I'll give you space to the moon if it's what you need
Just say you one day will bring back yourself to me
Остаток дня Ойкава проводит в
подбешеном подвешенном состоянии. На смену Семи и Ширабу приходят Яхаба и Акааши, посетителей не становится больше, планка настроения не взлетает вверх, зависнув где-то посерёдке.
Всё весьма статично.
...могло бы быть, если бы за двадцать минут до закрытия, когда Ойкава отпустил друзей по домам и самоотверженно вызвался самостоятельно навести в кофейне порядок и закончить все дела (просто не хотел идти домой), в дверях не нарисовалось весёлое трио в лице Ханамаки, Мацукавы и Иваизуми.
Один только взгляд на последнего заставляет Ойкаву заскрежетать зубами.
— Как ты тут? Устал, наверное? — роняет Иваизуми, подходя к стойке. Ханамаки с Мацукавой приземляются за один из столиков.
Аж тошнит от этой напускной – а она стопроцентно напускная – заботы.
— Как видишь, жив-здоров, — сухо отвечает Ойкава, пересчитывая деньги в кассе. — Ты меня отвлекаешь. Иди сядь с Винтиком и Шпунтиком.
— Кофейня фактически пустая.
— Это не значит, что мне нечем заняться, — гвоздит Ойкава. — Сядь, говорю.
Явно выпавший в осадок от столь холодного приёма, но не желающий подавать виду Иваизуми покорно присаживается за столик. Ойкаве кажется, что он сейчас дырку для гольфа прожжёт у него на лбу своим неотрывным взглядом.
Мацукава подбрасывает в воздух свой телефон.
— Больно ты нервный сегодня.
— Какой наблюдательный. На работу обратно не терпится? Ты не волнуйся, я тебе поездку в пункт назначения быстро устрою, — Иссей работает в похоронном бюро.
Иваизуми сводит брови на переносице.
— Если у тебя что-то случилось, ты можешь просто поделиться этим с нами, а не неоправданно грубить, — старый-добрый тон готового отчитать неразумное дитя родителя.
— Можно подумать, тебе есть дело до меня и моих загонов, Ива-чан, — Ойкава откладывает деньги – всё равно не может сосредоточиться на счёте – и принимается за мытьё кофемашины.
Иваизуми мрачнеет ещё больше.
— Какого чёрта, Ойка…
— Надеюсь, вы ещё не закрылись?
Все четверо поворачиваются к парню в огромном чёрном свитере с выбеленным шухером на голове. Он выглядит запыхавшимся и смотрит, почему-то, не на Ойкаву за прилавком, а в упор на Иваизуми.
В груди у Тоору ворочается что-то склизкое и шипастое.
— Табличка повёрнута стороной “открыто”, но я просто забыл её перевернуть, прошу прощения, — выговаривает он, стараясь не звучать, как Дарт Вейдер. — “Совятня” закрыта.
Парень ни капли не огорчается. Он показывает Ойкаве пальцами окей, уверенно шагает к Иваизуми и, не мешкая, протягивает ему свой мобильник.
— Могу я узнать твой номер телефона? — приторно улыбается. — Если ты свободен, конечно.
Мацукава стреляет глазами в Ойкаву. Тот явственно ощущает, как в груди у него вскипает то, о чем сегодня утром пели очередные корейские мальчики (монстры икс? монстр-секс? секс-монстр? монстрокекс? чёрт ногу сломит) Семи из колонок кофейни – ревность.** Жгучая, всепоглощающая, незваная ревность.
Иваизуми, не ожидавший такого выпада в свою сторону, дёргает уголком губ. И берёт протянутый айфон в руки. Тоору с бьющимся где-то в горле сердцем наблюдает, как пальцы Ива-чана ловко вбивают цифры и сохраняют контакт.
Парень забирает мобильник обратно и снова расплывается в улыбке.
— Тогда я позвоню тебе завтра! — и уходит, нахал, даже “до свидания” Ойкаве не бросает.
Главное сохранять спокойствие. Будда говорил “отпусти то, что не принадлежит тебе; отпустив, ты надолго обретешь счастье и благо”.
— Глянь-ка, как быстро паренька охомутал, — иронизирует Ойкава. — Должно быть, он тебя сквозь двери увидел и только ради этого сюда и ломанулся. Мне аж завидно.
— Что с тобой происходит, Ойкава? — Иваизуми подходит вплотную к стойке. — Последние несколько дней ты прямо сам не свой. Всё лаешься, бранишься, щетинишься. Как ни посмотри на тебя – сразу выражение “не подходи, убью”.
— Раз ты такой внимательный, мог бы уже взять на заметку вышесказанное, — Ойкава забывает, что смывал кофейные масла с машинки.
Они оба стоят, сжав кулаки и стиснув зубы.
Ханамаки наклоняется к уху Мацукавы.
— Женатики сейчас подерутся.
Иваизуми отмирает первым, натягивая на физиономию непроницаемую маску.
— Я хочу знать, что я, по-твоему, сделал не так.
— Иди вон лучше у чёрного свитера спроси, он тебе с радостью поведает, что ты сделал
так.
— Ты теперь и из-за этого бесишься?
— Вовсе нет. Мне вообще до лампочки, кого ты трахаешь, сладкий.
Рывок – Иваизуми с красным от гнева лицом перегибается через прилавок и одним рваным движением дёргает Ойкаву за ворот футболки на себя. В тёмно-карих, бездонных глазах плещется недовольство.
— Какого хуя ты попрекаешь меня чем-то подобным?! — его голос срывается. — Думаешь, имеешь право наезжать на меня из-за этого? Ты-то, человек, на которого в этой самой кофейне ежедневно пускают слюни десятки баб самых разных возрастов? Самому не смешно?!
— Я вообще не смеюсь, слепой ты придурок, отпусти меня! — брыкается Ойкава, но Иваизуми держит крепко – так только футболка порвётся.
Мацукава и Ханамаки оперативно сваливают под шумок. Они шоу “Семейные драмы” могут и дома по телеку посмотреть.
— Мне осточертели твои детские выходки, Тоору! — продолжает Иваизуми, сверкая глазами. — Тот парень ничего плохого не сделал, хватит вести себя, как центр мироздания! Я устал от тебя и твоих выкидонов! Почему ты такой, почему?!
— Потому что я люблю тебя, кретин! — орёт Ойкава ему в лицо, и Иваизуми, застанный врасплох, отпускает его.
В глазах щиплет. Тоору кусает губы. Маленькая королева драмы, как же.
— И я устал от твоего равнодушия! От твоей снисходительности! Просто признайся уже, что я надоел тебе за все эти годы, и уйди! — его голос становится злым. — Хватит морочить мне голову своей опекой, этой тупой заботой, этой своей… жалостью! Прекрати делать вид, что тебе есть дело до меня! Просто уходи.
Уходи, Хаджиме.
Он задыхается, глотая слёзы.
Бесит. Как же всё бесит. Ушиджима со своей зоркостью, что вечно ни к месту. Тот парень, посмотревший на него, как на пустое место. Иваизуми. Как же дико Иваизуми бесит! Даже просто стоя здесь, в двух шагах от него, с красивым неподвижным лицом, на котором Ойкава с лёгкостью может прочитать свой смертный приговор. Бесит. Жёстко-бережное отношение его – тоже бесит.
И слёзы эти, соленые, непрошеные, жалкие, тоже бесят. Ойкава быстро-быстро дышит, чтобы не разрыдаться пуще прежнего, и детским жестом вытирает ладонями залитое слезами лицо.
— Нет, — Иваизуми говорит спокойно, уже без надлома в голосе, и Ойкава заводится сильнее.
— Вот опять, опять ты ведёшь себя, как моя няня! Будто я ребёнок! — в горле вспухает ком, слова застревают, выдавливаются с трудом. — Ребёнок, а не твой друг! Ты вообще считал меня своим другом когда-нибудь? Или видел меня как какого-то оборвыша, которому нужен присмотр?
— Ойкава, это не так, — глухо перебивает его Иваизуми, но Ойкава отказывается слушать.
Боится того, что может услышать.
Он обхватывает себя ледяными пальцами, голые руки покрываются мурашками. Неожиданно становится очень холодно. Ойкава запрокидывает голову, пережидая спазмы, перехватившие горло, и жалеет, что не надел что-нибудь потеплее.
Всё боялся, что между ними возникнут недомолвки или стены, и сам же возвёл одну, высокую-высокую, опутанную колючей проволокой.
— Я всё тянусь и тянусь к тебе, а ты уворачиваешься от меня, как от ядовитой змеи, — тихо, но чётко произносит он. — И если ты планировал поступать так как можно дольше, то, прошу, перестань оттягивать момент и просто уходи. Я не стану тебя держать.
А внутри раненой птицей бьётся сердце и тоже плачет.
Останься, пожалуйста, только не оставляй. Страшно, как легко и быстро всё, что связывало их многие годы, может оборваться, лопнуть натянувшейся нитью, что держала на привязи. Чувствам тесно внутри Ойкавы, им и целого мира мало будет. Он знает, что никуда не пустит Хаджиме, что даст ему право уйти или просто прогонит и эгоистично вцепится, на цепь себя посадит, прорастёт сорняком, хоть с корнем его выдирай. Щенячья привязанность. Ломка.
Ойкава может скрыть это от кого угодно, но не от себя самого. Он жмурится. Ребра выламывает, собственное тело кажется чужим.
Иваизуми вдруг оказывается прямо перед ним.
— Дурень ты, дурень, — лихорадочно шепчет он, кладя ладонь Ойкаве на затылок и прижимая его к себе. — Как ты можешь говорить так? Ты никогда мне не надоешь, глупый, я… — он обнимает его так, словно хочет убаюкать боль в чужой груди, и Ойкаву от этого ломает до треска. — Я ведь люблю тебя, люблю так сильно, что боюсь оттолкнуть. Боюсь, что надавлю, и ты убежишь от меня, спрячешься в объятиях какой-нибудь красотки, заказавшей латте. Дурень. Разве могу я перегореть, если до сих пор колено твоё больное целую, как в старшей школе? Люблю безумно, как тебе вообще в голову пришло…
Ойкава сглатывает и затихает. Не верит.
— Если ты говоришь это специально, чтобы я отстал, — он всхлипывает.
— О, ради всего святого, ты можешь заткнуться хотя бы сейчас? — просит Иваизуми, и Ойкава истерично хихикает ему в шею. — Я думал, что ты, хм, тянешься ко мне в силу своей натуры. Сам знаешь – тактильный маньяк, любитель несерьёзного флирта. И пытался как-то оградиться от этого. Чтобы дать тебе свободу. Чтобы не уколоться ненароком.
Ойкаву больше не трясёт, но мелкая дрожь остаётся, и он прижимается лбом ко лбу Иваизуми в попытке успокоить их обоих. Его “люблю” по-прежнему кажется иллюзией, слуховой галлюцинацией.
— И в итоге укололся я.
— Прости.
— И ты меня.
Иваизуми обхватывает его лицо ладонями и целует в горящие от соли щеки – нежно.
— Тоору, — шёпот касается губ, — будешь со мной встречаться?
Ойкава, вымотанный до предела своим катанием на эмоциональных качелях, просто накрывает его рот своим. Старая дружба рушится, падая на землю громоздкими кусками, но на её месте вырастает что-то новое. Маленькое, хрупкое совсем, но живое и цветущее.
А парню тому Иваизуми специально неправильный номер вбил. Самоуверенность – это хорошо, но меру знать надо.
