Сколько длится вечность?

      Едва нарушая тишину, щёлкает дверной замок, и Кристина, наконец, может позволить себе расслабиться. Прислонившись спиной к холодной стене, она медленно сползает на пол, спрятав полыхающие красные щёки в ладонях. Всё вышло так глупо. Девушка глубоко вдыхает, тщетно стараясь хоть немного успокоить тяжёлое сбившееся дыхание, а затем, смирившись, утыкается носом в свои колени. — Идиотка… — шепчет она, обхватив голову руками и нервно проведя ладонью по уже растрёпанным волосам. Мысли хаотично сменяют одна другую, превращаясь в сбивчивый, бессвязный рой переживаний, стыда и болезненного осознания собственной никчёмности. Разозлившись, Кристина отталкивает от себя лежащую на полу книгу, закрывает глаза и, отсчитав десять секунд, открывает их, подняв обессиленный, уставший взгляд к потолку. Сердце бьётся слишком быстро, и, кажется, будто даже кислорода в комнате недостаточно. Усилием воли вернув себе хоть какой-то шаткий контроль над телом, девушка поднимается, подходит к окну и одним резким движением открывает его нараспашку. Вдыхает влажный прохладный воздух, почувствовав лёгкое прикосновение ветра к волосам. Он приятно щекочет лицо, и Кристина невольно улыбается, на мгновение ощутив себя свободной от этих противоречивых эмоций, терзающих душу настолько глубоко, что к ним невозможно подобраться и усмирить. Беспорядок в голове слегка проясняется, уступив место уже такой привычной жалости к самой себе. Девушка смотрит на задний двор, заботливо укрытый вечерними сумерками. Тонкие ветви деревьев покачиваются с движением ветра, а размеренный шелест листвы звучит в окружающей тишине успокаивающим шёпотом. Алые росчерки в небе, что казались такими яркими ещё несколько минут назад, уже потеряли свой насыщенный цвет, а закатное солнце сменяет холодная луна. Наступает их время. Мысли Крис вновь возвращаются к вампирам, и тело неосознанно реагирует на знакомый образ дрожью, приятно покалывающей кожу. Страх переплетается с любопытством и влечением к чему-то неизвестному, запретному, мрачному и потому невыносимо притягательному. Кристина уже не маленькая девочка, она выросла, и её отношение к бессмертным, пускай, незначительно, но изменилось. Сформированное по бо́льшей части на современной поп-культуре, которая целенаправленно взращивает в людях лояльность к вампирам, и лишь на одном знакомом примере, оно скорее ощущается положительным, от того и пробуждает искренний интерес. Отцу увлечённость дочери не нравится, он решительно против её любопытства несмотря на то, что понимает, кто виноват в этой нездоровой заинтересованности. Иногда Генри чувствует назойливо-раздражающую ревность. Особенно в те моменты, когда начинает казаться, что его Кристина привязана к педантичному вампиру куда сильнее, чем к родному отцу. Родительская забота порой душит, не позволяя сделать вдох и ограничивая восприятие, заменив некрасивую, местами даже жестокую реальность иллюзией. Но возраст помогает найти некоторые ответы, разобраться в том, что для детской наивности кажется странным и непонятным, например, в более глубоких чувствах. Для Кристины всё теперь слишком запутано и сложно. Итан стал для неё кем-то совершенно особенным, причиной тёмных, но таких мучительно волнующих желаний, из-за которых собственные мысли кажутся тюрьмой. Он будто в равной степени олицетворяет её прекрасные мечты и самые отвратительные кошмары. Это трудно в полной мере осознать и было почти невозможно принять как данность, смириться, перестать себе лгать. Понимание не принесло покоя, но то, что казалось диким, неправильным, даже омерзительным, теперь ощущается по-другому. Эта привязанность травит душу, заставляя рыдать по ночам от тоски, без возможности как-то иначе заглушить давящую боль, затянутую петлёй колючей проволоки вокруг тонкой шеи. Принять свою влюблённость и поверить в неё оказалось даже в половину не так страшно, как осознать бессилие, абсолютную невозможность что-либо исправить, и отсутствие надежды на хоть сколько-то счастливый финал для этих чувств. Ощутив на губах уже такой до боли знакомый солёный привкус, девушка тихо всхлипывает. Слёзы неприятно обжигают глаза. Хочется скорее стереть их, перестать жалеть себя и сказать решительное «хватит», заставляя наконец повзрослеть. — Ненавижу. — Звучит лишь одно единственное слово, как признание поражения в заведомо проигрышной ситуации. Кристина не знает, кому оно адресовано. Это не имеет значения. Девушка едва заметно шевелит губами, задавая в пустоту немой вопрос «почему?», и сжимает кулаки, больно впиваясь ногтями в кожу. Физическая боль ненадолго заглушает собой внутреннюю, и это помогает справиться с медленно подступающей истерикой, которая уже неприятно царапает горло изнутри, из-за чего хочется вцепиться в него, сомкнув пальцы на артерии. Где-то глубоко в подсознании Крис понимает, что слишком драматизирует. Всё обязательно пройдёт, утихнет, больше не будет терзать и мучить. Боль не остаётся с ней навечно. Девушка ещё совсем юная, ей свойственно ошибаться, поддаваться эмоциям и влюбляться, теряя саму себя в этих чувствах. Подростки склонны к, порой, излишней экспрессивности, ведь мир вокруг для них ещё не утратил своих красок. Генри ведёт себя нетипично. Он нервничает, отвлекается и не может сосредоточиться. Итан старательно игнорирует его отсутствие вовлечённости, но через пару часов рассеянность писателя начинает раздражать. Последние крупицы и без того шаткого терпения заканчиваются на пролитом бокале с вином, неудачно выскользнувшем из рук Генри прямо на стол. — Объяснишь, что тебя так сильно беспокоит? — Вампир говорит спокойно, поднявшись и оценив взглядом ущерб, нанесённый книге, нескольким рукописным заметкам и рукавам своего дорогого костюма. Едва заметно хмурится, мысленно подмечая, что страницы, частично окрасившиеся в красный, более не пострадали, и чернила лишь немного потеряли чёткость контура, а вот пиджак придётся выбросить, эту ткань оказалось весьма легко испортить. Князь, привыкший сохранять хладнокровие даже в самых стрессовых ситуациях, выглядит отстранённым и почти безразличным, его совершенно точно не беспокоит столь незначительная проблема. Чего нельзя сказать о суетящемся Генри. Он тихо бормочет что-то невнятное, нервно извиняется, подняв со стола чудом не разбившееся стекло. — Это всё из-за Кристины. — Писатель тяжело вздыхает, аккуратно поставив бокал рядом с мокрыми страницами блокнота. Смотрит на свои подрагивающие пальцы и почему-то совсем печально улыбается. Итан не перебивает, знает, что Генри продолжит говорить. Он часто делает такие паузы, если рассказывает о чём-то по-настоящему личном. Подумав ещё мгновение, поворачивается к вампиру и слегка небрежно проводит рукой по своим волосам, физически стараясь выбросить из мыслей сомнения: — Ей вот-вот исполнится восемнадцать. Она поступит в колледж и уедет из этого города. Сначала будет приезжать, часто звонить, а потом начнёт лишь изредка навещать по праздникам. Исчезнет из моей жизни, как и её мать, — писатель поднимает голову, встряхиваясь, — и я понимаю, что так должно быть. Крис нужно обрести себя, начать собственный путь, просто… она выросла слишком быстро. Генри замолкает, в конце концов ему больше и нечего сказать. Итан, возможно, хотел бы его поддержать, произнести что-то действительно искреннее, необходимое для утешения, но Князь не сумел подобрать нужные слова, ведь никогда и никого так не любил. Семейные узы, связывающие родителя и ребёнка, остаются для него неразрешённой загадкой. — Забудь, я просто старею. — Голос Генри звучит совершенно бесцветно, а сам он становится лишь более угрюмым. На уровне ощущений Итан неожиданно чувствует, как в этот момент в писателе будто что-то надломилось, откололся очень важный кусочек той части души, что отвечает за человечность и любовь. — Не буду лгать, что понимаю. Меня окружают в основном бессмертные, за плечами которых уже не один десяток лет, — вампир кажется почти участливым, подходит к писателю и останавливается по правую сторону от него, оперевшись на стол, — взросление и смерть для людей неизбежны. И твоя дочь не исключение, она не будет непослушным ребёнком вечно. — Ты ведь в курсе, что нам не нравится, когда напоминают о конечности жизни и её неминуемом стремлении в пустоту? Итан едва заметно улыбается, и Генри отчётливо слышит его короткий несдержанный смешок. Наверное, прислушиваться к окружающей тишине уже вошло в некоторую привычку. Иногда вампир говорил слишком тихо, казалось бы, сам с собой, и писателю действительно приходилось напрягать слух, стараясь понять в неразборчивом шёпоте хоть что-то конкретное. — Моё предложение ещё в силе. — Буднично и даже немного меланхолично произносит Князь. — Ты знаешь ответ. Жить вечно - это самоубийство. Человеческая жизнь уникальна тем, что имеет логическое завершение, а не бесконечные скитания среди руин истории. Ни конца, ни начала. Абсолютное ничего. Ни муки, столь ярко описываемой в книгах, ни восторга, воспеваемого в подростковом кино. А поживёшь подольше и можешь стать бесчувственным, эгоистичным негодяем, в котором умерли все эмоции. Кем-то вроде тебя. В этот раз Итан даже не пытается скрыть ухмылку и тихий звук собственного смеха. Он знает многих людей, мечтающих о бессмертии, тех, кто желает стать более совершенной версией себя и готов заплатить за это любую, даже самую невозможно высокую цену. Как правило, они работают на вампиров, надеясь, что их однажды обратят. Одних влечёт сила, других - вечная молодость и красота, а третьих слишком сильно тяготит страх смерти. Но вечная жизнь, к своему огромному сожалению - это вовсе не бессмертие. И демона можно убить, если знать, какие средства для этого использовать. Итан молчаливой тенью подходит к окну, приоткрывает его и вынимает из внутреннего кармана пиджака начатую пачку сигарет. Делает затяжку, всматриваясь в ночное небо и будто стараясь разглядеть в нём что-то, ве́домое лишь его беспокойной душе. Едкий дым заполняет лёгкие, не причиняя вреда тому, чьи клетки быстро регенерируют. Раньше вампир не курил. Приобрёл эту необычную для себя привычку не так давно, и, разумеется, она отличается от человеческой зависимости. Мужчина может бросить, не испытав при этом ни малейшей сложности, но зачем ему это делать? Удивительно, но никотин почему-то успокаивает, помогает привести в порядок мысли и вернуть им хладнокровную расчётливость. Когда-то так мог подействовать и алкоголь, однако со временем даже хорошее, выдержанное вино надоедает. Терпкий и обжигающий вкус пропадает у бренди, виски, абсента, всего, что имеет градус, особенно когда разум не способен опьянеть. Себе бывает трудно в этом признаться, но иногда Князю хочется забыться, и в эти ничтожно редкие минуты слабости, он невольно скучает по несовершенной человеческой физиологии. Неожиданно сильный порыв ветра проникает через приоткрытое окно, и, ощутив тошнотворный запах дыма, Генри сухо кашляет, поспешно отходя в сторону, ближе к дальней стене кабинета. Итан, докурив, тушит сигарету и выбрасывает окурок в пепельницу, ранее заботливо поставленную писателем на подоконник. Теперь внешнее непоколебимое безразличие вампира выглядит почти апатичным. — Бросай эту привычку, иначе в следующий раз выгоню на крыльцо, — Генри демонстративно скрещивает руки на груди и выпрямляется, — ты ведь не испытываешь неконтролируемой потребности в никотине, так что, думаю, в состоянии не курить хотя бы в моём присутствии. Не проронив ни слова, Князь лишь пожимает плечами, взглянув на писателя едва ли не снисходительно, и отмахнувшись от его слов, как от чего-то незначительного. Итан всегда был раздражающе высокомерным, Генри привык, даже по-своему привязался к этому знакомому проявлению вампирского снобизма. Пожалуй, он придаёт надменному Князю хоть и своеобразный, но неповторимый шарм. Телефонный звонок отвлекает, помогает немного лучше начать контролировать собственные сбивчивые эмоции. Кристина отвечает, стараясь говорить медленнее и тише, чтобы голосом не выдать дрожь. В такое позднее время ей звонят обычно друзья с предложением куда-то поехать, отвлечься и отдохнуть. Не самый плохой способ развеять тоску и, возможно, даже расслабиться, выпив чего-нибудь покрепче. — В общем, собираемся у Глории. Вечеринка у бассейна, всё такое. Ждём и тебя… — в динамике телефона слышится смех, — если, конечно, отпросишься у своего папы. Крис, однако, совсем не смешно. Друзья часто подшучивают над ней из-за многочисленных отцовских запретов, невозможности получить от него разрешение на что-то столь банальное, как прогулки допоздна. А если речь заходит о ночных вечеринках, то даже говорить о них - табу. Страх можно понять, он совершенно точно небезоснователен. Но разве от этого жить, заключая себя в рамки, становится проще? Улицы крупного мегаполиса, по ночам утопающие в грязном неоне, становятся искажённой проекцией самих себя. В этих незамысловатых декорациях на основную сцену выходят вовсе не люди, а настоящие, совсем не библейские демоны, хищники. Пожалуй, именно их Генри опасается больше всего. Он доверяет дочери, безусловно, но у той, кажется, будто исчезает чувство страха, когда ситуация касается вампиров. Писатель множество раз тщетно пытался привить Кристине недоверие к ним, воспитать осмотрительность, опасливое беспокойство, но ничего так и не вышло. Объяснял, что чудовищ нужно избегать, а не добровольно подходить к ним, надеясь на снисхождение. Но у дочери всегда был один ответ на любые рациональные доводы, одно единственное имя: Итан Вуд. И Генри злился ещё сильнее. *** — Они вовсе не такие благородные как ты думаешь! Обычные люди, которым удалось стать бессмертными. С теми же мыслями, недостатками, желаниями, но только возведёнными в абсолют! Неужели ты не понимаешь?! — Писатель срывается на крик, не дождавшись какой-то внятной реакции на свои слова. Дочь в ответ лишь недовольно цокает языком и отворачивается к окну. Ей не хочется продолжать этот бессмысленный цикличный диалог, он всё равно не приведёт к тому результату, который бы устроил обоих. Но Генри иного мнения. Кристина вздрагивает, испугавшись, когда отец гневно стучит кулаком по столу. — Да что ты творишь?! — Девушка неосознанно отходит в сторону. Её голос неровный, поднимается на один тон выше на последнем слове. Генри редко злится настолько сильно, в основном старается держать себя в руках, оставаясь спокойным. Но иногда и его терпения не хватает, из-за чего эмоции всё же берут верх. Мужчина выдыхает, закрывает глаза. Он и сам понимает, что перегнул палку, но ведь речь идёт о его дочери. Она самое дорогое, что осталось в жизни писателя. — Извини, — говорит Генри уже спокойнее, но мрачнее, — тебе правда стоит быть осторожнее. Прояви хоть немного благоразумия и посмотри правде в глаза. Итан далеко не святой, уж поверь мне. Ты ничего не знаешь ни о нём, ни о других… вампирах. Пожалуйста, только не делай глупостей. После этих слов Генри выходит из комнаты, оставляя Кристину наедине с её мыслями. Он надеется, что дочь хотя бы немного задумается над его словами. *** — Крис, так нам тебя ждать? — Чужой голос из динамика возвращает девушку в реальность, и лёгкая растерянность, вызванная воспоминанием о разговоре с отцом, рассеивается. Кристина думает всего секунду и соглашается, ей необходимо отвлечься, чтобы хоть немного привести в порядок сумбурные мысли и чувства, сбивающие с толку. Из телефона доносится весёлый смех и какие-то невнятные радостные крики на заднем фоне, а затем разговор прерывается. Крис встряхивает головой и, отвернувшись от окна, быстро подходит к зеркалу. Что ж, выходить в таком виде из дома, пожалуй, действительно не стоит. Волосы растрёпаны, оставшийся макияж смазан из-за слёз, глаза опухли. Девушка берёт с полки косметичку и, изучив собственное отражение ещё на протяжении минуты, решает всё же привести себя в порядок, придав лицу хотя бы не такой болезненный вид. На сборы уходит около получаса. Крис успевает нанести лёгкий макияж и распустить вьющиеся волосы, которые теперь прикрывают обнажённые плечи. Перед выходом из комнаты снова смотрит в зеркало, визуально оценив торопливо собранный окончательный образ. Выдыхает, стараясь найти в мыслях всего несколько логичных аргументов, способных убедить Генри отпустить девушку повидаться с друзьями так поздно вечером. Кристина неспешно спускается со второго этажа, но на мгновение задерживается на лестнице. Из кабинета отца отчётливо слышатся приглушённые голоса. Борясь с этим назойливым, почти физически ощущаемым любопытством подслушать чужой разговор, девушка останавливается у двери и, собрав воедино всю свою решимость, стучит. — Не отвлекаю? — Спрашивает она, заглянув внутрь. — Подожди минутку, Крис, — после этих слов Генри вновь обращается к вампиру, стоящему у окна, — а я тебе повторяю, в этом доме ты курить больше не будешь. Мне надоело выкашливать собственные лёгкие, а потом ещё проветривать несколько часов этот чёртов кабинет, избавляясь от дыма. — Может со здоровьем проблема, если кашель замучил? — Вопрос звучит спокойно, даже серьёзно, но Итана выдаёт едва заметная усмешка на тонких губах. Для него ситуация выглядит скорее комичной, в то время как Генри действительно злится. Впрочем, а кому может понравиться намеренная провокация? Писатель хочет ответить чем-то колким, неприятным, но по итогу лишь раздражённо бормочет какое-то неразборчивое ругательство. Затем вспоминает о дочери и оборачивается к ней. — Вы сейчас выглядите как ссорящиеся супруги. — Кристина, до этого лишь молча наблюдающая за происходящим, смеётся. И из-за этого Генри злится лишь сильнее, хотя с настоящим гневом у этого чувства не слишком много общего. Оно напоминает возмущение, но в более положительном его проявлении. — Глупости, он не в моём вкусе. — Будничным тоном произносит Генри, махнув рукой в сторону вампира. Итан, будто слегка уязвлённый этими словами, отвечает почти мгновенно: — Ну извини. Я, знаешь ли, тоже предпочту кого-то помоложе. — В твоём случае это жуть как иронично. Напомни, пожалуйста, сколько тебе лет? — Я вампир, возраст для меня - всего лишь очередная цифра. Этот странный, но определённо забавный в своём содержании спор длится ещё некоторое время, но Кристина торопится, если уже не опаздывает. Выбрав наиболее подходящий момент, она ловко вклинивается в диалог с просьбой отпустить её к друзьям. Девушка старается, чтобы голос звучал убедительно, собирается озвучить ранее выдуманные причины и в этот раз всё же настоять на своём, но отец неожиданно соглашается без уговоров, хотя и ставит условие, что Крис не напьётся и не придёт домой под утро. Разумеется, так оно и будет. Генри молчит ещё немного, словно раздумывая над чем-то, и после нерешительно спрашивает: — И ещё, дорогая, ты не могла бы мне привезти одну вещь? Писатель, не озвучивая вслух упрёк, но явно подразумевая его в красноречивом взгляде, смотрит в сторону Итана, затем снова на дочь. Сообщает о том, что ему нужна книга, и нужна она действительно очень срочно, поэтому до завтра дело подождать не может. Кристине необходимо лишь забрать её, а потом уже идти туда, куда собиралась изначально. Эта книга не имеет отношение к расшифровке, с которой он помогает Князю, но она нужна лично Генри, чтобы закончить рукопись и завтра сдать черновик редактору. Установленный срок был пропущен ещё неделю назад, и лишний день может стоить писателю карьеры. — А тебя не пугает, что я так поздно вечером окажусь один на один с вампиром? — Девушка иронизирует, задавая вопрос наиграно саркастичным тоном, и Генри понимает почему. Это упрёк в его сторону. Однако он верит Итану, как бы парадоксально это не звучало даже в собственных мыслях. Вампир не тронет Кристину и не причинит ей вреда. У писателя было достаточно времени убедиться в том, что Князь относится к его дочери как-то по-особенному лояльно. Это никогда не казалось странным, ведь девочка росла у него на глазах, и Итан мог неожиданно привязаться к ней как к племяннице, крестнице, возможно, как к дочери, которой у него нет… но сейчас, всего на одно короткое мгновение Генри вдруг ощущает, будто упустил что-то важное. Нечёткая и туманная нить догадки ускользает от восприятия так быстро, что писатель не успевает осознать её. Пожалуй, он куда охотнее отпустит дочь вместе с Итаном, нежели совсем одну.