельцем. Встретивший его в “Совятне” Семи не сразу понимает, что Ойкава в бешенстве. — Мало того, что взял полный день, так ещё и оделся в брюки карго и футболку, — Эйта поигрывает бровями, когда Тоору скидывает парку. — Косишь под Кагеяму? Ойкава закатывает глаза. — Заткнись, Семи. Ты буквально выглядишь, как дитя грешной любви Сугавары и Кейджи-чана. А ещё ты просто отстойно сочетаешь вещи. Не тебе меня судить. И вообще, иногда удобство важнее красоты. Тьфу, звучит и вправду как-то по-кагеямски. — Понятненько, встал с левой ноги, — резюмирует Семи, ни к кому конкретно не обращаясь, и уходит включать и настраивать эспрессо-машину. Ойкава надевает фартук и приказывает себе успокоиться. Если он будет напоминать не сказочного принца, а огнедышащего дракона, то к нему сегодня не подойдёт ни одна девушка, не говоря уже об остальных покупателях. Этого допускать нельзя. Его имидж и репутация лица франшизы (что само по себе не больше, чем просто локальная шутка, ибо пока что у “Совятни” всего один филиал) будут безвозвратно запятнаны – вероятно, его же брызжущей во все стороны от ярости слюной. Благо, Акааши сегодня не работает. Он бы унизил, глазом не моргнув, и при этом даже не выглядел бы так, словно сказал что-то обидное. Ближе к открытию Ойкава, вроде как, берёт себя в руки и, в духе Эльзы и её “отпусти и забудь”, раскатывает по лицу нечто, отдаленно напоминающее дружелюбие. Обычный утренний обыватель – Ширабу, естественно – порывается было ляпнуть что-то из серии “спляши чечетку на последних нервных клетках Ойкавы-сана”, но его вовремя одёргивает уже столкнувшийся с чужой враждебностью Семи. Эти двое за неделю (ну, чуть больше) спелись аки Чип и Дейл, Брэйн и Пинки, Вуди и Базз Лайтер. Ведут себя так, словно и не были никогда причиной желания уволиться для всей остальной составляющей коллектива. Вместо того, чтобы обливать грязью друг друга, теперь перемывают косточки другим, например, некоторым посетителям, которые по неозвученным причинам не приходятся им по душе. Ойкава сворачивает голову своему внутреннему противному троллю, готовому начать плеваться уже сейчас, и делает три глубоких вдоха. Как говорил Будда – смирение есть высшее благословение. Ойкава ни в коем разе не буддист, но попытаться найти рычаг давления на самого себя определенно не помешает.

[..]

Либо у Ойкавы из рук вон плохо получается следовать мудрым словам Будды (и от него шарахаются покупатели), либо сегодня просто очень мало клиентов. Ойкава ясно осознаёт, что никогда не достигнет нирваны и не переродится каким-нибудь милым зайчиком, потому что отсутствие людей в кофейне только больше нервирует его и заставляет идти вразрез со всеми светлыми изречениями Сиддхартхи Гаутамы. — Гори оно всё синим пламенем, — бухтит Ойкава, выуживая из заныканной под стойкой сумки ещё тёплый лоточек с рисом – хорошо, что не забыл утром в злобной спешке. Настроение, уверенно катившееся всё это время к абсолютному нулю, а то и грозившееся уйти в минус, останавливается на отметке “единица”. У кофемашины стоят и обсуждают внешний вид посетителей Семи и Ширабу. Опять-таки, видеть их такими миролюбивыми рядом друг с другом – до сих пор непривычно, хоть они и сошли с тропы войны отнюдь не вчера. Парни плавно и незаметно для остальных перешли из режима “мы кровные враги” к “мы закадычные подружки-сплетницы, посмотрите, как органично мы смотримся вместе”. Фактически, это не может не радовать, но... Ойкава завидует. Казалось бы, глупо завидовать людям, которые ещё ничего друг о друге не знают, не могут доверять сполна. И всё же Ойкаве тошно. То, что вы знаете друг о друге практически всё, выучили все чужие привычки и недостатки, можете буквально общаться по собственным ментальным каналам – не всегда есть огромная удача. Потому что это значит, что даже если в твоём отношении произойдут изменения, тебя, вероятнее всего, будут воспринимать в одном и том же свете до самого конца. Некоторые (многие) говорят Ойкаве, что они с Иваизуми не похожи на просто лучших друзей. Слишком уж много Ойкава треплется о своём Ива-чане. Слишком уж часто тот заглядывает в “Совятню” во время смены Тоору – в сущности, не чаще Даичи или Хинаты, и то перестал приходить в последнее время. Слишком уж переплетены их жизненные линии. Однако, парадокс: чем чаще Ойкава слышит такое, тем меньше во всё это верит. Увязнув в своём бережливом отношении к Иваизуми, он далеко не сразу понял, что в самом Хаджиме исчез весь трепет. Чего греха таить, тот всегда был похож на непробиваемую скалу, но всё же сквозь камень порой пробивались ростки благодушия, мягкости какой-то. Оговорка – Иваизуми очень даже видит Ойкаву в другом свете. Вот только здесь, скорее, можно прикрепить метку “от друзей к незнакомцам”, нежели “к возлюбленным”. После всего услышанного в свой адрес, мол, да признай ты уже, что втрескался в этого своего Ива-чана по уши, Ойкава убеждается в том, что всё платоническое в нём выгорело, и довольно давно. Ведь как иначе объяснить эту горечь обиды, когда лучший, казалось бы, друг бросает тебя в нужный момент? И это колющее чувство в груди, когда родной голос как бы между делом сообщает тебе, что у него тут, видишь ли, свидание? Да и плевать, плевать, что это была глупая шутка! А если бы правда? Кололо бы тогда то, что выжжено в пепел? Ойкава сжимает зубами деревянные палочки, чтобы не зарычать вслух. Влюбиться в друга детства – клишированнее некуда. Если бы его жизнь была фильмом, Ойкава бы накинул ему двойку из десяти, чисто за красивое лицо главного героя, ибо всё остальное – жуткая слезоточивая банальщина. Обычно еда из Ойкавы, даже одержимого бесами, делает благосклонную кошечку, но мысли об Иваизуми лишь распаляют его вселенскую ненависть. Ну и, разумеется, беда не приходит одна. Стоит ему доесть свой скромный паёк, перед кассой, словно из воздуха, вырастаёт он. Тот, кого Ойкаве, пожалуй, хотелось бы видеть сейчас даже меньше, чем Иваизуми. — Ойкава. — Ушивака, мать твою. Ой, плакала его нирвана, плакала. — Не знал, что сегодня твоя смена, — Ушиджима скрещивает руки на груди, и Ойкаву страшно тянет объявить о его схожести со стрёмной мумией в саркофаге как можно громче. — Врать нехорошо, Вака, — острит Тоору, убирая пустой лоток обратно в сумку. — Ты наверняка припёрся только ради того, чтобы понаседать мне на уши. Серьезно, парень, мы выпустились из школы три года назад, хватит обвинять меня в том, что я не перешёл в Шираторизаву. Где-то сбоку оживляется Семи, услышавший название своей старшей школы. Он замечает Ушиджиму и приветливо машет ему рукой. Получив ответное помахивание, возвращается к расстановке бутылочек с сиропами в алфавитном порядке. Ушиджима не меняется в лице. — У нас было объективно больше перспектив для твоего спортивного роста. — Я на трёхлетку в отделе со сладостями похож, что ли, раз выбор, по-твоему, сам не могу сделать? — Ойкава ставит локти на прилавок. — К тому же, я порвал переднюю крестообразную связку на третьем году, о каком спортивном росте вообще речь. — Это не произошло бы, учись ты в Шираторизаве, — продолжает талдычить своё Ушиджима. У Ойкавы аж глаза кровью наливаются. — Какой же ты неудачный день выбрал, чтобы в полемику со мной вступать, — он играет желваками. — Вся ваша команда, что ли, повадилась теперь тут ошиваться: Даичи, Бокуто этот объявился недавно, ты… — Они оба рьяно советовали посетить это заведение, — деловито кивает посетитель. Мерзкие влюблённые пташки. — Ладно, хватит с меня задушевных разговоров с тобой, — выплёвывает Ойкава, нахохлившись. — Чего тебе? Кофе, тирамису, пиздюлей? — Фреддо эспрессо шейкерато.* И один моти, яблочный. Ойкава бы и сам сейчас от фреддо (версия: с амаретто) не отказался. Он подзывает Семи и объясняет, что от него требуется сделать, после чего сноровисто упаковывает свою часть заказа и, дабы потешить своё темное начало, выводит на стаканчике “ВАКА-БЯКА”. Мелочь, а приятно. — Как поживает Иваизуми? — естественно, Ушиджима не мог дождаться своего кофе молча. — Цветёт и пахнет, — непроизвольно огрызается Ойкава, тут же жалея об этом. Ушиджима пронизывает его острым, внимательным взглядом. — Поссорились? — Нет. — Из-за чего? — Да не ссорились мы! — В чем тогда проблема? — Он ведёт себя по-свински и в грош меня не ставит, — Ойкава прикусывает щеку изнутри, чтобы не сболтнуть ещё чего лишнего. Сейчас бы с Ушивакой наболевшим делиться, нашёлся, блин, семейный психолог. А этот проницательный мудак губы поджимает, мол, всё понятно, ваш диагноз – невзаимка, в детстве СДВГ не ставили? — Поговорить с ним не пробовал? — наконец выдаёт он после минуты, проведённой под аккомпанемент встряхивания льда и кофе в шейкере. — Ну что вы, доктор, куда уж мне, — язвит Ойкава, передавая Семи стаканчик. — Беседа – лучший способ выяснить отношения, выявить все неприятные моменты и разрешить конфликт. Как пластинка заведённая. — Благодарствую, сенсей, что бы я без вас делал. — Я не желаю вам зла, Ойкава. Это совет от чистого сердца, — Ушиджима и впрямь выглядит непоколебимо спокойным и как всегда до чёртиков честным. Тоору чувствует укол вины за своё предвзятое отношение к нему и истеричное поведение и торопится выпроводить парня из кофейни, пока совесть (вы не поверите, но она у него имеется) не успела сожрать. Стаканчик и пакетик с моти – в руки, неубедительное “так уж и быть, Вака, приходи к нам ещё” – в спину. — Ты какой-то чересчур взвинченный сегодня, — заявляет Ширабу, и Семи вмешивается ровно в тот момент, когда Ойкава клацает зубами там, где прежде был его нос. Будда говорил “позор тому, кто бьет святого, и еще больший позор тому, кто поддается гневу”, но, давайте честно, в каком месте Ширабу святой?